О целебных свойствах минеральных вод и жизненных хитросплетениях

      

***

      Игорь испытал чувство дежавю: в голове неожиданно стало ясно и Гром будто разом протрезвел, прямо как в парке несколько дней тому назад. Хотя скорее не «протрезвел», а осознал, что до того, как теперь сидеть на диване в холле, зачем-то держа в руках пустые пластиковые стаканы из-под кислородного коктейля, они пытались Олег пытался поговорить, а затем они дрались шесть спаррингов подряд, во время которых вместе с кровью по телу расходились волны адреналина, ощущавшиеся остро, ярко, непривычно живо. Одновременно Игорь отчасти не верил, что всё это был он: он дрался с Волковым, он пил с Волковым чёртов кислородный коктейль и позволил тому себя учить. А Волков, между тем, террорист-пособник-Разумовского-Юлин-убийца-искалечивший-Диму — зазвучала в голове заезженная пластинка, которую кто-то — скорее всего, он сам — ставил у него в голове, чтобы отдёрнуть от любой мысли об этом человеке — здесь нечего анализировать, не о чем думать-думать-думать. Однако просто взять и уйти, как тогда в парке, Игорь отчего-то не мог, а потому сидел и смотрел куда-то мимо наёмника — голова неожиданно опустела.       Олег всё понял по тому, как взгляд бывшего полицейского потяжелел, а фигура ссутулилась. Такая перемена почему-то вызвала досаду: спарринг, разговор, кислородный коктейль — всё разом полетело к чертям и перестало иметь значение. Гром снова стал отрешённым и мрачным, вернувшись в ту «свою» реальность, где время если и текло, то с отставанием на несколько лет, а двигателем прогресса выступали какие-то очень запутанные мысли, недоступные таким простым смертным, как Волков. Это раздражало. Хотя Олегу должно было бы быть параллельно, но чужая зацикленность на прошлом, к которому он имел прямое отношение, неожиданно сильно нервировала. Волков себя нервным не считал, но сильнее сжал подлокотник дивана, дабы не посоветовать бывшему полицейскому сделать хлебало попроще. Он, в конце концов, тоже был по уши в дерьме, но… да, оказался на той же отметке жизненного пути — чертова поэтика, — что и Гром. Всё там же, всё с теми же, как говорится. Наверное, он что-то делал не так, но об этом Олег будет думать — точнее, постарается не — позже. Лучшим решением сейчас было уйти первым, что Волков и сделал, сухо простившись.       Гром ещё некоторое время бездумно смотрел ему вслед, а потом поплёлся в стационар. Встать с дивана оказалось сложно, но тем приятнее было улечься на кровать — он даже неосознанно задержал дыхание, чувствуя, как постепенно расслаблялись мышцы. Усталость после тренировки навалилась на него ещё в холле, стоило схлынуть адреналиновым волнам, но сейчас на Игоря будто положили бетонную плиту и поставили слона сверху: казалось, пошевели он рукой — и вместе с остатками сил из тела выйдет дух. Оставалось лежать на боку и гипнотизировать стену напротив, ощущая, как немеют конечности и подмерзают пальцы рук и ног. Странно. Он никогда не чувствовал сквозняка от окна в изголовье. Возможно, на улице сегодня прохладнее обычного. А может, вся кровь прилила к голове, в которой, несмотря на упадок сил, установилось тысячевольтное напряжение, заставлявшее держать глаза открытыми и не дававшее задремать.       Где-то там, у самого потолка — второго неба — серая штукатурка, казавшаяся совсем свежей, пошла трещинами. — Спишь? — раздалось негромко через три койки.       Гром, может, и хотел бы притвориться спящим, чтобы избежать разговора с недавно проснувшимся Иваном, но… ему, в общем-то, было всё равно. — Нет, — отозвался он. — В стену смотришь, что ль? — весело поинтересовался старик. — Смотрю.       Прибавить «задумался, что-то» — губы не разлеплялись, да и в голову пришло только минутой позже. Иван после этого, должно быть, подумал, что их палате самое время присвоить шестой номер. Только лежит рядом с ним не Громов, а просто Гром, но это так, детали. — Ну, смотри… только смотреть не на что: заштукатурили отвратно. Я, вообще, инженер, — сообщил старик, — но в девяностых квартиры отделывал и получал, знаешь ли, больше, чем на заводе. Да ты знаешь, небось… Штукатурил на совесть, а тут будто по обоям прямо мазали: со старым не разобрались, а уже новое ляпают, тьфу!       