О целебных свойствах минеральных вод и жизненных хитросплетениях

***

      В темноте парка Олег вглядывался в блеск чужих глаз, сам не понимая, что собирался там отыскать: безумие, маниакальный огонь, холодную одержимость? Будь они там, Грома не выписали бы из психушки — в отблесках луны в его глазах читалась только хмурая серьёзность. Он, разумеется, выглядел как человек, способный убить, но не пользующийся этой способностью в силу самоконтроля и убеждений, — Волков не питал иллюзий на этот счёт. Тем не менее Олег с первого дня их совместного пребывания в санатории воспринимал его исключительно как угрозу собственной свободе, но не жизни. И у него были причины: Гром оставлял своего злейшего врага в живых каждый раз, когда ему представлялась возможность прикончить его. Но что тогда должен был сделать другой человек, чтобы Игорь взял и убил? Чужая душа потёмки, но если даже Гром замарался, то… что тут говорить. Впрочем, наёмника сложно таким удивить. Вот и Волкову, в общем-то, всё равно, но чувство такое, будто на глазах свалили памятник Ленину: едва ощутимое сожаление по павшему кумиру и мысль: «Неужто и он был не прав?» Наверное, Олег слишком в Грома верил, как до недавнего времени верил в Серого. А может, даже с грехом на душе можно оставаться хорошим человеком, таким, к которому потянутся и люди, и звери — хрен знает. Волков никогда не сможет так же, да и не хочет…

«Где-то любовь светла, Где-то вода чиста И не стучится в дверь беда…»

      В любом случае, здесь и сейчас, бредущие под сосновыми лапами в прерывистом лунном свете, они всего лишь двое убийц.

«Где-то покой и свет, Но только нас там нет — Нам не бывать там никогда…»

      Жизнь поставила их на одну ступень, хотя Игорь всё равно будто бы на две выше, но Олег на это больше не поведётся. Не святой, так не святой — добро пожаловать в котёл. Не Волкову его судить. Гром, очевидно, просто не свыкся с мыслью о том, что теперь оказался среди тех, на кого привык взирать с вершины правосудия. А ведь понятливым мужиком казался. Впрочем, плевать. Все мы не без слабостей, и Волков, пожалуй, готов помочь ему освоиться в новой реальности — хотя бы скучно не будет.

«Эта жизнь не для белых, Эта жизнь не для черных, нет, Эта жизнь без надежды на просвет!»

      Грома все ещё есть за что уважать, разве что превосходство теперь на стороне Олега — он-то свои грехи давно принял: и прежние, и предстоящие. Так размышлял Волк. Мысли в голове бродили как дрожжи, пока они молча шли до санатория, и только на подступах наёмник будто очнулся. Руки пожали молча — как встретились, так и разошлись, не нашли что сказать, — со всеми случается, — да и не то чтобы слова были необходимы: каждый для себя уяснил кое-что.

