О целебных свойствах минеральных вод и жизненных хитросплетениях

***

      Волкова пригласили в кабинет, и Игорь остался в коридоре один. Бетонные стены и пол с вкраплениями, которые Гром в детстве сравнивал с кусками жира в колбасе, — отец тогда ещё долго смеялся после его слов, — длинные прямоугольные лампы, подрагивающие, с «больничным» светом, как в лечебнице у Рубинштейна… Воспоминания о ней, находившиеся так глубоко в памяти, что не достать, неожиданно на мгновение показались на поверхности, пустив по телу холодок, и сразу же снова сгинули в пучине. Игорь стал перебирать справки в попытке отвлечься и чем-то занять дрогнувшие руки. Анализы-анализы-анализы, рентген, флюрография — столько сложностей, чтобы разрешили пить по кислородному коктейлю в день, — рецепт на нейролептики и всё прилагающееся, терапевт не найдёт там только пары выписок из психушки: несмотря на все уколы совести, Гром после завтрака лично вырвал их из карты и спрятал в один из ящиков тумбочки. Ему самому было тошно на них смотреть, а показывать и отвечать на вопросы — тем более. Спросят — выкрутится как-нибудь… — Заходите! Вы меня слышите? Заходите!       Игорь поднял голову. Дверь кабинета перед ним оказалась открытой и из неё выглядывало недовольное лицо терапевта — невысокой женщины в возрасте с очками на носу и устало-скучающим взглядом, по которому сразу становилось понятно, что в этой жизни она видела всё. — Проходим, молодой человек, не задерживаемся, — чуть тише сказала она, заметив, что на неё наконец обратили внимание.       Гром чуть тряхнул головой, стараясь, чтобы этот жест остался незамеченным, и взглянул в конец коридора: фигура Волкова виднелась уже у поворота к выходу, тот обернулся, снова бросил на него нечитаемый взгляд и скрылся. Как он пропустил его выход из кабинета? Но факт оставался фактом. Игорь тяжело вздохнул, поднялся и позволил лёгкой двери захлопнуться за своей спиной.       Врач сосредоточенно изучала его карту, пока он сам незаметно осматривался по сторонам: снова лампы с неприятным светом, шкафы по стенам, в которых стопками стояли карты в алфавитном порядке, за зарешёченным окном второй день подряд лил почти тропический дождь. — Откуда рецепт? — строго поинтересовалась терапевт, указав на чёртовы нейролептики. — Я… Я лечился и… — Я понимаю, что Вы лечились, но где? Какой у Вас диагноз? Где это написано вообще? — А! — Гром стукнул себя по лбу. — В номере справки остались… Я, в общем, в психиатрической больнице лежал и это… Вот, — он совершенно неожиданно растерялся под уничтожающим, закалённым советскими реалиями взглядом терапевта. — Диагноз какой? — Депрессия… — Тьфу ты, какие все вокруг больные! Депрессия тоже разной бывает, молодой человек. Самолечением не занимаетесь? — она серьёзно посмотрела ему в глаза. — Нет, — честно ответил Игорь, последние три дня он вообще никаким лечением не занимался, потому что решил, что перекаченному отравой организму была необходима передышка. — Я лечился… У доктора Рубинштейна в Снежневской… — Да хоть у Гиппократа! Пока я не увижу выписку, я вам процедуры не пропишу, так и знайте.       Спорить с ней было бесполезно. — Хорошо… Я поищу, — Гром зажмурился и потёр переносицу. — Вот найдёте — и будем разговаривать.       Он вышел из кабинета без понимания того, что с ним сделалось: откуда-то взялось смятение, мысли ускользали, а грань между ними и реальностью стёрлась настолько, что Игорь не замечал, как переходил из одного в другое. Перед тем как достать ненавистные справки и вернуться с ними в кабинет, он полчаса мерил шагами номер, о чём-то напряжённо думая. Правда, через двадцать минут уже не помнил, о чём. — Другое дело, — удовлетворённо проговорила терапевт, принимая бумаги. — Вы их что, из карты вырывали?       