Слушать чужой голос неожиданно стало невыносимо, Игорь непроизвольно сжался на кровати, будто мог исчезнуть и больше никогда его не слышать. Из себя удалось выдавить только невнятное мычание, которое Иван истолковал по-своему. — Засыпаешь? — спросил он. — Накройся только.       Гром внял его совету: с головой залез под покрывало, оказался в тесном удушливом полумраке, пахшем чем-то сладковатым и пылью, и пролежал так несколько минут. Вдруг, по какой-то неведомой причине, ему показалось, что сверху вот-вот польётся вода, — он забарахтался на кровати, пытаясь выпутаться из душного плена, и сильно заехал пяткой по стене. Секунды, потребовавшиеся для того, чтобы судорожно стянуть ткань с головы, показались вечностью. Такого с ним раньше не случалось, и Игорь, отбросив покрывало на пол, застыл, вдыхая прохладный воздух с лёгкой примесью лекарств. Когда трещины стены напротив перестали расползаться и плыть перед глазами, он перевёл взгляд на пол и обнаружил на нём кусок отвалившейся штукатурки. Сверху, оттуда, где некогда был этот самый кусок, на бывшего майора смотрел лоскут весёлых светло-жёлтых обоев. — Я ж говорил, халтура! — победоносно произнёс Иван.       Игорю нечего было на это ответить. Он чувствовал себя отвратительно уязвимым, а потому поспешил уйти и запереться в своём номере, чтобы хотя бы до обеда пробыть в одиночестве. Стоя под душем, он ощущал, как внутри бушевало нечто, бесконтрольно бившееся о рёбра и заставлявшее сжимать кулаки от бессилия. А когда он вынырнул из потока бессвязных лихорадочных мыслей и ощущений, вода, лившаяся из насадки, и тяжёлый удушливый пар в воздухе показались настолько неприятными, что Гром быстро выбрался из кабинки, отворил дверь ванной с такой поспешностью, словно от этого зависела его жизнь, и оперся на раковину, тяжело дыша. Внутри будто вынули пробку, и буря слилась в воронку, оставив после себя лишь полное изнеможение. Воздух из открытой двери приятно холодил влажную кожу. Игорь пришёл в себя и попытался понять, что с ним только что происходило. Отражение в зеркале тяжело глянуло в ответ и нахмурилось, не спеша давать ответы. Он потянулся открыть кран, и его рука дрогнула, когда о керамику раковины с шумом ударилась струя воды: просто струя воды, матово-белого цвета из-за сильно напора. А какого-то ещё цвета ей быть? Не бордового же — какое-то смутное воспоминание будто пыталось пробить себе дорогу к внутреннему взору, но постоянно ускользало.       Гром плескал себе в лицо холодной водой до тех пор, пока щёки не начало покалывать, а по телу не пробежал озноб. Казалось, внутренняя неясная тревога немного отступила.       Приоткрыв форточку, чтобы легче дышалось, бывший полицейский устроился на кровати: он был уверен, что не заснёт и просто полежит полчаса, приводя в порядок дыхание и мысли. Но созерцание трещин потолка и тихий шелест ветерка за окном убаюкали его, и Игорь провалился в пустую темноту сна.       Он не появился ни на обеде, ни на ужине, а был разбужен только на следующий день медсестрой, которая отчитала его, как ребёнка, за внезапное исчезновение из стационара, из-за чего непутёвого постояльца пришлось разыскивать по камерам, а затем вскрывать номер запасным ключом уборщицы, и повела на завтрак. Молочная лапша мало его вдохновила, поэтому Гром выловил из тарелки только «макароны». На водных процедурах он снова перепугал весь персонал, преспокойно задремав в ванне, большую часть которой заняли его ноги, пока вокруг него и под ним монотонно бурлили трубки, щекоча поясницу. В окно светило солнце и блестело на волночках, поднимаемых пузырями из трубок.       Было даже вполне сносно, пока его не заставили вылезти и снова не отчитали за рассеянность. Вдобавок, неловко вытаскивая ноги из ванны, он умудрился залить пол водой, что настроения никому не улучшило. Собственное тело ощущалось неудобно и неловко.       До обеда он спал без сновидений, но после, ближе к пробуждению, вместе с нараставшим внутри беспокойством, ему приснилось что-то беспорядочное и незапоминающееся. Потом пришлось бежать в магазин за чем-нибудь к чаю — тёть Лена всегда наставляла не ходить в гости с пустом…