***

      Черт бы побрал это чувство справедливости. С того самого вечера, когда он вывернул душу наизнанку в гостях у Асии Саидовны, Грома не отпускала смутная тревога — всплывшее воспоминание об Илье Косыгине и убитых им или самим Игорем Тени и его семье. Разумеется, он умолчал об этом перед психотерапевтом и её мужем, но мысленно подивился тому, что почти смог забыть. Возможно, потому, что не верил в свою виновность. Из-за него пострадало множество людей: не только его друзьям в Венеции, случайным людям на площади Восстания, но и врагам, надо сказать, досталось — взять того же Волкова. Вот только неужели он сам мог просто взять и убить? Мог. Только никогда не стал бы. Никогда ведь? Неужто в какой-то момент он был настолько невменяем, что… Гром привык доверять себе, иногда ошибаться, но всё равно доверять. А теперь, получается, этого делать нельзя. Поэтому слова Олега что-то неприятно всколыхнули в игоревой душе — сомнение «а что если не только мог, но и стал?». И Гром сказал Волкову правду, каким-то образом чувствуя, что его не осудят: они друг другу вообще больше не судьи — на товарищей по борьбе, скорее, походят. Игорь погнал эти мысли прочь.       В стационаре было неуютно. Гром не понимал, почему его там так долго держат, но решил, что, даже если не выпишут, будет ночевать у себя в номере, потому что пустые койки, длинное, но довольно узкое пространство, серые стены и широкие, пугающе чистые окна заставляли чувствовать себя неуютно, кончики пальцев рук и ног подмерзали, да и телу было будто сложнее согреться. Со стороны койки Ивана не доносилось ни звука — тот спал, чуть приоткрыв рот, и его морщинистое лицо в свете заходящей за крышу луны походило на лицо покойника. Заснуть здесь казалось невыполнимой задачей.       Он поднялся с кровати, сунул в карман пижамных штанов телефон и тихо вышел в освещённый коридор, некогда в темноте показавшийся ему таким страшным, только направился на этот раз в другую сторону — в жилое крыло.       Лампочка на лестнице горела ровно и ярко, но изредка заходилась рябью. Казалось, во всём здании санатория стояла гробовая тишина, и оттого булькающий звук льющейся в кулере воды заставил его на секунду замереть и прислушаться. Какой-то постоялец зыркнул на него, стоило Игорю появится на выходе на лестницу, допил содержимое своего хлипкого пластикового стакана и исчез.       В номере было холодно: уходя в филармонию, он оставил форточку открытой, дабы проветрилось — всё равно красть нечего. Постель остыла настолько, что ложиться в неё не хотелось. Некоторое время он просто мыл руки горячей водой, отогреваясь и собираясь с мыслями. Телефон в кармане завибрировал. Гром вытащил его и обнаружил, что тот издох — это было вполне ожидаемо, учитывая, что заряжал он его несколько дней назад.       Сидя на холодном одеяле, Игорь ждал, когда на экране высветится хотя бы один процент, чтобы можно было включить и как-то отвлечься от созерцания тусклого поблёскивания дверной ручки в темноте. Пара минут. Казалось бы, что могло измениться? Только на экране вместе с поздним часом появилось сообщение от Димы. Тот поинтересовался его делами, вежливо напомнил, что, вообще-то, в Питере о нём беспокоятся, и сообщил, что Мухтар подвернул лапу на утренней прогулке, а ещё что Гром ни разу о нём не спросил. Игорь отложил телефон и прикрыл глаза рукой, надавливая пальцами на глазные яблоки. Хотелось сжаться до размеров былинки, согреться и переждать душевное смятение, прежде чем печатать ответ. Лучше бы все о нём забыли — не беспокоились о человеке, который не интересуется ни друзьями, ни близкими, ни собственной собакой — спихнул на загруженного Димку и рад. Тёть Лене ещё ж надо написать…       Несколько строк. Извинения, заверение, что всё в порядке, два слова о погоде и филармонии. Всё. Хватит. На большее сил нет.       Игорь свернулся в позе эмбриона под промёрзшим одеялом, накрывшись им с головой, и попытался сомкнуть веки. До утра его мучил поверхностный обрывочный сон, в котором ему мерещились искорёженные, оплывшие, как у Дали, лица. Чьи — спросонья он уже не помнил, но, значит, когда-то где-то их видел. Были ли эти люди в метро, в горящем ирландском борделе, ограбленном банке? Однажды он встретил каждого из них, но что заставило чужие черты так расплыться?       Дали был прав, рисуя «Постоянство памяти» на морском берегу. Память — она тоже как море: волнами смывает написанное на песке, уносит в пучину свежие воспоминания и выносит из глубины подсознания то, что, казалось, было забыто: непонятного вида моллюска или лицо незнакомца, случайно взглядом выхваченное из толпы перепуганных людей несколько лет назад, как отклик на воспоминание о собственных ошибках. Очевидно, человек состоит из воды больше, чем на семьдесят процентов.       Стоило Игорю забыться неожиданно надолго — и вот в дверь уже кто-то настойчиво стучит. — Игорь Константиныч! — раздался голос медсестры. — Вы здесь?       Гром открыл рот, но из него не вырвалось ни звука, пришлось прокашляться и гаркнуть, чтобы уж наверняка: «Здесь!» — Доброе утро! Вам сейчас на анализы для выписки!       Неужто его решили выпустить из стационара? Чудо, не иначе. С завтраком, правда, пришлось повременить, однако нельзя сказать, что Игорь расстроился этому факту: есть манную кашу на полчаса раньше или позже — роли не играло. От еды уже особенно не воротило, но аппетита всё ещё не было, даже удивительно, что вчера, глядя на Волкова, он не заметил, как расправился со своим заказом в том заведении, название которого он не запомнил. Стоп, надо Олегу деньги вернуть. Ну да ладно, потом его отыщет — проблемой это никогда не было: каждый раз Волков возникал будто из ниоткуда. Хотя едва ли кто-то из них искал общества другого.       Бывший майор меланхолично наблюдал, как в пробирку из вены на левой руке прыскала кровь. Кто-то сказал, что, пока брызжет, ещё можно что-то исправить, значит, жив до поры до времени. К чему это вспомнилось — Гром не знал. На введённую в изгиб локтя иглу он всё же старался не смотреть — это зрелище почему-то пробуждало в нём тревогу, переходящую в страх, как тогда в тёмном коридоре стационара. А ведь он так и не смог вспомнить, чего именно боялся и боится до сих пор, и не то чтобы горит желанием вспомнить. А тем временем полки, на которые он только-только разложил свою прежнюю жизнь, снова захлестнуло море, размывая чернила и унося с собой иллюзию контроля над памятью и собой. — Завтра будут результаты, если всё в порядке — можете начинать пить нарзан, — вырвал его из раздумий голос медсестры, ловко расправлявшейся с полной пробиркой. — С кресла вставайте, очередь не задерживайте!