Гром ничего не ответил, глядя в одну точку у себя под ногами, но на этот раз не потому, что не услышал, а потому что ему нечего было сказать, кроме нелепых детских оправданий. К счастью, обошлось без дальнейших расспросов. — Жалобы какие-то появились за недавнее время? — Нет, — Игорь сделал каменное лицо, когда в желудке, столько времени не получавшем пищи в нормальных количествах, запели киты. — Не нравитесь Вы мне, молодой человек, — врач пристально оглядела его, — я Вас сейчас осмотрю, завтра утром кровь сдадите, посмотрим, что там по эндокринному профилю… В любом случае, с дыханием и кровообращением у Вас всё более или менее… с такими препаратами, которые Вы пьёте, назначать лечебные процедуры смысла нет, значит, будут профилактические. Вы меня слышите? — Угу. — Значит так, коктейльчики кислородные попьёте — по одному день… «Ну наконец-то!» — подумал Гром. — Ванны хвойно-жемчужные расслабляющие попринимаете и на массаж сходите. Лечебную физкультуру прописывать не буду, но у нас спортзал есть, там, значит, потренируетесь… — она в задумчивости запустила руку в короткие, жёсткие из-за светлого окрашивания волосы. — И психотерапевт у нас хороший есть… значит, восемь сеансов. — Зачем? У меня в Петербурге терапевт! — попытался откреститься бывший полицейский.       На него строго посмотрели через очки. — Молодой человек, с Вашим букетом, — она потрясла перед ним справками, — Вам каждый день к нему ходить, я и так самый минимум поставила. Первый сеанс завтра, будьте добры прийти. И направление на кровь, — она протянула ему жёлтый листок из вторсырья. — Спасибо… Я могу идти? — Сидите уже! Дайте я Вас осмотрю.       Гром вышел из кабинета только после того, как биение его сердца прослушали с трёх разных ракурсов, заставили тронуть кончик носа с закрытыми глазами, настучали по коленям и выдали рекомендации по минеральной воде. Пытка закончилась, и он почувствовал, что заслужил немного отдохнуть; от его прежней «неутомимости», часто отмечаемой начальством в период службы, мало что осталось: моральные силы закончились после разговора с врачом, физические просто решили покинуть тело за компанию. Лёжа на незастеленной кровати, вытянув руки с зажатым между пальцами направлением к психотерапевту и пристально в него вглядываясь, он слушал дождь за окном. Приятный белый шум убаюкивал, и Игорь, сам того не заметив, задремал, уронив руки на грудь.       Проснулся он в час и ещё некоторое время просидел на кровати, вспоминая, почему он рад этому времени. После обстоятельного разбирательства выяснилось, что, по словам врача, с часа на первом этаже начинали разливать кислородный коктейль. Потягивая сладкую пену из маленького стаканчика — Гром носил бы с собой пивную кружку, но даже такую на вид безобидную жижу наливали только по рецепту и в мизерных количествах, — он сидел на мягком диванчике и пытался хоть как-то распланировать остаток дня, чтобы не проспать его в номере, а потом мучиться бессонницей всю ночь. Надо бы сходить на массаж, можно книгу какую-нибудь почитать, тёте Лене позвонить… нет, он ещё ничего не добился, а она ведь расспрашивать станет, коротким «всё хорошо», как с Димой — и то с трудом, — не отделаешься, а врать ей — врать самому себе. Игорь задумался так крепко, что даже не почувствовал на себе чужой взгляд.