***

      А в семь часов у узкого тротуара, прямо напротив калитки, пафосно именуемой входом в санаторий, остановилась чёрная тойота с тонированными стёклами. Игорь, дежуривший у выхода уже минут десять, крепче прижал к себе коробку конфет и с недоверием оглядел машину. Дверь водителя открылась и на землю спрыгнул статный кабардинец, плечистый, чуть выше среднего роста — при необходимости справиться с ним будет непросто. — Игорь Гром? — осведомился он с лёгким акцентом. — Да. — Якуб Дауров, — мужчина протянул руку и крепко пожал ладонь Игоря, — садитесь в машину.       Гром устроился на заднем сиденье за водителем только после того, как убедился, что запомнил номер автомобиля. Якуб бросил на него острый взгляд чёрных глаз, очевидно, не доверяя, но ничего не сказал и завёл двигатель.

***

      В сентябрьских сумерках Олег вышел покурить под нависавший балкон второго этажа. Сегодня было пасмурно, но закатному небу всё же удавалось проглянуть то тут, то там, поэтому рваные края быстро летевших облаков окрашивались в его свете в красновато-розовые оттенки. Однако Волкова больше заинтересовала чёрная тонированная тойота, в которую, предварительно оглядевшись по сторонам, уселся не кто иной как Игорь Гром с коробкой конфет наперевес. Кавказец на водительском сиденье доверия у наёмника не вызвал, наверное, потому, что доверия у Олега не вызывал никто — профдеформация, так сказать. Отметив про себя номер машины, он наблюдал, как та, развернувшись выше по улице, скрылась из вида за кустами, растущими вплотную к забору санатория.

