О целебных свойствах минеральных вод и жизненных хитросплетениях

***

      Игорь лежал, уткнувшись лицом в подушку, и не мог ответить ни на один из крутившихся в голове вопросов. Он ощущал лишь отвратительную беспомощность — невозможность решить что-либо здесь и сейчас. Разговор с Волковым выбросил его в открытый космос, и теперь Гром бесцельно парил в невесомости: то ли в мыслях, то ли наяву, — пусть со стороны и могло показаться, что он просто лежал, — будучи не в силах зацепиться хоть за что-нибудь. В голове снова можно катать шары, а между тем хотелось что-то для себя решить или хотя бы остановиться на какой-нибудь такой мысли, чтобы завтра с неё же и начать думать. Утро вечера мудренее — кто ж спорит? — только было бы с чего начинать: ещё ладно, если бы размышлял над делом, а тут даже не понятно за какой конец уцепиться, дабы размотать клубок смутных волнений, опутавший собой сердце и мягко, но неумолимо его сдавливавший. Даже от мысли о том, что завтра снова придётся думать-думать-думать, становилось тошно. Ему будто… надоело, должно быть, это не правильно, но любая мыслительная деятельность вызывала исключительно чувство обречённости и отвращения. Неужто нельзя просто выбраться из своей головы, даже из тела, и как-то жить дальше вне ментального лабиринта, который он так тщательно выстраивал? А может, Олег и прав был, говоря, что он попросту жалеет себя… К этому моменту Морфею надоело ждать, когда неугомонная машина в громовской голове, у которой явно не было кнопки 'выкл', перестанет лихорадочно пытаться сгенерировать едва оформившуюся мысль, и его сумбурный внутренний монолог оборвался. Игорь заснул, сморённый непонятной усталостью.

***

      Олег провёл ладонями по гладко выбритым щекам, снова плеснул в лицо холодной водой, фыркнул и выпрямился. Он осмотрел своё отражение в зеркале и пригладил смоляные волосы мокрыми руками, но затем решил, что парится слишком сильно, закатал рукава рубашки и из принципа разворошил подобие укладки.       Жизнь наёмника учит быть готовым ко всему, поэтому дела за тёмными брюками, как и за свежей чёрной рубашкой, не стало. Оно стало за тем, зачем Волкову вообще понадобилось идти в местную филармонию, — выяснилось, что это была не консерватория, хотя какая разница? — слушать Моцарта, да ещё и в компании Грома. Олег бился над этим вопросом полночи, вместо того чтобы спать, и пришёл к выводу, что «для разнообразия». Выйти из зоны комфорта, так сказать, как советуют коучи из Vmeste, чья реклама каким-то образом периодически вклинивается ему в ленту между видео с собаками. Накинув плащ, Волков машинально зачесал волосы назад, глянул на себя в зеркало на дверце шкафа и вышел. — Да ты прямо чёрный человек, — сообщил ему Гром вместо приветствия. — Чёрный человек без селезёнки, — поправил Олег.       Уголки губ Игоря дёрнулись. Рук они не жали, просто Гром поднялся с диванчика, который занимал в холле, и они пошли рядом к выходу.       Ещё с детства его приучили, что в театр и любые подобные заведения одеваться надо прилично, а потому на этот раз Игорь был не в привычной футболке неопределённого цвета и трениках, а в белой выглаженной рубашке, по правде говоря, появившейся в громовском чемодане исключительно стараниями тёти Лены, которая велела взять её с собой вместе с чёрными брюками на тот самый «всякий случай».       У входа в парк, через который было решено срезать путь до филармонии, Олег бросил быстрый взгляд на Грома, следуя пагубной привычке отслеживать «состояние объекта». Игорь неожиданно перехватил его и рассеянно посмотрел в ответ. Они впервые открыто переглянулись за весь путь, что проделали от санатория, и это определённо означало прогресс в коммуникации. По лицу Игоря побежали косые тени деревьев, росших вдоль дорожки-серпантина — солнце клонилось к горизонту как раз где-то за ними, так что между стволами рябили и вспыхивали его тёплые, оранжевые на концах лучи. Олег перевёл взгляд на дорожку впереди. А Гром шёл, всё так же повернув к нему лицо, но глядел куда-то мимо, прямо на свет, затопивший пространства между деревьями, будто пытался запечатлеть в памяти скачущий между полосами стволов солнечный огонёк и тёмный чужой профиль на фоне. Глубоко вдохнув прохладный, как вечерние тени, воздух, Игорь тряхнул головой и потупился, посмотрев на носки своих ботинок. Путь продолжали в молчании.       