***

      Олег стоял за колонной, оставаясь вне поля зрения Грома, и наблюдал, как последний, осушив свой стакан, вертел его в руках, глядя куда-то сквозь тонкий пластик. В таком же состоянии Волков застал его, когда вышел из кабинета терапевта: после предложенного перемирия, он был готов к чему угодно, но не к тому, что Гром даже головы на него не поднимет, гипнотизируя бетон у себя под ногами. С их последней встречи он сильно изменился: будто возмужал и состарился одновременно, мог придавить к земле одним взглядом, тяжёлым, как гранитная плита. Но, если поразмыслить, все эти метаморфозы были вполне объяснимы тем, через что пришлось пройти этому человеку. Остаться прежним после Венеции мог разве что… Разумовский. Однако, даже после всего, что выпало на его долю, Гром просыпается по утрам, куда-то идёт, о чём-то думает, что-то делает, — кислородный коктейль, вон, пьёт. И Волков поймал себя на мысли, что не понимает его: не понимает, зачем бывший полицейский пытается пережить тот кошмар. Случись что с Серым — Олег прикончил бы убийцу, а затем — себя. А этот человек мало того, что продолжает жить, но, по рассказу Сергея после Сибири, отказался от своей мести, и Волков, раз заглянув ему в глаза, никогда не смог бы назвать его слабым или малодушным.       Наёмник вновь перевёл взгляд на скрючившуюся на диване фигуру со смятым стаканом в руках: та поднялась и побрела к лестнице на второй этаж. Выбросив остатки той бурды, что осталась от осевшей пены коктейля, Олег вышел на улицу под нависавший балкон второго этажа, где укрылся от дождя и закурил. От сырости начало ныть некогда простреленное плечо: ему было невдомёк, что связывало эту капризную часть тела и погоду на улице, но тянуло сильно, а потому пришлось затушить сигарету и плестись в номер за обезболивающим.       Остаток дня он провёл, не находя себе места: сходил на процедуры, а после бродил по номеру, как загнанный в клетку зверь, ведя мысленный диалог с Сергеем — нет, не Серым, с которым они прошли огонь и воду, школу и приют: с ним они бы поняли друг друга без слов, а с тем, к кому Волкову предстояло вернуться по истечении неопределённого срока, который он собирался провести на минеральных водах — обратного билета у него не было. В конечном счёте они поругались. Опять. Не по-настоящему, конечно, всего лишь у Олега в голове, но это был уже третий такой «разговор», и он кончался тем же самым, что и все остальные, стоило ему начать излагать свои вольнодумные мысли, накопившиеся со времён Венеции. Каким бы стратегом ни был Волков, сложно маневрировать, когда уступать уже почти нечего. Он всегда был перестраховщиком, но сейчас в отношениях с Разумовским ему приходилось учиться думать не на два, а на три шага вперёд. На обеде и ужине Олег незаметно наблюдал за Громом, который, съев гарнир и залпом выпив компот, поспешно заворачивал мясо в салфетку и уходил. Ночью ему удалось заснуть и даже проспать до утра, перед тем как в теле начались фантомные боли.