***

      Приготовившись запоминать дорогу, Игорь не ожидал, что они приедут так скоро: по сути, только свернули после памятника Орджоникидзе, проехали центр и вырулили на одну из тихих узких улочек. Оставили машину и поднялись в квартиру, которая встретила их неповторимым букетом ароматов, доносившихся с накрытого стола в кухне-гостиной, куда Якуб и провёл гостя. — Асия сейчас выйдет, — сообщил он и остался стоять, пока Гром, сидя на диванчике у стены, рассматривал убранство комнаты, которое, очевидно, являлось продуктом коллективного творчества, начиная с фиалок на окне и заканчивая пёстрым ковром на стене с пороховницей из коровьего рога и двумя шашками — Игорь надеялся, что принцип чеховского ружья этим вечером не сработает. Хотя кто его знает, что может случиться?       Наконец в дверном проёме появилась Асия Саидовна, ведя за руку маленькую девочку лет четырёх с точно таким же носом, как у мужа. — Игорь, здравствуйте, — женщина чуть улыбнулась и подвела к нему дочь. — Это Кристина. — Здравствуйте, — кивнул Гром.       Кристина Якубовна с серьёзным видом протянула ему маленькую ладошку, и он торжественно пожал её. Периферийным зрением Игорь заметил, как переглянулись родители ребёнка, и поспешил неловко отодвинуться от неё.       Происходящее снова казалось ему странным сном, будто всё это было не с ним и стоит ему ущипнуть себя — комната и малознакомые люди исчезнут, растворятся и сгинут в глубинах памяти. — Я приготовила кое-что из национальной кухни, — прервала затянувшееся молчание хозяйка, — попробуйте. Надеюсь, это понравится Вам больше санаторной еды.       Бывший полицейский оторвал взгляд от стола и кивнул, всё ещё ощущая себя не в своей тарелке. Он поднялся с дивана, чтобы освободить место для Асии Саидовны. — Не стоит, Вы наш гость, — спокойно возразила она. — Гость, не гость, но Вам там с подушками удобнее будет, — в свою очередь упёрся Гром. — Игорь, Асия права, — вмешался Якуб, скрестив руки на груди, — Вы гость — садитесь на диван. — Мне и на стуле хорошо будет, а вот… — Садитесь на диван, — повторил хозяин. — Я на стуле буду, — отрезал гость. — А потом Вы мне доказываете, что Вы совсем не борец! — не выдержала Асия Саидовна и мягко улыбнулась, взглянув на Грома, а затем и на мужа. — Спасибо.       Рядом с ней усадили Кристину, которая держала себя удивительно спокойно и степенно и лишь посматривала вокруг своими тёмно-серыми глазищами. Якуб же не сдвинулся с места и стоял, прислонившись к столешнице. Игорь, должно быть, сделал что-то не так, раз хозяин не сел с ним за стол, и Гром в десятый раз проклял себя за решение приехать сюда. Хотелось малодушно попросить, чтобы ему не морочили голову, отвезли в санаторий и оставили в покое. С кем он только не сидел за столом, — особенно за допросным, — но тогда как-то находились и слова, и силы, и вообще… — У кабардинцев есть традиция: гость обычно ест один и должен сообщить, если хочет, чтобы хозяин разделил с ним трапезу, — пояснила Асия Саидовна, видя его замешательство. — Есть тоже начинают все вместе, а не после хозяина, как это принято у некоторых других народов.       Игорь заторможенно кивнул. — Якуб, садитесь, — обернулся он к хозяину.       От него не укрылось, как тот перехватил взгляд жены где-то над его головой, сверкнул глазами и опустился на стул рядом. — Можете начать с салата или сохты, — подсказала хозяйка.       Определить, что такое сохта, с первого взгляда на стол не удалось, а потому бывший полицейский просто наложил себе немного салата из помидоров и огурцов — такой же делали Прокопенко на повседневной основе, и он был не совсем тем, чего можно было ожидать в гостях, но пряная заправка Игорю понравилась. Он жевал, глядя в тарелку, чувствуя себя абсолютно сытым и абсолютно неуместным за этим столом среди членов чужой ему семьи.       Разговор шёл неспешно, но, к вящему удивлению Грома, клеился. — Я переехала сюда относительно недавно — лет семь назад, — рассказывала Асия Саидовна. — Да, я не местная, но хорошо вписалась: у меня родители из Дагестана, но я родилась уже в Москве. Только закончила Сеченовку, когда у отца открылась астма, и мы уехали подальше, туда, где воздух чище. Как видите, мы не разменивались по мелочам и махнули сразу в Предкавказье. Здесь и познакомились, — она тепло взглянула на Якуба, и в игоревой груди что-то кольнуло. — Там, у гор, в Зольском районе, — поправил её Дауров, — я там работал. В полиции, как сейчас. — На службе познакомились? — хрипло спросил Гром. — Я вот… тоже… — неожиданно прибавил он: воспоминания хлынули совершенно неожиданно, будто двери забытья прорвал мощный поток: картины перед внутренним взором проносились за миллисекунду, двоились, накладывались друг на друга, так что Игорь выпал из реальности, уносимый вспышками образов куда-то очень далеко в прошлое. — Вы встретили важного для Вас человека? — осторожно поинтересовалась психотерапевт.       Смысл её слов дошёл до него далеко не сразу — Гром заторможенно оторвал глаза от тарелки и кивнул. — Не заставляйте меня говорить об этом, — попросил он, нервно дёрнув уголком губ, несмотря на то, что что-то будто бы толкало его рассказать…       Супруги переглянулись. Якуб прочистил горло. — У меня всё тоже могло, там вот, плохо кончиться, — произнёс он и, после длительной паузы, продолжил: — Незадолго до того, как Асия приехала к нам, я посадил… одного балкарца, и его сыновья мстили мне: то машину там это, в участке били окна… — Угу, — кивнул Гром, с усилием концентрируясь на чужих словах. — А потом приехала Асия. В больницу работать, общую для нескольких селений. — Я тогда хотела помогать людям «в поле», так сказать, — добавила психотерапевт, — и поехала добровольцем туда, в Приэльбрусье почти, где мешаются кабардинские и балкарские селения. Родители были заняты переездом, и поэтому не контролировали почти мои перемещения, — она слабо улыбнулась. — И в один прекрасный день мы познакомились, начали общаться и, наверное, в одну из прогулок нас засекли вместе. А через несколько дней меня похитили прямо из больницы.       