Собственная дочь

Эрнест ехал за Тасей, чтобы забрать домой с выпускного. Точнее, с того мероприятия, которое происходит после вручения аттестатов. Как это называется? Вечеринка? Сабантуй? Вакханалия? Оргия? В общем, Эрнест злился. Отвратительный день. Мало того, что он терял свою детку, она превращалась во взрослую девушку, ускользающую в мрачный взрослый мир, так еще целый день провел в разъездах: отвозил жену и дочь в салон, в школу, отвозил жену в аэропорт, стоял в душных пробках. Не успев толком перекусить, возвращался за Тасей. Стоя в пробках, Эрнест вспоминал более ранние события дня, вручение аттестатов, как-то резко повзрослевшую дочь... Жуткое платье, каблуки, покрытое косметикой лицо... Боже, что там красить и закрашивать? У Таси прекрасное лицо. Она повзрослела, но всё еще молода для столь яркого, вызывающего, броского макияжа! Она, конечно, не резко повзрослела. Это Эрнест сегодня резко прозрел. Ведь дочь вдруг оказалась на символическом рубеже между отрочеством и юностью. Время хотелось остановить, но с другой стороны, Тася стала красивой девушкой, на нее было приятно смотреть. И ей всё еще были нужны родители, нужен папа. Как вот, например, сейчас, когда он едет за ней, чтобы забрать домой. Конечно, раньше она нуждалась в гораздо большей помощи и была гораздо менее самостоятельной. Тогда это пугало. Сейчас же попытки дочери проявлять независимость удручают. Эрнест припарковался и заглушил мотор. Решив не выходить, просто написал сообщение и принялся ждать, постукивая пальцами по рулю. Время шло, а Тася не спешила. Это раздражало. Неужели так весело? Эрнест был невысокого мнения об одноклассниках Таси. Кроме того, ему казалось, что дочь не очень-то с ними дружна, так как мало проводила с ними свободное время. Когда Эрнест наконец увидел выходящую Тасю, то облегченно выдохнул. Эрнест смотрел на свою любимую — единственную, на самом деле, — дочку, одетую в это жуткое платье, и чувствовал, как сжимается сердце. Почему она не могла быть вечно маленькой школьницей? И носить приличную строгую школьную форму, выгодно скрывающую все достоинства фигуры. Отвлекшись от дочери, Эрнест заметил рядом с ней какого-то незнакомого мальчика и напрягся. Особенно Эрнесту не понравилось, как мальчик смотрел на дочь и — еще хуже — то, каким взглядом отвечала она. Только этого не хватало. Нет, к мальчикам он еще не был готов. Совершенно точно — никаких мальчиков в ближайшие лет пять... десять. Никогда, пока он жив. Приглядевшись, Эрнест понял, что кавалер дочери — к тому же и не мальчик, пожалуй. Просто щуплый и хилый, но не мальчик. Молодой мужчина, даже не юноша. Эрнест надавил на клаксон, пару секунд удерживая пальцы: раздался протяжный звук, выражающий нетерпение. Тася вздрогнула и отпрянула от сопровождающего, заметив источник сигнала. Со смущением она попрощалась и робко улыбнулась напоследок. Мужчина улыбнулся в ответ. Эрнеста затошнило. Хорошо, что придурок не додумался провожать Тасю до машины. Хорошо для придурка, потому что сам Эрнест был бы не против поставить выскочку на место. Нет, он бы не стал драться, конечно. Или даже грубить — тоже не стал бы. Отравил бы ядом псевдодоброжелательных слов так, чтобы молодой человек хорошо задумался, стоит ли ему связываться с этой семьей. Точнее, чтобы понял, что не стоит. Когда Тася села рядом и захлопнула дверь, Эрнест, не теряя время, завел машину и тронулся. — Кто это? — тоже спросил он практически сразу, не глядя на улыбающуюся дочь, вместо этого хмуро следя за дорогой. — Кто? — Не прикидывайся, — еще больше разозлился Эрнест. Помедлив, Тася все-таки ответила: — Это наш учитель... Бывший теперь уже, наверное, учитель, — с легким весельем уточнила