***

      Новый день был хорош хотя бы потому, что дождь наконец перестал. Впрочем, Игорю казалось, что более или менее наладившаяся погода была единственным его преимуществом перед двумя предыдущими. Солнце не показывалось, и город неожиданно оказался заполнен туманом.       Сегодня должен был состояться его первый сеанс с психотерапевтом, однако ещё вчера Гром знал, что никуда не пойдёт. Хватит с него. Он и так чувствовал себя неважно: резкий отказ от таблеток, вопреки всем ожиданиям, не помог голове проясниться, а желание есть к нему так и не вернулось. И пусть Игорь, подобно чистокровной дикой лошади, хорошо держал форму и не худел, — возможно, это был просто побочный эффект нейролептиков, — общее недомогание потихоньку давало о себе знать, хотя он и не особенно помнил, каково это, чувствовать себя хорошо. Но бывший полицейский был упрям: заталкивал в себя пищу и не притрагивался к блистерам, спрятанным на дне чемодана. Однако перед завтраком, повинуясь голосу разума, всё-таки сходил и сдал кровь по направлению, выписанному терапевтом.       Туман не спешил рассеиваться. В курортном парке он был везде: заволок собой все просветы между соснами, поглощал тропинку перед идущим и сразу за его спиной, оставляя путнику лишь видимый на два метра вперёд обрубок дорожки, лёг на верхушки деревьев и тяжело навис над долиной роз. Олега все называли везунчиком, вернее «везучим сукиным сыном», но это всё равно. Постепенно он и сам привык считать себя таковым, однако удача явно изменяла ему с самого прибытия в Кисловодск. Вот и сейчас, гуляя по дорожкам между розовыми клумбами и безразлично глядя по сторонам, Волков неожиданно заметил знакомую скорбную фигуру. Гром стоял не шевелясь у розового куста с засохшими и сморщившимися цветами, однако несколько ярко-красных бутонов, указывали на то, что растение ещё не проиграло подступившей осени. Цвет Юле бы понравился: он был совсем как её ногти, губы после поцелуев и волосы… но вот розы она сочла бы слишком банальными: ей больше нравились следственные тайны, а потому Игорь чаще появлялся на свиданиях с папкой, чем с букетом, пусть и говорил всегда, что это последний раз, ему не положено и Пчёлкиной не стоит в это лезть. А она лезла, с профессионализмом и смекалкой, но лезла, и он подчас делился с ней материалами, лишь бы уберечь, лишь бы обезопасить её расследование, делая вид, что поддаётся нежно-лукавому взгляду карих глаз… пусть он тоже был одной из причин. И не уберёг. Вдох-выдох, вдох-выдох. — Извините, как пройти к выходу? — раздалось за его спиной.       Этот голос, а точнее, надсадный хрип, спутать было невозможно. — Как зашёл, так и выйдешь, — Гром резко обернулся, сжав кулаки.       Воцарилось напряжённое молчание. В голове Олега кричал голос Разумовского: «Что ты делаешь? Зачем? К чему это приведёт? Ты хоть подумал?» — но Волков пытался его не слушать. — И всё же? — он выгнул бровь, испытующе глядя на собеседника. — Вот по этой центральной аллее и до конца, — выплюнул бывший полицейский, — доволен? — А что, ещё и проводить можешь? «До ближайшего участка,» — подумал Гром и едва сдержался, чтобы не произнести этого вслух: незачем делать отношения с профессиональным убийцей ещё хуже, чем они есть. — Нам не по пути. — Как хочешь, — наёмник развернулся и зашагал в противоположную от указанной Игорем аллеи сторону, — если так нравится зависать и искать её во всём, что видишь... — он не дурак, да и яркие, прямо как эти бутоны, волосы отважной журналистки не раз мелькали и в его кошмарах.       Гром не сразу понял его слова, но когда до него дошёл их смысл, то он бросился вслед за Волковым и схватил того за лацканы плаща. — Если… — говорил он, тяжело дыша, — ты посмеешь сказать про неё ещё хоть слово… я… я за себя не отвечаю! И мне плевать, что со мной станет..! Что со мной сдела… — Мне тоже, — прошипел Олег, вырываясь из железной хватки бывшего полицейского, — мне тоже плевать, что со мной станет, — повторил он, будто пытаясь убедить в этом самого себя.       Помолчали. — Я… перегнул, — наконец едва слышно выдохнул Волков, — но если ты думаешь, что после… после всего, что было, тяжело только тебе, то ты ошибаешься. — Да ну?! Будь у тебя проблемы, ты бы не вытащил Его снова и не… — Не болтай, о чём не знаешь, — прервал его Олег.       Они шли рядом по узкой дорожке из гравия, по обеим сторонам которой сплошной зелёной стеной возвышались кипарисы и туи, вглубь парка. Игорь упрямо молчал, хмуро смотрел вдаль и избегал взглядов своего собеседника. — Почему Кисловодск? — наконец спросил наёмник.       Тишина была если не гнетущей, то скорбной, и действовала подавляюще. — Куда путёвку дали — туда и поехал. А ты? Ты ж трагически погиб, разве нет? Или тебя второй круг уже мотать отправили? Реинкарнация сработала? Тогда ты скорее вот этим должен был стать, — Гром указал на камень, который всё это время пинал перед собой, и особенно сильным пинком отправил его куда-то в заросли густой туи. — Может и так… умрём — увидим.       Игорь хмыкнул и сразу же укорил себя за то, что чуть расслабился в компании наёмника. — Пюре в столовой дерьмовое, — неожиданно глубокомысленно выдал Волков. — Пф, сразу видно: не бывал человек в полицейской академии, — возразил Игорь. — Думаешь, нас в армии лучше кормили? В пустыне с картошкой и так хреново, так она ещё и сохнет по дороге… — Ммм... А я когда служил — меня в Курскую область, короче, отправили… Так вот, у них там чернозёму… завались, и картошка такая крупная-крупная, — Гром сжал свой немаленький кулак, чтобы показать размер, Олег чуть напрягся, но виду не подал, — крахмалистая, пюре мы готовили просто зашибись! А сейчас… да и хрен с ней! Всё равно в рот ничего взять не могу, — он сам испугался своей эмоциональной откровенности и мгновенно сделался мрачнее и задумчивее прежнего.       Огляделся по сторонам и остановился. — Мне туда, — хмуро проговорил Гром и указал на тропинку, извивавшуюся вверх по холму. — А мне туда, — Волков кивнул в сторону дорожки, которая в конечном счёте должна была вывести его прямиком к санаторию.       Скованно кивнув и не проронив больше ни слова, первый начал свой подъём, а второй продолжил намеченный путь.