Якуб закивал её словам, глядя на свои сложенные на коленях руки. — Просто подъехала чёрная лада и… — продолжила хозяйка. — Меня держали два дня в подвале какого-то дома на окраине, не давали есть, пугали даже, я думаю, вы понимаете, чем… хотя здесь такое отношение к женщинам не принято. — И я два дня был… сам не свой, короче, вычислил когда — сразу с группой захвата поехал этих… там вот… — Якуб гневно засверкал глазами, сжав руки в кулаки, но устыдился прямого взгляда жены. — …брать. Посадил их всех! А потом ещё… — Да, а потом тоже трудно было, потому что история про похищение быстро разлетелась, — закончила за него Асия Саидовна. — Здесь такие обычаи, что женщина считается опозоренной, если провела ночь в доме похитителя. И после всего нас приняли… со скрипом. Всем не объяснишь, что похищали меня не ради женитьбы. Мне ещё говорили: бежать надо было до первого рассвета. А куда я побегу, если меня с пистолетами сторожили? — она вздохнула и покачала головой. — Потом я увёз её в город, а сам уволился.       Кристина Якубовна незаметно для всех задремала где-то на середине рассказа и неожиданно привались к плечу матери, потеряв опору во сне. Асия Саидовна положила голову ребёнка на колени и стала нежно перебирать её густые тёмные волосы. — Сложись всё по-другому, ничего из всего, что нам сейчас дорого, не было бы, — хозяйка обвела рукой кухню, накрытый стол, сидящего напротив мужа, взглянувшего на неё, и одарила Игоря проникновенным взглядом своих «фиалковых» глаз, чуть подёрнутых грустью.       Внутри что-то сдавило, сердце билось медленно, но рвано, Грому будто не хватало воздуха, и он затаил дыхание, неотрывно глядя на пальцы, перебиравшие волосы спящей девочки. Всё это походило на какое-то таинство. Атмосфера в небольшой комнате была проникнута обезоруживающей сокровенностью, которая отзывалась в Игоре сильным волнением, отчего ладони и ноги непривычно ослабели. Собравшись с собой, он наконец произнёс: — Якуб, берегите её. Всё, что имеете, — всё берегите, как можете… Любите — говорите, — он прикрыл глаза рукой. «Никаких 'но'. Мы любим друг друга, и это главное». «Но не волнуйся, твою возлюбленную я оставил тебе.» «Слииишком поздно!» «Что случилось, Игорь? Кто-то умер?» — И не давайте никому отнять… — закончил он. — Он и так делает для нас всё, — заметила Асия Саидовна. — Вы не понимаете!.. — возразил Игорь, хватаясь за виски и зажмуриваясь — шум крови и голосов из прошлого становился всё громче. — Точнее…       И он рассказал всё. Вплоть до последнего воспоминания до больницы, разумеется, опуская некоторые моменты. Говорил Гром сумбурно, перескакивая через события, время и лица — они укладывались у него в голове быстрее, чем он успевал озвучить, и, будучи осознанными, будто моментально изглаживались из памяти. Говорил так, словно смотрел на происходившее со стороны, а не проживал это заново. Говорил, и загадочное прошлое ложилось ровной, как сплошная разметка, убегающая назад, полосой в его памяти, — наверное, это и называют новомодным словом «таймлайн», — лучом, который станет отрезком только вместе с концом его жизни.       А жизнь… она, кажется, продолжается. Игорь, вероятно, навсегда запомнил момент, когда осознал это. После его исповеди супруги Дауровы сидели, как громом поражённые, — они выслушали его, не перебивая, и теперь им требовалось время, чтобы осмыслить услышанное. Наконец Якуб взял в руки необычный кувшин, с изящно выгнутой ручкой, длинным носом и диковинной росписью на турецкий манер, и налил сначала гостю, а затем себе, компота — спиртное громовскому желудку было категорически противопоказано. Хозяин встал со своего места и молча пожал Игорю руку, за ним «отмерла» его жена и сделала то же самое, Кристина Якубовна завозилась во сне, — за время рассказа она просыпалась несколько раз, — и прижалась к чужому боку — Гром только взглянул на неё отсутствующим взглядом и машинально сделал глоток компота, чувствуя себя абсолютно опустошённым. Ему что-то негромко говорили — он только кивал или качал головой… Вдруг на языке он ощутил что-то такое, что заставило его мозг включиться и начать бешено анализировать ситуацию: где он, кто эти люди, что он держит в руках — это оказалась вилка — и, наконец, что у него во рту. — Сохта, — ответила на незаданный вопрос Асия Саидовна, — ливерная колбаса, национальное блюдо, которое готовят из фарша из бараньей печени и жира, добавляют специи по вкусу… и вот. — Нравится? — спросил Якуб.       Игорь сделал несколько движений челюстями и снова замер, пытаясь понять, что он вообще чувствовал. Ни с чем не сравнимый пикантный вкус, к которому он ещё не привык, бил по рецепторам, заставляя всё тело чувствовать себя здесь и сейчас. Без отягощающих мыслей. В Кисловодске. На стуле с… довольно мягкой обивкой, между прочим. С людьми, которые приняли его с участием. Разве такое бывает?       Бывает — доказывал ему заново разогретый суп с галушками в тарелке, которую он, к собственному удивлению, опустошил на радость хозяйке. Бывает — говорил комфорт, которым старались окружить его, не пытаясь залезть в душу — все разговоры исключительно по доброе воле. Наверное, бывает, — устало думал Игорь, вновь сдавшись вере в людей и засыпая на диване в кухне. И ему, как никому другому, кажется, везёт на такое «бывает»: Дауровы, Прокопенко, Дима, Юля когда-то… заслужил он или нет — другой вопрос, но он обязательно подумает об этом… завтра.       В незнакомом месте Гром заснул неожиданно быстро и неожиданно крепко. А проснулся с пустой головой, без давления задних мыслей — он будто за один вечер совершил гигантский временной скачок через зияющую пропасть, которой оставалось для него пребывание в Снежневском, и оказался в сегодняшнем дне. А где-то позади снова захлопнулись двери памяти, но теперь Игорь знал, что должно было находится за ними, просто не помнил. Разумеется, проблема отнюдь не была решена, но стало как-то легче, хотя бы от ощущения реальности происходящего и иллюзии контроля и упорядоченности. Кажется, необходимость в разговоре с Волковым отпала.