Солнце было уже слишком низко, чтобы попадать на улицы города, его лучи задевали только самые высокие крыши, отдавая пространства между домами в распоряжение сумерек. Уже не отбрасывали тени немногочисленные деревья у здания филармонии, к дверям которой стекались принарядившиеся для культурного досуга люди. В их числе были и Олег с Игорем, своим собранным видом напугавшие семейную пару и трёх бабушек-болтушек, — тех самых подруг чуть ли не с рождения, весёлый щебет которых можно услышать как у подъезда, так и в филармонии. Те сразу умолкли, стоило сначала Грому, а затем Волкову, опуститься на соседние сиденья. Олег и не пытался сделать лицо проще: место незнакомое, людей много, и вообще не до конца понятно, что он здесь забыл. Сел поудобнее, скрестив руки на груди, и смотрел на всё вокруг из-под тёмных бровей и волос, вновь упавших на лицо, излучая пофигизм и опасность в равной степени. Игорь же наоборот вёл себя беспокойно: очень внимательно осмотрел зал, будто ища, за что зацепиться, тоже поёрзал в кресле, обернулся на выход, поднял глаза на огромную сверкающую люстру на потолке и напряжённо прислушался к гулу голосов и тихой музыкальной какофонии из оркестровой ямы. — Спокойно, — на плечо бывшему полицейскому опустилась рука и слегка сжала, возвращая концентрацию.       Игорь в недоумении обернулся к Волкову — тот прямо и без тени раздражения смотрел ему в глаза. Олег убрал руку только тогда, когда чужая нога перестала непроизвольно дёргаться.

***

      После третьего звонка наконец приглушили свет. Конферансье представил дирижёра и хор, полукругом обступивший сцену. Вступительную речь Олег прослушал не особенно внимательно: кое-что о Моцарте и его «Реквиеме» он знал ещё с тех времён, когда на уроках музыки в школе, доверительно склонившись к его уху, Серый шёпотом рассказывал ему о великом композиторе, пока сам Олег волком смотрел вокруг, чтобы одноклассники не пялились на них через весь класс. А большего Волков знать и не хотел: намного ценнее было воспоминание о том, с каким блаженством Серый слушал отрывки, которые включала или наигрывала им учительница: он слегка покачивался на стуле, прикрыв глаза, и вслушивался в музыку, словно боясь пропустить хоть единый звук, а на его бледном лице появлялось выражение удовольствия и удовлетворения. Редкое для его мятежной души.       Где-то на этом моменте послышались первые тихие и заунывные звуки скрипок, Волков успел зевнуть в кулак, прежде чем музыка стала громче и вступил хор. В меру сильный, в меру высокий голос солистки, — сопрано ли, контральто ли, Олег не мог определить, — ещё держал его в реальности некоторое время, но затем смешался с многоголосьем хора и потонул в нём, лишь изредка всплывая на фоне остальных. Смутный гомон — слов всё равно было не разобрать — становился то громче, то тише, то взволнованнее, то спокойнее, музыка слилась с голосами и полилась непрерывным потоком, за которым Олег поначалу честно пытался уследить, но затем — части на третьей — дал переливчатым волнам подхватить себя и унести в царство Морфея. Он ещё относительно бодрствовал, пока взволнованные мужские и женские голоса переговаривались, повторяя один и тот же мотив, им вторили и музыканты. Когда к беспокойным скрипкам и торжественным трубам присоединился треугольник, чей металлический отзвук отдался в голове неприятным звоном, Волков находился где-то на грани сна и реальности, но стоило вступить мужскому голосу, а мелодии сделаться более тихой и тягучей, как он окончательно погрузился в сон.       