***

      В трансактном анализе личность, вне зависимости от возраста, рассматривается как совокупность трёх состояний её «Я»: ребёнок, взрослый и родитель. И если с первыми двумя у Олега было всё более или менее, то вместо родителя у него был «встроенный» Серый, который всегда казался старше и умнее своих лет, а потому Волков предпочитал прислушиваться к нему, нежели к сомнительной морали нянечек и воспитательниц из детдома, школьных учительниц или армейского старшины. И вот сейчас «внутренний Разумовский» строго отчитывал его за то, что он сам пошёл на сближение с врагом, всё ещё несущим потенциальную угрозу, что говорил с ним, позволил себе им интересоваться. А вот «Взрослый Олег» ни о чем не жалел: кажется, впервые за долгое время он почувствовал в себе что-то после разговора с другим человеком — то было подобие торжества, ведь он смог разговорить Грома и на мгновение вызвать у него эмоцию, далёкую от враждебности. А значит, раз он может чувствовать и вызывать чувства — внутри Олег ещё не мёртв: он либо просто в коме, либо спит где-то глубоко в своём физическом теле, где из простреленных дырок на него капает, как с подтекающего потолка. И Гром, кажется, тоже жив…  Значило ли это, что они могли бы разбудить друг друга? Волков не знал, но чувствовать, как приятно распирает в груди, и слушать свои мысли, отвлечённые от рыжих волос, морских глаз и их обладателя, ему определённо нравилось.

«Я свободен, словно птица в небесах, Я свободен, я забыл, что значит страх, Я свободен с диким ветром наравне, Я свободен не наяву, а лишь во сне…»