***

      Олег сидел на скамейке в Курортном парке. На земле, под жидкими кронами сосен, уже во всю хозяйничали сумерки и осенняя прохлада, пробиравшая до мурашек. Казалось, что вечера ещё летние, да и тело пока не отвыкло от тёплого чёрного августовского воздуха, но обманщица-осень заставила кожу покрыться мурашками, а мышцы ныть в покалеченных местах, так что перед прогулкой пришлось подняться в номер и прихватить плащ. Под соснами было будто ещё прохладнее. Волков поднялся и в сопровождении колец сигаретного дыма стал бродить по долине роз, где под фиолетовым небом ещё гуляли немногочисленные отдыхающие. На возвышении белела ротонда, а из кустов выглядывала здоровая фигура крокодила из бетона, украшенная мозаикой. Какая-то молодая пара посадила на него ребёнка, и тот блаженно улыбался, крутя по сторонам головкой в чепчике.       А вот у этого розового куста с завявшими красными бутонами они встретились с Игорем неделю назад. Или меньше? Олег остановился, высчитывая в уме. Нет, шесть дней. И за эти шесть дней Олег не нашёл, куда себя приткнуть. Улетая, он, конечно, не думал, что сразу отыщет удовлетворение и гармонию от слияния с бесконечной вечностью, — как в том видео из сети про постигшего дзен пса, — но надеялся хотя бы получить ответ на один простой вопрос: что дальше? И получить надеялся на этот раз не от Серого, а от себя самого. Ибо это он из них двоих тот человек, который живёт не амбициями, что Петербург ещё вспомнит его имя, а вполне чётким планом. Только этот самый план под кодовым названием «жить как получится» дал осечку под давлением доселе неведомых или подавляемых желаний: хотелось то ли войны, то ли покоя, то ли ещё чёрт знает чего. Хотелось… больше смысла в этом «жить», и как быть с этой информацией дальше, Олег в душе понятия не имел. Дорефлексировался, как говорится. Кажется, это называется экзистенциальным кризисом, а может, и депрессией — плевать. Ему было почти стыдно за такие сантименты.       Куда, кстати, Гром поехал с тем джигитом на тонированной тойоте?.. Волкову, вообще-то, и на это плевать, просто этот мент, очевидно, умел мастерски находить приключения на свою задницу…       К тому времени, как наёмник прервал цепочку своих размышлений, на улице уже совсем стемнело, и Волков неожиданно обнаружил себя где-то довольно высоко: его окружали только деревья, а под ногами вилась узкая тропинка, бежавшая дальше наверх. В санаторий он вернулся ближе к одиннадцати и, надеясь обмануть бессонницу, лёг спать.       Утром он совершенно случайно, просто по стечению обстоятельств, заглянул в стационар. И так же совершенно случайно узнал от Ивана, что Гром не возвращался на ночь, и всё так же случайно проверил его комнату на наличие хозяина. Затем Олег искусным обманом вынудил администратора на ресепшене дать ему игорев номер. И совершенно случайно скользнул пальцем на кнопку вызова на экране. Он был абсолютно спокоен, и тем загадочней для него была причина собственного поступка: просто сделал на автомате, будто Гром этого заслуживал.       Голос у Игоря спросонья ещё более низкий и хриплый, чем обычно, поэтому успевшего задуматься о своём Волкова резко пробрало до мурашек, когда Гром наконец снял трубку. — Игорь Гром. — Здорово, — Олег старался говорить бесцветно и лихорадочно придумывал причину своего звонка. — Ты всё хотел поговорить… — ляпнул он первое, что пришло в голову, и тут же стал молиться своей удаче, лишь бы Игорь отказался… — А, не актуально уже, — отозвался бывший полицейский, и наёмнику почудилась улыбка в его голосе. — Как знаешь. Лёха спрашивал, куда ты пропал, — прозвучало вроде даже убедительно. — А я это… в гости, короче, поехал и на ночь тут остался. Ближе к обеду буду, — зачем-то прибавил Гром. — Развлекайся. Бывай, — Олег первым бросил трубку, он никогда так не надеялся на тупость Грома.