***

      Олег привычно гипнотизировал потолок, когда его неожиданно и очень некстати поразила одна из тех мыслей, которые приходят только для того, чтобы жизнь не казалась обывателям малиной и они ворочались допоздна, досадуя о неисправимом. Так вот, вчера в филармонии рядом с Громом, полицейским, пусть и в отставке, он, наёмник высшего класса, позволил себе заснуть, причём всё вышло так естественно, что он даже думать на какое-то время забыл о никуда не девшейся потенциальной опасности быть арестованным. Игорь, конечно, и сам подрёмывал, но это другое. С Громом вообще всё получалось как-то естественно, кроме разговоров, разумеется. Только сам он неестественный — зажимается постоянно, но это понятно теперь отчего: человек таких строгих порядков, очевидно, стремится остаться среди тех, кого привык защищать от преступников, а не пытается приспособиться к среде, где нет места таким идеалистам. Злость на себя за непрофессионализм и неосмотрительность, окончательно прогнав сон, постепенно испарилась, уступая место тягучим раздумьям, которые неотвратимо надвигались откуда-то из глубин сознания, и на узкой кровати было негде укрыться от них.       Олег с самого начала был убеждён, что их с Игорем встречи — влияние его вездесущей не-удачи, побочный эффект, так сказать. Но чем дольше это продолжалось, тем яснее становилось, что каждый раз их притягивало друг к другу как магнитом. Было ли это неосознанным цеплянием за знакомое лицо, депрессивной солидарностью или чем-то, что при иных обстоятельствах можно было бы назвать элементарной человеческой симпатией, — Волков не настолько углублялся в вопрос. А Гром, судя по всему, едва ли предполагал или упрямо игнорировал существование подобного «магнетизма», ведь для него Олег… а что для него теперь Олег? Волкову нет никакого дела до этого. Вдобавок предположить, что творится в чужой, обросшей бородой голове было так же сложно, как и в случае с Серым — забавная ведь параллель?       А впрочем плевать. Олег должен — обязан просто — воспринимать этот «магнетизм» исключительно как способ развеять скуку и никак иначе: с Громом… ну, нормально, как будто ты один, но одновременно всё-таки с кем-то. Он равный. Он просто единственный во всём санатории человек, с которым есть о чём помолчать.       Ветерок качнул занавески на окне. В коридоре раздались тихое шарканье обуви по ковру. До подъёма и завтрака ещё долгие часы, а спать уже или всё ещё — несколько лет кряду — не хочется. Олег вообще в последнее время хочет каких-то странных несбыточных вещей, вроде смысла жизни и другой чухни, которую за деньги не купишь, а с его «лайфстайлом» не наживёшь. Это называется духовным ростом, когда нематериальное начинает преобладать над физическим? Похер. Было бы легче, кажись всё простым и понятным, как до пяти пуль в грудине, и останься неожиданная склонность к размышлениям в стенах итальянской больницы. С каких пор, чтобы встать с постели, нужен какой-то смысл, а не одно упрямство? Что с этим делать? Приплыли, должно быть, это тот самый кризис среднего возраста.       Чувствуя раздражение от погружения в неизведанные глубины бытия и невозможности чётко и сразу ответить на собственные вопросы, Волков перевернулся на другой бок под одеялом. Думать дальше сил не было; он и так забрался в такие дебри, дюны сирийской пустыни покажутся чем-то знакомым и даже родным по сравнению с пучиной собственных мыслей. Кислород закончился. Погружение остановлено — надо всплывать.       Олег достал телефон и по привычке проверил чаты в Vmeste, одновременно надеясь ничего там не найти и найти хоть что-то, неизвестно что. Его ожидала полная тишина, если не считать какого-то бота с сообщением по типу «Эй, приятель, давно тебя не было в нашей группе!», от которого тянуло блевать. К счастью, в подборке видео неожиданно отыскался аккаунт питомника золотистых ретриверов, и почти до завтрака Олег залипал на неуклюжих пушистых щенков, обладание хоть одним из которых ему не светило.