      Игорь шёл всё вверх и вверх, на каждом шагу проклиная себя. Как. Он. Мог. Предать. Память. Юли? Говорить с одним из её убийц? Рассказывать ему о том, какую картошку, чёрт бы её побрал, он едал в Курске? Ему становилось противно от самого себя, потому что вместе со стыдом он испытывал странное воодушевление: будто что-то наполнило доселе пустовавшую грудную клетку — и от этого ему было и хуже, и лучше одновременно. Благо подъём закончился довольно быстро, и перед Громом из тумана выступили очертания павильона физкультуры, переключая мысли бывшего полицейского на другой предмет, ради которого, он, собственно, и пришёл сюда. Нельзя было сказать наверняка, встретит ли он сегодня того волкоподобного пса, но от мяса в карманах, складируемого в холодильнике после каждого обеда и ужина, всё равно следовало избавиться — не нести же его обратно в санаторий. Разворачивая последнюю салфетку, он услышал звук прерывистого собачьего дыхания: бесшумно ступая в плотном тумане, пёс подошёл уже очень близко. Игорь медленно развернулся к нему, всё ещё сидя на корточках, и с облегчением обнаружил своего мохнатого чёрного знакомца. Так они и застыли, глядя друг на друга. Наконец, собака обошла его и приблизилась к оставленному угощению. Гром осторожно поднялся и отошёл на несколько шагов, чтобы не нервировать дорвавшееся до пищи животное. — У меня ведь в Питере пёс, — неожиданно решил поделиться он, — точнее не у меня… у Димы. Мне кажется, я о тебе забочусь лучше, чем о нём… Уже несколько раз думал о тебе, а о нём только сейчас вспомнил, представляешь? — бывший полицейский хмыкнул. — Что ж я за человек такой..?       Пёс коротко глянул на него и продолжил есть. Понаблюдав за ним ещё с минуту, Игорь ушёл. Он вышел туда же, где оказался и в день своего приезда, — между каменными обломками, откуда обычно открывался вид на парк. Теперь же бугрисные верхушки деревьев, с высоты похожие на диковинный мох, поглотил туман, будто этого места и не было никогда, будто Грому всё привиделось: и собака, и розы, и разговор с Волковым — вот бы это действительно было так… Вместе с парком туман стёр все напоминания о городе — даже свет колоннады не мог его пробить. Такой же туман заволакивал и отдельные участки игоревой памяти, сколько бы он ни силился вспомнить хотя бы больницу — перед глазами расстилалась белая пелена и в черепной коробке становилось настолько пусто и легко, что он пугался этого ощущения. На самом деле он давно заметил, что все его воспоминания — одни и те же: те же лица, жесты, события, слова, идеально отполированные памятью — он каждый раз переживал их, как день сурка, а остальное будто оставалось за кадром даже после сотен попыток вспомнить, за закрытыми внутренними дверями с потерянным ключом. Лишь иногда они открывались сами, и из них перед внутренним взором сквозняком проносились забытые образы и мысли, для того чтобы вновь исчезнуть через полчаса или полироваться, оказавшись в замкнутом кругу сознания. Вот и сегодня, после слов о пюре, вспомнилось что-то из армии: послышалось «Ать-два!», громкий смех и лица товарищей, а за ними последовала и картошка, и катание на тракторе по холмам, и офицерская дача… И всё оно тепло отозвалась в сереющей душе. Уже на выходе из парка Игорь почувствовал, что воздух в этот день был необычайно свеж…       В номере было темно, и, войдя, он не стал включать свет. Стащил с себя ботинки и куртку и бросился на кровать. Прикрыв глаза и чувствуя, как отпускает напряжённые мышцы, Гром провалялся так минут двадцать. Голова была пустой, никакого жара, никакой лихорадки. Медленно по телу начала расползаться слабость. Неожиданно зазвонил телефон. Не найдя достойных причин проигнорировать вызов, Игорь с тяжёлым сердцем взял трубку, положив говорить бодро и верить в лучшее. «Здорово, Игорёк,» — проговорил Прокопенко. — Здравствуйте, Фёдор Иваны… «Думаешь, это смешно, а, Игорёк? Мы