***

      Тупым Игорь не был, но звонок Волкова несколько выбил его из колеи. С чего вдруг тот захотел поговорить? Ведь ему, по идее, нахер этот разговор не сдался, Игорю вот сдался, — теперь уже, правда, нет, — но Олег до этого момента не производил впечатления охотника копаться в прошлом. Он, очевидно, жил настоящим, и в спортзале позавчера попытался как можно поверхностнее объясниться с Громом, лишь бы тот отстал, и постарался донести, что «ностальгировать» не склонен, — не более. А сегодня позвонил и намекнул на разговор, — Игорь, конечно, плох в намёках, — но, должно быть, Олегу действительно это нужно…       Концентрироваться на мыслях было откровенно тяжело. В окно лился солнечный свет и полосами ложился на цветастый ковёр, из приоткрытой форточки веяло свежим воздухом и раздавался тихий уличный шум. Игорь сел на диване и взъерошил волосы. Прямо на тротуаре напротив какой-то торговец поставил палатку с фруктами, и некоторое время бывший полицейский бездумно наблюдал, как бойкая женщина, склонившись над поддоном, придирчиво выбирала персики, как продавец взвешивал их на весах и как клиентка расплачивалась, попутно тыкая пальцем куда-то в инжир. Тут Гром сообразил, что было бы неплохо натянуть штаны, что он и сделал, так как в коридоре уже слышались шаги.       В кухню вошла Асия Саидовна с мужем. Оба, как выяснилось, взяли отгул на эти два дня, и Игорь мог остаться хоть до вечера, но злоупотреблять гостеприимством не стал. Его пригласили снова и попрощались так тепло, будто он успел стать членом семьи — от этого в груди что-то непроизвольно сжалось.       Якуб любезно подбросил его до центра города, откуда Гром дошёл до Курортного парка: фигуры, звуки, лица, на которых отпечатывалось солнце, — всё, как ветер, проносилось сквозь его голову — из уха в ухо, из одного глаза в другой, — и не отпечатываясь в памяти, притом что он впервые смотрел вокруг открыто, не пряча взгляда под сдвинутыми бровями. Было и легко, и тяжело, и грустно, и обнадёживающе, и как-то непонятно, что дальше.       Неожиданно вспомнился волкоподобный пёс, которого Игорь не видел уже очень давно. Маршрут был перестроен, и Гром, предусмотрительно захвативший с собой немного денег на крайний случай, на все купил колбасы, так что перепало ещё и «девочке» цвета крем-брюле, которую он встретил, как обычно, у колоннады. Говорят, что собак нельзя кормить колбасой, но в громовской молодости, годах так в девяностых, собаки жрали хлеб и не выпендривались, так что колбаса, на его скромный взгляд, не была таким уж плохим вариантом. Это Мухтару, вон, подавай консервы и «сушку», а Волкопсу, как окрестил его Игорь, докторская по красной цене пришлась вполне по вкусу.       Однако просто кормить собаку бывший полицейский не стал, а попытался приручить её. Делается это, конечно, не за день и не за два, но некоторого прогресса они всё же добились: Волкопёс теперь подходил на метр и даже бегал за палкой, но приносить её отказывался — просто разгрызал на части, глотал щепки и терял интерес, пока ему не бросали новую. Сложно сказать, был ли он когда-то домашним, но это и не важно. Игорь, сидя на корточках и глядя на стоявшего напротив пса, говорил тому первое, что на ум приходило. Сначала собака склоняла голову то на один бок, то на другой, но затем, поняв, что человек и сам не вникал в то, что рассказывал, стала обнюхивать землю в поисках чего-нибудь съестного. Потерпев неудачу в поисках, Волкопёс ретировался. Да и Грому уже, кажется, было пора уходить…       В санатории его никто не искал по той простой причине, что Асия Саидовна сообщила кому-то из коллег, что ночевать Игорь будет не в стационаре — более ничего она уточнять не стала, потому что приглашать пациента в гости на сохту и душевные разговоры навряд ли одобряется врачебной этикой. Впрочем, едва ли это был первый раз, когда из санатория по её вине «пропадали» пациенты, раз в ответ психотерапевт получила короткое «ок», или же всем было просто пофиг — тоже вполне вероятный вариант.