***

— Хреново выглядишь, — заметил Игорь, наблюдая, как девушка за стойкой разливала кислородный коктейль страждущим со справкой. — Ты тоже, — отозвался смотревший туда же Олег, белки его глаз за ночь перед экраном порозовели и помутнели, что его вовсе не красило. — Я деньги принёс, — Гром достал несколько купюр и протянул их Волкову. — Мгм, — ответил тот и убрал банкноты за пазуху. — Здорово, шпионы! — будто отовсюду разом грянул задорный Лёхин голос.       Сам источник звука появился в холле, шаркая сланцами по полу и щеголяя огромным махровым полотенцем с картиной Шишкина через плечо и раскрасневшимся лицом. В общем, излучал энергию счастливого возвращающегося с процедур человека. Игорь и Олег синхронно напряглись. — Почему шпионы? — поинтересовался Волков, Гром молча кивнул подошедшему знакомцу. — Да сидите как шпионы какие-то. — Не бандиты хоть, — заметил Игорь, на что Олег чуть дёрнул уголком губ. — Смотришь слишком честно для бандита, — парировал Лёха. — Чё, как «Мимоза»? — Нормально. Как Пушкин? — спросил в свою очередь Гром. — Какой Пушкин? — Лермонтов который, — пояснил бывший полицейский, и Олег чуть усмехнулся в кулак, маскируя улыбку под зевок. — А! Хорош твой Пушкин, дорога боль-менее ровная — спать можно. Дом его этот… под тростниковой крышей, короче, стол, на котором он после дуэли лежал. Ну короче, сами съездите — посмотрите.       Игорь на это ничего не ответил, Волков коротко глянул на него и тоже хранил молчание. — Мужики, не хотите перед обедом в качалку заскочить? — перешёл к делу Лёха. «Мужики» мельком переглянулись и поняли друг друга без слов. Олег положил, что пора брать дело в свои руки. — Не, — с ленцой ответил он, — мы после сразу в горы. — В горы? — переспросил Лёха, явно прикидывая расстояние до горной цепи с Эльбрусом во главе, маячившей над курортным парком в ясные дни, когда её не заволакивало дымкой горизонта.       Игорь уже хотел было удивиться, но вовремя себя остановил, стараясь сохранить беспристрастное выражение лица, будто он действительно собирается с Волковым в какие-то там горы. Олег мужик неглупый — раз уж взялся их отмазывать, то лучше не мешать, так что Гром даже кивнул в подтверждение его слов. — Не прям в горы: наверх по холмам в парке, — пояснил тот. — Это там, где… — Лёха провёл пальцем в воздухе вертикальную линию, ведь склоны попадались и почти отвесные.       Наёмник кивнул. — А чё так? — Дыхалку разрабатывать, — с красноречивой хрипотцой проговорил он, — после войны — ни к чёрту. — А в качалке… — Воздух свежий нужен, да побольше, — внезапно поддержал Олега Игорь, — так что или присоединяйся, или извиняй уж. — Да не, я один схожу тогда, чё… Ладно, в другой раз тогда, бывайте, мужики! — вежливо отказался Лёха, с размаху пожал им руки и побрёл дальше к лестницам в жилое крыло.       Мужики с плохо скрываемым довольством переглянулись. — Тогда внизу в три часа, — произнёс Олег, поднимаясь, когда их общий знакомый исчез с горизонта. — Подожди, мы реально в горы, что ль? — удивился Игорь, подняв на него глаза.       Волков серьёзно кивнул. Ничто не мешает им… просто хорошо провести время? Ещё не так давно было сложно представить, что у него появится, точнее оформится и осознается, подобная мысль, но признание в убийстве будто подорвало стоявшею между ним и Громом глухую стену, которую теперь, если постараться, вполне, как казалось Олегу, можно перелезть. Тянуло-тянуло и притянуло, даже Игорь не настолько категоричен в этот раз, только хмурится так, что если рядом поставить молоко, то оно скиснет в рекордный срок. Но это уже будто бы прогресс, а молчание — знак согласия, хотя и так по всему видно, что бывший полицейский не торопится возражать. — Дождя не обещают? — только и спросил он.       Олег достал телефон и продемонстрировал ему прогноз погоды на день: даже ночь обещали безоблачную. — А куда пойдём-то? — Вверх, — коротко ответил Волков. — А мож в бювет? Я нарзан ни разу не пил. — Успеем. Но, как по мне, нарзан — хрень. — Это ты его пить не умеешь. — Тогда покажешь мастер-класс.       На том и порешили.       Думать было настолько лень, что, казалось, допусти он хоть одну из смутных мыслей, которые всегда так или иначе маячили на краю его сознания, — он упадёт от усталости. Поэтому Игорь не стал заострять внимание на том, что общаться с Волковым будто бы стало чуть проще, и отпустил ситуацию. Впервые. На один только вечер. Просто не думать-думать-думать, раз уж вчера не вышло.