Если что, Игорь разбудит. Олег ведь предполагал, что так будет. Так было всегда, с тех самых пор, когда они с Серым целое лето прожили в однушке на окраине Москвы, которую сняли после того, как Волков отчислился из университета, чтобы пойти в армию. Тогда, поздними вечерами и ночами, когда только жёлтый свет фонарей освещал захламлённую комнату и по его пятнам бесформенной массой ползали тени от веток росшего под окном дуба, Олег часто лежал на диване в попытках заснуть, но измотанный на подработках организм отказывался расслабляться. И в таких случаях, концентрируясь не на шуме в голове, а на внешних звуках, за стуком клавиатуры он улавливал тихую мелодию скрипки ли, фортепьяно, органа или всего вместе, к которой зачастую примешивался тихий рокот хора, переливы мужского или женского голосов. Ускользающая от воспалённого сознания музыка лилась из кухни вместе с голубым светом от экрана, где Серый, будто пианист над клавишами, колдовал над клавиатурой, печатая коды, в которых любой, кроме него, сломил бы ногу. И через некоторое время Олега будто выключали: в один момент музыка исчезала и начинался сон или перед внутренним взором разверзалась тёмная пустота. Выработанный за те месяцы «рефлекс», действовал по сей день безотказно, так что классика, надо сказать, имела на Волкова усыпляющее воздействие…       Игорь сидел неосознанно ровно и впитывал-впитывал-впитывал. Пытался угнаться, запомнить каждый звук, который слышал, но голове не удавалось удержать хоть один дольше чем на несколько секунд. Музыка просачивалась куда-то в небытие, как вода через решето, из уха в ухо, долой из памяти, мимо сердца. Так что не получалось прочувствовать её, и ему было досадно оттого, что он не мог просто слушать спокойно, как все. Мелодия текла неспешно, а сердце Грома всё равно колотилось быстро и напряжённо. Даже когда ритм ускорился и голоса на фоне взвыли нечто похожее на «Rex», оно всё равно продолжало биться невпопад.       Пытаясь его успокоить, Игорь прикрыл глаза, глубоко выдохнул и задержал дыхание. Неожиданно коленом он ощутил тепло — с закрытыми глазами все чувства обострились настолько, что он смог ощутить прикосновение через ткань брюк. Гром зацепился за него, такое реальное, не дававшее прохода сумбурному напряжению мыслей; оно ощущалось настолько отчетливо, что, сконцентрировавшись на нём, бывший полицейский наконец услышал то, ради чего пришёл сюда: голоса слились в слова, казавшаяся хаотичной музыка — в ритмичный поток живых звуков. Зазвучал Реквием. Бесполезно было пытаться вычленить что-то одно из идеальной симфонии. Ведь оркестр, очень приблизительно, походит на круг кровообращения, в котором каждый хорист и музыкант — капилляр, группы инструментов — венулы, и музыка, как кровь, собирается из них в единый поток и льётся по венам прямо к сердцу, которое сокращается усилиями дирижёра, а потом расходится к сердцам зрителей.       Всё это разом пронеслось в голове, а затем Игорь нехотя разлепил глаза и уставился на Олега, осознав, что касание исходило с его стороны. Волков мирно спал, чуть разомкнув челюсти и откинув голову на спинку кресла, его ноги расслабленно разъехались в стороны, одна завалилась набок, и теперь его правое колено касалось левого колена Грома. Вот и всё объяснение. Игорь осторожно закинул одну ногу на другую, — проделать это с их длиной в узком проходе было довольно проблематично, — уходя от тёплого прикосновения.       