***

      После массажа, на который он успел чудом, и ужина, который он впихнул в себя — уже прогресс, — Гром вышел на улицу: солнце уже почти село, и небо над санаторием было окрашено в сиреневый цвет, переходивший в синеву где-то дальше и выше. Не помня, куда собирался, он остановился на ступеньках. Хотелось присесть прямо здесь, на проходе, и подышать, послушать тишину, пытаясь абстрагироваться от жужжания в голове. Неожиданно он заприметил Волкова в тени под балконом. Заметил, надо сказать, огонёк сигареты, а уже потом — Волкова. Подойти? Не подойти? Тот, вроде, поговорить хотел… Но с какой стати Игорь должен подходить первым, если надо это Олегу?       Гром молча пристроился рядом, бросив короткий взгляд на Волкова, и сунул руки в карманы. Олег глянул в ответ и слабо кивнул, Игорь ответил тем же.       Помолчали. — Ты, когда звонил, поговорить хотел, — хрипло в лоб выдал Гром. — Не хотел, — возразил Волков, — ты всё не так понял. — Почему? — тупо спросил бывший полицейский. — Это тебе всё поговорить было надо, — терпеливо пояснил наёмник. — А зачем звонил тогда? — Те докопаться охота? — Нет. — Тогда зачем подошёл? — Ну… это, — хотел бы Игорь знать, — вижу — стоишь, ну и подошёл, — угрюмо пояснил он, непонятно зачем. — Хотя, — он усмехнулся, — может, тебя здесь и нет. — В смысле? — Ну, я однажды человека видел, говорил с ним, а потом оказалось, что он давно умер… — со вздохом поделился Гром, просто так, просто потому что, почему для всего нужна причина? Просто Олег, наверное, поймёт. — И после… этого всего, — бывший майор неопределённо махнул рукой, обозначая время в Снежневском, — я ни черта не вижу… ты замечал, наверное. Разучился, кажется, — он выдавил усмешку. — Ты смотришь только в себя, — заметил Олег. — Живёшь своими проблемами и себя одного жалеешь, — он поднёс сигарету к губам. — Лучше, чем чужими жить, — вскинулся Игорь, неожиданно почувствовав себя настолько уязвимым, будто стоял перед Волковым голым; он и не знал, что тот способен говорить так обезоруживающе… Гром не был готов признать, что верно. — Наверно, — меланхолично отозвался Волков и сделал глубокую затяжку. — А ты типа со всем смирился? — Да, — равнодушно; дым клубами взвился в небо, подхваченный вечерним ветерком.       Игоря такой ответ почему-то распалил. — А вот ни черта, Волков! — С темы не соскакивай, — холодно произнёс Олег. — Нет уж, теперь твоя очередь слушать. Потому что нихрена ты не смирился, понимаешь? Иначе почему ты здесь? Почему сегодня звонил? — Гром. — Ты тоже ответы ищешь, и это привело тебя ко мне, а меня — к тебе. — У тебя нет для меня ответов, у меня для тебя — тоже. И ты знаешь это, Игорь, — оборвал его наёмник. — Теперь знаешь. — Ну, — Олег умел остудить пыл одной фразой: силы схлынули вместе с эмоциями, и Гром почувствовал себя выброшенной на берег рыбой. — Ты борешься, Волков. Мы оба боремся… — неожиданно задумчиво прибавил он. — С собой, прикинь? — это уже прозвучало пугающе весело и горько. — А не друг с другом. — Понял наконец, — Олег даже оторвался от созерцания горизонта и глянул на него. — А ты... давно понял? — Не-а, — покачал тот головой, признавая конец односторонней игры, — когда позвонил тебе. — А зачем звонил-то? — Я знаю? — Я вот тоже не знаю… чего подошёл, — сдался Гром — откровенность на откровенность. — И дрался с тобой зачем — тоже не знаю. — Позавчера или… — И позавчера, и или.       Снова помолчали. Волков поделился сигаретой и огоньком, так что теперь установившуюся тишину нарушал только шелест затяжек и выдохов. — О, мужики, салют! Оль, иди, а я тут это, ага, — женская фигурка в сумерках проскользнула к освещённому входу в санаторий, а на Игоря и Олега неумолимо надвигался силуэт Лёхи. — Здорово, я на минуту, — оповестил он. — Тут, короче, такая тема: у нас билеты в консерваторию на завтрашний вечер — жене хотел сюрприз сделать, а она уже на Лермонтова билеты купила. И мне б сбыть их по-бырому, вам не нужны? За мизер отдам — девать прост совсем некуда. Пособите, а?       Грому и Волкову потребовалась минута, чтобы переварить услышанное. — У меня только пятьдесят рублей с собой, — Игорь достал купюру из заднего кармана и показал её Лёхе. — Не, ну писят мало совсем, — покачал головой тот. — А что за концерт-то хоть? — Моцарт, мимоза или лакрица — что-то такое, — припомнил Лёха.       По мнению Олега, пятидесяти рублей на Моцарта хватило бы с лихвой и ещё осталось, но Грома, видимо, услышанное заинтересовало. — Лакримоза, эх ты! — сказал он. — Ладно, один билет за мной, деньги тогда сегодня Ивану отдам.       Олег стряхнул пепел с сигареты и, очевидно, что-то для себя решил. — А второй тогда мой, — спокойно проговорил он.       Игорь удивлённо посмотрел на него.