***

      Под ноги ложилась узкая тропинка, по обе стороны которой землю покрывал толстый слой жёлтых иголок и редких опавших листьев, обрызганный кривыми солнечными пятнами. Маршрут, очевидно, не пользовался особой популярностью — на пути им встретились только две немолодые женщины с палками для скандинавской ходьбы и выражением сосредоточенности и упрямства на лице. Поднимались молча, тишину нарушало лишь редкое тихое покашливание Волкова и глубокие вдохи и выдохи Игоря. Тропинка то бежала прямо вверх, то вдруг сворачивала в сторону, а затем вновь устремлялась к вершине, до которой они и не надеялись сегодня добраться, ведь бювет с заветным нарзаном работает до семи.       Примерно через полчаса подъёма сделали небольшую передышку: оба отвыкли от долгих пеших переходов, — дыхание не сбилось, но стало тяжелее, ноги тоже давали о себе знать: легонько начинало тянуть в икроножных мышцах. Постояли, шумно втягивая носом начинавший редеть воздух, переглянулись и побрели дальше. Олег смотрел себе под ноги и только коротко взглядывал вперёд, очевидно, занятый какими-то своими мыслями — прохлада вечерней тени поборола в нём вызванную обедом и бессонницей сонливость и придала бодрости, так что шаг его был довольно скор, чёток и широк. Гром же бездумно поглядывал по сторонам из-под полуприкрытых век — после еды его слегка сморило, из-за чего он даже намеревался вздремнуть перед прогулкой, но из этой затеи ничего не вышло. Под ногой Игоря хрустнула ветка — наёмник резко обернулся, но встретившись со спокойным взглядом попутчика, отвернулся, складка меж тёмных бровей дёрнулась и постепенно разгладилась, а плечи едва заметно опустились.       Подъём всё продолжался: тропинка вынырнула из леса и повилась вдоль нагромождений валунов, укрытых косыми тенями раскинувшихся над ними деревьев с тронутой желтизной листвой. Солнце ещё грело и на нём стало заметно теплее: у Грома начали согреваться кончики пальцев. По другую руку ещё метр тропинки, а дальше — обрыв с небольшими скалистыми выступами. Лететь до валунов внизу недалеко, — подумал Олег и покосился на Игоря, неожиданно перехватив его такой же настороженный взгляд. Отлично, возможно на валуны сегодня никто и не полетит. А дальше внизу уже привычно стелется парк, только теперь за ним можно разглядеть светлые гладко-зелёные холмы, ровными возвышенностями спокойно лежащие вокруг него. Вид, одним словом, примечательный, и Грома впервые за прогулку посетила отчётливая мысль: Диме бы понравилось. Он достал телефон и повернул горизонтально, чтобы холмов вместилось как можно больше. — Широкий экран включи, — хмыкнул Волков, убрав руки в карманы.       Игорь угукнул и провёл пальцем по стеклу, сделал несколько кадров. Переключил на фронтальную камеру, примерился было сфотографироваться на фоне зелени и неба, но передумал. — Давай сюда, — неожиданно даже для себя предложил Олег.       Гром ответил ему угрюмым взглядом. — Сфоткаю тебя, — пояснил Волков.       