уже всех допрашивали, звонил ты им или нет… Ладно нам с Леной, старикам, хе-хе, но Диме-то? Друг твой как-никак, волнуется же тоже, у нас в свою очередь спрашивает, как ты…» — Фёдор Иваныч, я честно буду звонить! «Будет он звонить! Совсем ты нас забросил… — вздохнул полковник. — За друзей держаться надо, Игорь, вот как мы с твоим отцом… Эх… Всегда вместе были… И теперь и тебе есть кому помочь, и мне сын его отрада… До недавнего времени, по крайней мере. Так вот, держаться и не отпускать! Друзья ведь единственное, что тебя на плаву сейчас держит, а? Я понимаю твоё горе, но… Но толку в протянутой руке, если ты свою в ответ не протянешь? Это Юлька не просила тебя звонить после каждого задания, ведь она сама такая же, как ты, была — всюду нос свой совала, — Гром знал, что Фёдор Иванович осуждал её за это, — но мы-то..! Игорь… Игорёк, ты что, плачешь?» — Нет, — бывший полицейский сглотнул и попытался сказать это, как можно ровнее. «Ну ты чего? Я ж это… того…» «Ну вот, человека до слёз довёл, — заговорила на фоне тётя Лена, — я же говорила тебе: мягче надо, а ты как всегда попёр напролом! Дай мне трубку… Алло, Игорь, это я. Ты уж дядю Федю прости, нервный в последнее время такой!..» «И это всё из-за меня..!» — с горечью подумал Гром. «Хлопот с ним… да ты ж его знаешь. Мы, конечно, не настаиваем, но ты звони иногда, хорошо? Хотя бы раз в два дня или СМСки пиши, а то от тебя три дня ни слуху ни духу, не обессудь уж… Ну да ладно, как ты там?» — Д-да… Нормально всё. «А поподробнее? Может, ты там с дамой какой-нибудь познакомился, и поэтому нам не…» — Тёть Лен! «Всё, молчу-молчу, извини, пожалуйста…» «Ох уж эти женщины, — шутливо проворчал Фёдор Иванович, забирая у жены телефон. — Прости ещё раз, если что… Я это…» — Да нормально всё, Фёдор Иваныч, не переживайте… и за это… и за меня… В общем, вообще. «Как скажешь, как скажешь! Будь здоров, отдохни там за нас всех!» — А… Это, Фёдор Иваныч… — спохватился Гром. — Диме привет, скажите, пусть не зарабатывается слишком… «Эх… Без этого никак, дружочек, на нём ведь теперь весь отдел держится..!» — Всё равно, скажите, чтобы не беспокоился… «Ладно, Игорёчек, скажу! Ну, бывай тогда!» — До свидания…       На другом конце послышались гудки.       Игорь отбросил телефон и закрыл лицо руками. Он старательно тёр глаза, дышал через раз, но ничто не было способно сдержать подступившие к глазам слёзы. Некоторые люди опускаются на дно, чтобы затем от него оттолкнуться, Грому же казалось, что он либо застрял на нём, лёжа среди обломков «прошлой» жизни, либо продолжает падать и никак не может достать — так низко его опустили худшие сыны человечества. Либо просто завис мёртвой точкой в пространстве и не знает, куда двигаться дальше — откладывай любой вектор, какой только заблагорассудится. Только карандаш каждый раз обо что-то ломается, и все попытки тщетны. Мысли вновь были в беспорядке и крутились в голове какими-то обрывками, но влага на щеках и по уголками глаз начинала высыхать. Было стыдно и горько от собственной слабости: сидит, запершись в номере, и сопли пускает. Хотелось провалиться сквозь землю, и постучись кто-нибудь сейчас в его комнату, Гром врезал бы ему или не открыл вовсе, чувствуя полный упадок сил.

«Ночью выйду я на крышу и за тучку ухвачусь, Чтоб не видеть и не слышать, я отсюда улечу…»

      За окном в соседнем отеле по обыкновению шла дискотека, но он не сразу это заметил, а ещё позже его ухо распознало слова знакомой, но давно забытой им песни.

«Может быть всё это нервы, но я этого хочу, Мне пора уже, наверное, обратиться к врачу!»

      А может, попробовать? Ну, сходить к этому местному мозгоправу? Ведь ещё немного и друзья, и чета Прокопенко отвернутся от него, а слабость в теле будет всё расти, если он не начнёт нормально есть через пару дней… Нужно просто взять и пойти… В конце концов, спасение утопающих — дело самих утопающих.