Началась следующая часть. На этот раз всего два голоса: мужской и женский — переплетались или сливались и пели в унисон. Их звучание приятно кольнуло сердце. Воспоминаниями Игоря отнесло к смазанным картинкам Италии, по большей части из той поездки, в которую он собирался пристрелить Разумовского перед воскрешением Кутха. И ему вдруг — на долю секунды — почудилось, что это они с Юлей сидят в каком-нибудь концертном зале с изящным названием. Они могли бы слушать эти же самые слова, эту же самую музыку и не только соприкасаться коленями, но и переплетать пальцы, положив руки одна на другую на подлокотник, юлина ладонь всегда идеально ложилась в его… Он уже чувствовал фантомное чуть прохладное касание, навсегда сохранённое в памяти, когда услышал шорох рядом. Гром продрал глаза и повернулся к такому же сонному Волкову, а затем перевёл взгляд на подлокотник, где покоилась его собственная сжатая ладонь. Пустая. Разумеется, никакой юлиной руки не было. Сердце внутри будто качнулось на пружинах: прогнулось под весом разочарования, а потом встало на место и застучало размеренно, почти так же, как и до этого.       Аплодисменты-ещё одна часть-аплодисменты. Скрипки: сначала выше и громче — затем тише и ниже, плавно нарастающее, подрагивающее пение хора, будто волны, накатывающие на берег. «Лакримоза», которую никак не мог запомнить Лёха. Музыка угасала, как угасает жизнь. Игорь почувствовал, как непроизвольно сжалось сердце и стало тяжелее дышать. Он много раз сталкивался со смертью, нельзя сказать, что привык, но относился уже спокойнее, что ли. Но до костей пробрало осознание тонкости грани: вместе с музыкой пахнуло холодом и спокойствием, вечность воцарилась под потолком, однако реальность никуда не исчезла — внизу кто-то громко кашлянул, дирижёр продолжал плавно водить руками в воздухе. Почудилось, будто сзади кто-то сидит, Игорь обернулся, но место прямо за ним оказалось пустым, хотя с обеих сторон от этого кресла места были заняты; возможно, на нём сидит кто-то не видимый для него: Лёша, Юля, мать или отец… Отгоняя от себя странные мистические мысли, ранее ему никогда не свойственные, — с ума съезжают именно так? — Гром глянул на мирно спящего Волкова по соседству. Удивительно, что у того не было проблем с дыханием с запрокинутой головой, после операции и с таким голосом. Ещё удивительнее был тот факт, что Игорь на полном серьёзе думал об этом. Зато удалось отвлечься: голоса торжественно протянули слово, отдалённо напоминавшее «Аминь», и смолкли.       Взрыв аплодисментов. Дирижёр поднял нескольких скрипачей для поклона залу. Следующей части, по скромному мнению бывшего полицейского, не хватило целостности: жизнеутверждающий мотив сразу за «смертью» как штукатурка поверх обоев, да и написано уже не Моцартом, а его учениками… так что Гром без угрызений совести позволил себе отрешиться и перестать следить за происходящим, прикрыл глаза и по примеру Олега откинулся на спинку кресла. Ноги начали затекать, пришлось переложить одну на другую в обратном порядке.       Последняя часть показалось ему смутно знакомой, но живой, она будто идеально слилась со стенами, светом люстры на них и зрителями в креслах, ровно легла на общую картину, притянула ускользавший потолок, и Игорю наконец удалось посмотреть на зал со стороны, отыскать себя в нём и тут же потерять. Несмотря на свою «материальность», мелодия, почти заглушённая твёрдо и легко переговаривающимися голосами, оставила после себя едва уловимую возвышенную тоску о чём-то далёком и вечном, но Гром не обратил на неё внимание. Её окончательно заглушил мерный стук сердца, свидетельствующий о вновь подступившем равнодушии, несущем с собой тревожный покой и пустоту в голове.       Гром чувствовал усталость, будто не сидел и слушал, а лично принял участие в концерте, однако идти обратно в санаторий, дабы любоваться трещинами на стене и играть в гляделки с куском жёлтых обоев, представлялось перспективой не особенно привлекательной. Ото сна очнулся Волков и они, протиснувшись в центральный проход, одними из первых вышли из зала, ещё немного сонно моргая и не говоря ни слова.