Игорь смотрел на него недоверчиво, колеблясь, теребил телефон в руке, будто рассчитывая что-то в уме. С сомнением всё-таки протянул его наёмнику и обернулся в поисках наилучшей панорамы. Наконец встал, сунув руки в карманы ветровки и расставив ноги на ширину плеч. Этакая хмурая туча на фоне голубого неба без единого облачка. Опускавшееся солнце всё равно светило так, что камера затемнила лицо в угоду фокусу на холмах за крепкими плечами, однако уже одна смурная фигура бывшего майора будто бы навевала тоску — небо над городом на Неве гордилось бы своим отпрыском. — Лицо проще, — хрипло скомандовал Олег, — и встань нормально. — Это как? — озадачился Гром. — Правую ногу на камень.       Стало лучше, но не намного. — И солнце держи, — осенило Волкова, — руку вверх, туда где солнце. Правее. Ещё правее. Левее. Стоп. Стой так, — отрывистый приказной тон вернулся в голос сам собой. Олег сделал одно фото и кивнул, мол, готово. Игорь подошёл и забрал у него телефон, сразу открыл галерею и фыркнул. Волков заглянул в экран через его плечо. Гром приблизил собственное лицо на фотографии и продемонстрировал закрытые глаза. — Ты момент подгадал, конечно, — беззлобно усмехнулся он. — Почти не видно, — проворчал Олег, складывая руки на груди. — Да ладно… — бывший полицейский махнул рукой. — Ладно, — прервал его Волков, — становись, инстадива, блин.       Не то чтобы Игорю хотелось морочиться с фотографиями, но способа лучше загладить вину перед тёть Леной, находясь за тысячу километров от неё, он не нашёл, так что покорился и лишь демонстративно глубоко вздохнул, но Олег успел разглядеть тихое веселье в его глазах. И в нём самом проснулось какое-то детское озорство, настолько невинное, что противно становилось, — он не помнил, когда в последний раз испытывал нечто подобное, но с Громом по-обидному и едко не хотелось, а вот маленькую шалость в его отношении он вполне мог себе позволить. — Ногу вперёд и на носок, — приказал он, — руку на пояс.       Игорь уже было дёрнулся исполнять, рефлективно повинуясь командному тону, но вдруг остановился, дурашливо запустил руку в волосы и произнёс: — Как? Я чёт не понял. Продемонстрируй.       Он тоже не лыком шит. — Как слышал, так и встань, — ощетинился Волков. — Не понимаю, — его оппонент развёл руками.       Показать проблемой, конечно, не было, но именно сейчас Олег посчитал отступление неуместным. Они смотрели друг другу в глаза ещё с половину минуты: Игорь — выжидательно, Волков — упрямо. Наконец он первым примирительно пожал плечами. — Тогда руки раскинь.       Гром дёрнул уголками губ и развёл руки в стороны. Выглядело, на олегов вкус, карикатурно, но относительно жизнерадостно. Кадр вышел сносным, так что на нём и порешили.       По пути в бювет Игорь запечатлел ещё отцветавший пышный куст с теперь уже редкими подгнивающими тёмно-розовыми цветками, мимо него они проходили вчера вечером. На этот раз выбрали путь более замысловатый, прошли вдоль речонки Ольховки и вышли из парка через грот, называемый Пещерой демона, как услужливо подсказал навигатор. Игорь уже однажды проходил здесь, но только сейчас обратил внимание, на притаившегося за решёткой лермонтовского героя. Тот сверкал глазами на туристов из темноты грота, убрав за спину каменные крылья и упершись подбородком в тыльную сторону ладони, покоившейся на согнутом колене. Грому его взгляд показался задумчиво-равнодушным и одновременно будто бы недовольным, словно в каменном теле ещё спит сила для борьбы, но ничто не способно эту силу разбудить. Внутри у бывшего майора шевельнулось что-то, бунтовавшее против невольного сравнения себя с вечно печальной окаменевшей фигурой.