она. Учитель?! — И чему ты радуешься? — раздраженно спросил Эрнест. — А?.. — растерялась Тася. — Я радуюсь, потому что у меня выпускной, я наконец-то окончила школу!! Эту тюрьму особого режима!.. — смеялась она, пока Эрнест хмурился, недоумевая: дочь отлично училась и ей нравилось, так откуда вдруг столь враждебное пренебрежительное отношение?.. Мельком бросив взгляд на Тасю, Эрнест понял. Блестящие глаза, покрасневшие щеки, беспричинная улыбка. Тася пьяна. Конечно, что еще могут делать подростки на выпускном? Имитировать взрослую жизнь, следуя низменным, запретным и поверхностным ее проявлениям. Пить, курить, тра... Эрнест попытался сделать несколько успокаивающих вдохов-выдохов. Нужно было расслабиться. Он сам накручивал и взвинчивал себя. Но взгляд упал вниз. Такое короткое платье, что подол задрался, обнажая ажурные края черных чулок, контрастирующих с молочной белизной гладкой кожи. Теперь Эрнест по мере возможности, когда позволяла дорожная обстановка, мельком бросал взгляд на это непотребство и хмурился, понимая, что Тася весь вечер провела в этом платье, пила и наверняка сидела, не замечая... или замечая. Эрнест крепче сжал руль и сцепил челюсти. Люди... мужчины смотрели на ее оголенные бедра. На оголенные бедра его дочери! Как она могла?! В конце концов ему это надоело. Резким движением он протянул руку и дернул за подол, закрывая белую кожу бедер, со словами, полными презрения: — Какая пошлость! Краем глаза он видел, что Тася дрогнула от неожиданности и испуганным движением накрыла подол, будто не позволяя ему подняться снова. Она ничего не сказала, и через мгновение, испытав горький укол вины за резкие слова, Эрнест посмотрел на нее. Дочь сидела с опущенными глазами и выглядела крайне смущенной. Новый укол был другим. Сладким, а не болезненным. Что-то при виде такого смущения откликалось внутри. Что-то, что не должно было откликаться на дочь, но происходило это во многом именно потому, что Тася — дочь Эрнеста. Чье-то чужое смущение в ответ на его фривольные действия не показалось бы таким удивительным, поразительным. Смущение дочери напомнило ему все те пошлые видео, где юные девушки изображают дочек, отдаваясь взрослым мужикам, которых называют папочками. Эрнест не мог сказать, что его воротило от такой категории порно. Ну кому не нравятся красивые и стройные молодые девушки, в самом деле? Кого бы они там из себя ни изображали. К тому же в порно снимаются явно не профессиональные актрисы — и все их попытки играть просто смешны. Так и хочется перемотать: ну, скорее уже переходите к делу. Эрнеста особо не вдохновляла идея инцеста. Но он и не мог утверждать, что никогда об этом не думал. Эти мысли... Будто заглядываешь в темный чулан, осторожно пальцами приоткрывая занавеску, скрывающую какую-то пыльную грязь, которую почему-то не выбросили, а просто замели в угол и прикрыли. Приоткрываешь — и тут же закрываешь. Но каждый раз смотришь всё дольше. Каждый раз задерживаешь руку на всё бо́льшие доли секунд. А мог бы ты?.. Мог бы ты?.. Эрнест окинул взглядом Тасю. Сердце забилось сильнее, дыхание отяжелело. Он, конечно, любил свою дочь. Конечно. Очень любил. И не поступил бы с ней так. Он не должен думать об этом... Он не должен был думать об этом. Эрнест отвернулся и тяжело вздохнул, успокаиваясь и успокаивая тело. Подобные вещи... из жизни маргиналов. Люмпенов. Опущенных людей. Тех, кто застрял в порочном круге грязи, деградации. Не из жизни Эрнеста. И никогда не станет частью жизни его дочери. Мысль принесла успокоение и отвлечение. — И что учитель? — откашлявшись, чтобы избавиться от хрипоты, спросил Эрнест гораздо более нейтрально. В основном, чтобы отвлечь Тасю и снизить градус напряжения между