***

      Не сговариваясь, свернули вниз по улице, мимо магазинчиков, затем — на Курортный бульвар и к главным нарзанным ваннам. Было уже темно и очень прохладно, однако летние веранды в некоторых кафе ещё работали и на них сидели люди, бренча вилками, ножами и бокалами; кое-где играла живая музыка, но уши требовали тишины. Олег похлопал себя по карманам, курить не хотелось. Он достал телефон и глянул на экран. — Где будем жрать? — поинтересовался он.       Игорь, собиравшийся зевнуть, повернул к нему голову и нахмурился на секунду, очевидно, обрабатывая запрос. — Дома… ну, то есть… — наконец ответил он и таки зевнул. — Ужин закончился двадцать минут назад, — скептически заметил Волков. — Значит, завтра, — отозвался Гром. — Чтоб ты опять рухнул тут в обморок?       Игорь стиснул зубы, но сил ругаться не было, да и прозвучало больше как приятельский подкол. Вот только они не приятели. — Теперь всегда об этом вспоминать будешь? — При каждом удобном случае, — подтвердил Олег, с едва заметной в свете бульварных фонарей ухмылкой.       Игорь опустился на ближайшую скамейку, Волков — следом и тут же уткнулся в телефон, что-то выискивая. Свет экрана резал глаза, и Гром стал вглядываться в фигуры людей, бредущих между широких и длинных клумб. Кое-где стояли торговцы, увешанные всякой всячиной: жезлами с мигающими звёздами или розами на конце, прозрачными шарами с огоньками и разноцветными перьями внутри, — они собирали вокруг себя небольшие группки детей-зевак. То тут, то там взмывали в небо светящиеся «вертолётики» — вертушки с маленькой горящей лампочкой, выпускаемые из рогаток. А после они крутящимися парашютиками плавно спускались на землю.       Неожиданно что-то мяукнуло у игоревой ноги и потёрлось о неё, Гром наклонился и машинально медленно протянул руку — в неё ткнулся чуть влажный кошачий нос. Кошка дала почесать себя между ушей и по рёбрам, казалось, её живот стал ещё больше, чем в их последнюю встречу, хотя не то чтобы Игорь помнил, каким он был, и точно ли это была та самая кошка — в тени под лавкой видно не было… Надо было купить ей сосиску, наверное, но тут поднялся Волков. — Пошли, — он убрал телефон в карман. — Куда? — насторожился Гром. — Одно заведение неподалёку, — бросил наёмник. — Там должны сносно кормить, — расщедрился он на объяснение. — Ну, ты иди, а я — назад. — А че так? Отзывы нормальные. — Денег нет. Я ж не рассчитывал с тобой ещё по кафе ходить, — заметил Игорь.       Олег проглотил неуместную шутку и возвёл глаза к тёмному небу, по которому спускалась светящаяся вертушка. — Дурака не валяй. Потом вернёшь.       Игорь дёрнул уголком губ и в последний раз провёл рукой по кошачьей шерсти. Они оба понимали, насколько странно это всё выглядело, но прекращать было уже как-то неинтересно. Односторонняя игра для Волкова закончилась ещё вчера, теперь же началась новая, на двоих, изменились и правила, и название: «Рискни и посмотри, что будет дальше». В расходящемся ореолами свете фонарей тени косо падали на асфальт и лица и неверно подчёркивали их: у Олега профиль слишком резкий, состоящий из светлых и тёмных треугольников, как портрет кисти художника-кубиста. А вокруг творился какой-то сюрреализм: огромные клумбы, люди, шум, разноцветное мигание — он вновь теряет связь с реальностью и, возможно, действительно стоит поесть, чтобы тяжесть съеденного притянула обратно к земле. Сильно голоден он не был — Гром даже пообедал сегодня, просто, кажется, снова искал оправдания перед совестью для своих поступков, потому что то, что с Волковым интереснее, чем с Иваном и потрескавшейся стеной, логично, но все ещё неправильно. Что-то, конечно, подгрызало его изнутри, пока они молча шли до кафешки, но размышлять над этим не было ни желания, ни сил. Был просто вечер, просто улица, просто двое людей, шелест деревьев, с которых облетало по листочку, шум редких автомобилей и томительная пустота внутри.