«И проклял демон побеждённый Мечты безумные свои И вновь остался он, надменный, Один, как прежде, во вселенной Без упованья и любви!..»

      Демон, которого знал Олег, не только не собирался проклинать свои мечты, но и наоборот, будто так же слепо следовал за ними. Любовь и упованье, казалось, даром не были ему нужны — его стержнем всегда была идея. Светящиеся глаза демона каменного поднимали в голове ассоциации с горящей желтизной линз демона из чужой плоти, крови и фантазий, воплощения болезни разума. — Пошли, — проговорил Волков и перевёл взгляд с одной хмурой фигуры на другую.       Игорь вглядывался в золочёные буквы таблички над памятником со строками из поэмы и морщил лоб, будто бы пытался воскресить что-то в памяти. «Не помнит,» — понял Волков. — Я этого «Демона» так и не прочёл, — проговорил он нарочито задумчиво, подойдя ближе к приросшему к месту Грому, — «мне всё Серый пересказал,» — проглотил он. — Ммм… — ответил Игорь, ещё несколько секунд понапрягал память, а затем отмер и посмотрел на Олега. — Я прочитал, но… ни черта не помню. Перечитать надо.       На это Волков лишь дёрнул плечом, мол, твоё дело. Игоря в это же время поразило, что за все недели пребывания в Кисловодске ему ни разу не пришло в голову обратиться к чтению. После смерти отца он замкнулся в себе, так же, как и теперь, погряз в собственных невесёлых мыслях, но через какое-то время, горячо поддерживаемый тётей Леной, открыл для себя книги. Читал вечерами, сидя на полу у дивана так, чтобы тёплый свет торшера падал из-за спины. Это помогало, отвлекало по крайней мере. Большая часть книг, правда, была без иллюстраций, с мелкими буквами и твёрдыми серьёзными переплётами. Он не умничал на уроках и ни разу не был в школьной библиотеке, где его могли бы заметить и прозвать заучкой, зато в районную он захаживал с завидным постоянством со школы и до недавнего времени, когда стало совсем не до книг. Теперь же было даже как-то стыдно из-за собственного затянувшегося безделья — вот поэтому мозг и переваривает постоянно сам себя, ведь отвлечённой «пищи» извне не поступает. Захваченный внезапным «инсайтом», Игорь и не заметил, как они вышли на Курортный бульвар. А в скором времени и круглое одноэтажное здание бювета номер пять показалось на горизонте. Гром, должно быть, не заметил бы и его, идя на шаг позади Волкова и глядя исключительно себе под ноги, только Олег обернулся и произнёс: — Гром, приём! — М? — Ты мастер-класс обещал. — А… — бывший майор порылся в заднем кармане джинсов и вытащил сложенную вчетверо рекомендацию от врача. — Ну смотри.       Гром купил пластиковый стаканчик за два рубля, поискал глазами нужный краник с целебной водой, наполнил стакан наполовину и демонстративно опрокинул в себя под скептичным взглядом Волкова, стоявшего рядом, сложив руки на груди. Сам Олег пить эту дрянь снова не собирался: мало того, что она тёплая и пузырьков в ней меньше, чем в газированной, так ещё и вызвала сильную резь в боку, как после быстрого бега. Ну уж нет, такого счастья ему не нужно. Игорь посмаковал, подумал и налил ещё один стакан, потому что, как он рассудил, рекомендованные для начала полстакана на такого слона, как он, никакого эффекта не окажут, вдобавок водичка приятненькая, солёненькая, чего от неё сделается тому, кого бандитские пули не берут? Олег внимательно проследил, как Гром осушил и этот стакан, и ему показалось, что где-то его обманули. — А теперь, — Игорь серьёзно посмотрел на него, — надо обождать немного и выпить водки перед едой, так Пётр первый завещал. Вот и весь мастер-класс. — Тебе только кефир на ночь светит, — заметил Волков, — от водки скопытишься.       