ними. Возможно, он плохо продумал и выбрал не ту тему для своих целей... Ведь Тася напряглась еще больше. Даже не видя, Эрнест почувствовал. И увы, этот скачок напряга передался и ему. — Что учитель? — всё-таки переспросила Тася через мгновение. — Почему он был с вами? — Не знаю... Вроде это нормально: приглашать учителей на выпускной... Это общий праздник. — Но не на празднование. — Ну, а мы приглашали... — В голосе Таси звучало легкое раздражение. — И дай угадаю: из учителей пришел только этот недо... — он хотел сказать «недоносок», — недоросток. — Почему недоросток? — отчего-то слишком бурно возмутилась Тася. — Потому что он не выглядит взрослым. Я не говорю уже о том, что он не тянет на учителя. — Говоришь, — буркнула Тася и вздохнула: — Какое это имеет значение? Я окончила школу. Всё. Если тебя не устраивали мои учителя, ты мог бы позаботиться об этом раньше. После драки кулаками не машут. Эрнест снова вскипел. После драки кулаками не машут? Хорошо. Тогда он будет махать сейчас, во время драки. — Школу окончила? М-хм. То есть ты даёшь мне слово, что я больше никогда не увижу этого... учителя? Эрнест полагал, она скажет что-то вроде: «Конечно, папочка. Никогда». Он действительно не ожидал затянувшейся тишины в ответ. Эрнест посмотрел на Тасю. Смущена и испугана. Глаза бегали, ни на чем не сосредотачиваясь. Дерьмо. Вот что значит интуиция. Ему хватило одного взгляда, чтобы заподозрить неладное. Нет, нет, нет. Никаких мальчиков. Особенно — «мальчиков». — Я запрещаю, — хрипло, но твердо заявил Эрнест. — Что?! Я ничего не сказала! — всполошилась Тася. — И не надо. На твоем лице всё написано. Мысленно она уже, кажется, растила детей вместе с этим недоростком — до того глупый у нее был вид. — Чтобы я его никогда больше не видел, — пригрозил Эрнест. — И никого не видел. Ты окончила школу, а не учебу. У тебя впереди еще долгий путь, на котором не место этим... мимолетным увлечениям. — Ты не можешь мне запретить что-то чувствовать или не чувствовать! И это не мимолетное увлечение! — О, ясно. Не мимолетное? Тем более — я запрещаю. И да, я могу запретить тебе что угодно. Пока я твой отец. — Я совершеннолетняя! Я могу принимать решения самостоятельно. А чувства — вообще вне приказов! Ни моих, ни твоих! Какие, на хрен, чувства, боже! Эрнесту захотелось убить недоростка. Всё-таки имело смысл еще раз его увидеть. Растерзать. — Я запру тебя в комнате без интернета, и тогда посмотрим, как скоро твои великие чувства сдуются. Тася насупилась, но сникла. — У меня сегодня праздник, — пробурчала она. — А ты мне его портишь... своими претензиями и агрессией. Несмотря на упрек, прозвучало примирительно. Но Эрнест не был дураком: он заметил, что дочь не согласилась с ним и не проявила покорность, а просто перевела тему. Но с другой стороны, поведение Таси, ее шаги на попятную, выброшенный ею белый флаг, немного расслабили Эрнеста — и его настроение поднялось. У него есть, как минимум, одно неоспоримое преимущество перед любым ее гипотетическим ухажером — власть над ней: всё, что он говорит ей сделать, она обычно делает. Так или иначе. Даже если поначалу сопротивляется. — Ты права, — легко согласился Эрнест и даже улыбнулся. — У тебя праздник. Ты отметила в школе, с одноклассниками, учителями... Но как насчет того, чтобы отметить с отцом? — Э... — заколебалась Тася. Но Эрнест уже парковался рядом с круглосуточным магазином недалеко от дома. — Пойдем, — позвал он Тасю, выходя из машины. Тася, конечно, выглядела сейчас слишком красиво для похода по магазинам. Но, несмотря на красоту, Эрнесту почему-то отчаянно хотелось стереть всю вычурную косметику с ее лица, распустить волосы, освободив от мудреной взрослой прически. Прямо