***

      Перед Игорем остывала тарелка, и он вяло возил в ней ложкой, чаще бесцельно оглядываясь по сторонам, нежели отправляя суп в рот. Олег знал, что человек, который не хочет есть, отыщет тысячу и один способ этого не делать. С Серым было так же: он был абсолютно всеяден, но даже в него иногда не лезла манная каша с комочками и он мог не есть по нескольку дней, пока отвращение к еде не проходило. Уговаривать и рационально убеждать в таких случаях бесполезно, но невербальная коммуникация не отказывала, поэтому приходилось уплетать кашу так, чтобы за ушами трещало и делать вид, что ничего вкуснее на свете не существовало, и тогда Серёжа неохотно брал в руку ложку и осторожно пробовал — неужели действительно так вкусно, что Олег тарелку почти вылизал? Олега же в этот момент почти выворачивало наизнанку из-за тошнотворной сладковато-молочной жижи в желудке, но он мужественно терпел. Сослуживцы ещё удивлялись волковской привычке есть быстро и с аппетитом всем на зависть, и только недавно Олег научился позволять себе потянуть время, есть неторопливо и чинно. Но ждать, пока либо громовский суп покроется льдом, либо витающий в облаках Игорь домучает хотя бы половину, ему не улыбалось. Жаркое, которое ему принесли, не было вершиной кулинарного искусства, поэтому Волков без сожаления умял его за несколько минут и отложил приборы в сторону, чувствуя неприятную тяжесть в животе. Зато Гром, кажется, впечатлился, дохлебал свой суп и даже заказал какую-то закуску «на второе». И всё это в абсолютной тишине, потому что говорить не хотелось и не казалось необходимым, да и о чём?       Игорь гипнотизировал столешницу перед собой, пока Олег расплачивался, а затем сунул чек в карман, чтобы не забыть, сколько должен. Быть должным ему вообще не нравилось, а быть должным Волкову — тем более, но тут уж ничего не попишешь, единственный вариант — вернуть как можно скорее, лучше даже сегодня, как только сможет вернуться в номер.       Вышли на улицу и оба ощутили: осень. Она чувствовалась даже во мраке Курортного парка, дышала в затылок и лицо, щекотала шею над кромкой шарфа, овевала пальцы и запястья. А они дышали, будто при искусственном дыхании рот в рот. Никто до сих пор не встретился им на пути. Без недели полная луна показалась над деревьями ещё на входе и теперь сияла уже где-то над ними. — Только не делай завтра вид, что мы не знакомы, — подал голос Олег, темнота скрыла его кривую усмешку.       Они шли по дорожке из мелкого-мелкого гравия. Деревья расступились, и по бокам на открытых пространствах маячили какие-то едва различимые пышные кусты. Шедший чуть впереди Гром вынырнул из раздумий, очевидно, терзавших его с самого выхода из кафе, и остановился. Развернувшись к Волкову, он некоторое время молча изучал его лицо. — Решай. Ещё можешь остаться святошей, — наёмник снова криво ухмыльнулся. — Я не святой, — глухо прервал его Игорь, его глаза блеснули в лунном свете, а цвет кожи сделался бледнее и даже синее обычного. — Думаешь, я просто так в психушку попал?.. Со службы вышвырнули тоже ни за что? — он смотрел Волкову прямо в глаза, отчего тот, привычный, вроде, ко всему, напрягся. — Я людей убил. Доказано — не доказано, не знал, не хотел — не важно. Я убийца, как и ты, Волков, — проговорил он вдруг с убеждённостью. — Нечего мне гнушаться.