Гром хмуро зыркнул на него, но правоту про себя нехотя признал. Ведь не обязательно признавать её вслух и тешить чужое эго. Неизвестно, как отреагировал бы организм на стопку водки, раз уж на обратном пути у Игоря начало тянуть и колоть где-то в боку в районе поджелудочной железы, которая, очевидно, не пришла в восторг от в одночасье свалившегося на неё нарзана. Гром упрямо шёл вперёд, стараясь не подавать виду, что у него что-то не в порядке, но Волков вдруг остановился и повернулся к нему. — Не болит? — спросил он, указав на левый бок.       Гром на секунду замешкался, и Олег прибавил: — Пойдём сядем.       Игорь мог бы начать отнекиваться, но желания особого не было: Волков опытный наёмник и на раз-два определяет, где у кого слабое место, где болит, что страдает. Гром когда-то так же умел, но не теперь, и чувствовал он себя от этого осознания ещё более паршиво. Они сели на какую-то скамейку посреди парка под привычными высокими соснами. Солнце уже садилось и над головой размывалось в его свете по-вечернему голубое небо с протянувшимися по нему диковинными воздушными локонами перистых облаков. Больше Волков ничего не сказал, только уткнулся в телефон и, очевидно, что-то там смотрел. Гром же, недолго думая, отправил Диме вид с холма, а тёть Лене — цветы и, после некоторых размышлений, своё фото. Ответы прилетели быстро. «Класс, красотища! Сейчас бы туда!» — от Димы, и «Звезда по имени Солнце и звезда по имени Игорь ;)» — от тёть Лены.       Бывший майор ещё раз посмотрел на фото, сделанное Олегом, и обнаружил, что ноги на ширине плеч и старательно раскинутые в стороны руки действительно сделали его похожим на звезду. Рядом завозились, и Гром с едва приметной улыбкой перевёл взгляд на Олега, вопросительно глядевшего на него. Игорь чувствовал что-то нестерпимо тёплое, непривычно счастливое внутри где-то в районе сердца и, тихо фыркнув, без раздумий показал Волкову сообщение от тёти Лены, всё-таки тот же ещё и фотограф, имеет право знать, что думают о его шедеврах. Прочитав, Олег тоже чуть улыбнулся и снова посмотрел в чужие глаза напротив, где небо мерцало светлыми весёлыми искрами, как солнечная дорожка смягчает свинцовое море в пасмурный день. А от уголков глаз, оказывается, лучиками расходились тоненькие морщинки. В тот единственный и последний раз, когда он видел Грома счастливым в объятиях красотки с красными волосами — Юли, — тот был возбуждён, самоуверен и беспечно весел — теперь же улыбка плескалась лишь на поверхности его глаз и была, несомненно, ему к лицу, но за двойным дном в виде радужки скрывалась полная загадок глубина, которую Олегу, как он сам думал, удалось приблизительно измерить, и оттого она казалась ему будто бы знакомой и понятной. Но наваждение исчезло, стоило тяжело опуститься бровями и пролечь складке между ними — счастье имеет тенденцию оседать, как кислородный коктейль, а порывистые действия, совершенные под его влиянием, остаются неприятным осадком. Игорь отвернулся и убрал телефон в карман, а наёмнику было нечего сказать ему на это, оставалось ждать: встанет и уйдёт или нет. Решение пришло откуда не ждали, и Олег протянул Грому свой телефон с одним из просмотренных ночью видео: ещё совсем маленькие щенки золотистого ретривера спят, сбившись в маленькую кучку. — Это у неё одной их столько? — Игорь указал на свернувшуюся в углу мамашу. — Видимо, — ответил Олег. — Офигеть.       Помолчали. — И ты такого завести хочешь? — спросил вдруг Гром. — Ну да, — буркнул Волков, подавив вздох, — однажды.       И, чёрт возьми, ему хочется, чтобы это «однажды» наступило, и ради него стоит побороться даже с самим собой, как сказал тогда Игорь. — Я ж тебе того пса не показал, — произнёс вдруг тот. — Какого? — Ну, который на тебя похож. — Ты когда улетаешь? — Через… неделю. — Завтра покажешь. С утра к нему пойдём, — решил Олег.       В то же время Игорю пришлось экстренно проходить все стадии принятия того факта, что до возвращения в Петербург осталась всего неделя.