руки чесались. — Зачем мы идем в магазин? — спросила Тася по пути. Эрнест пожал плечом. — Купить что-то, чем мы смогли бы отметить твое столь радостное событие. — Что? — Что угодно. Ты можешь купить что угодно. — Шпроты? — пошутила Тася. Наверное, она намекала на то, что Эрнест без ее мамы весьма ограничен в выборе праздничных продуктов. — Шпроты? Что это такое? — изображая недоумение, пошутил Эрнест в ответ. — Мы же не купим алкоголь ночью, — продолжая улыбаться, тем не менее недоуменно нахмурилась Тася. Они как раз входили в магазин. — Нет, я полагаю. А ты хочешь? — поднял брови Эрнест. — Тут продают твои любимые пирожные. Я думал... — Да! Точно! — перебила радостная Тася. — Я совсем забыла! Так давно их не ела! Всё-таки что-то не меняется с годами: детская страсть к сладостям еще осталась у дочери. Это успокаивало Эрнеста. — Правда, обычно я не ем по ночам... — пробормотала Тася. — Но сегодня можно, не так ли? — Да, я полагаю, да, — широко улыбнулась она, толкая небольшую тележку. Когда они добрались до прилавка с пирожными, Эрнест отвлекся, глядя по сторонам, на ряды товаров, думая о своем. Когда он снова посмотрел на Тасю, то забыл, о чем думал: все мысли вылетели из головы моментально. Тася нагнулась, разглядывая в витрине свои пирожные, а короткое платье опять обнажило бедра и края чулок. Эрнест возмутился, раздраженно проклиная современную вульгарную моду. Но он почувствовал возбуждение. Вот загвоздка. Его возбудил этот вид, и телу было плевать, что объект возбуждения — дочь. Будто у него был длительный период воздержания — и теперь любой эротичный вид способен возбудить. Но у него не было длительного периода воздержания. Еще сегодня утром он занимался сексом с женой — потому что она должна была улететь и они своего рода попрощались... Дело было не в воздержании. А в... хм, ну, в аппетитном теле. Весьма аппетитном. Забавно устроен человек: достаточно сексуально выглядящего тела — и если с либидо всё в порядке, — то ты можешь возбудиться. И неважно, чье тело: жены, любовницы, дочери, матери... Эрнесту пришло в голову, что то, что он чувствует к дочери сегодня, то, что она так возбуждает его, — вполне естественно. Или если не естественно, то, как минимум, объяснимо. Эрнест находится, как бы это смешно ни звучало, в самом расцвете сил, его жена стареет, утрачивая красоту и соблазнительность, а дочь стала взрослой и зрелой... Кажется естественным, что дочь вызывает у него такую реакцию организма. Ну, это просто физиология. Эрнест попытался не акцентироваться на этом, к тому же была проблема поважнее. Он быстро огляделся по сторонам и, заметив одного покупателя, как бы невзначай встал прямо за дочерью, дабы скрыть ее обнаженные бедра. Ну и, возможно, свою возрастающую эрекцию. Однако, выбрав пирожные, Тася резко выпрямилась и одновременно отступила назад. Видимо, увлеченно выбирая пирожные, не следила за окружением. Оттого толкнулась прямо в Эрнеста. Он ощутил мягкость и упругость округлых ягодиц. Тася слегка ахнула, оборачиваясь. Она выглядела испуганно, но, увидев, что сзади — ее отец, расслабилась и улыбнулась. Она, к счастью, не почувствовала его... напряжения. В глубине души Эрнест надеялся, что Тася в принципе не знает, что такое эрекция и как, почему и для чего случается. Это, конечно, вряд ли. Она выбрала свои пирожные. Ее настроение поднялось, она улыбалась: ямочки мило темнели на розовых щеках. Недавний конфликт, казалось, был ею забыт. Эрнест хорошо знал свою дочь и знал, что такая мелочь, как сладкий десерт, способна поднять ей настроение и отвлечь. И Эрнест воспользовался этим, потому что не хотел становиться тираном в глазах дочери. Он не хотел оставлять в этот вечер о себе негативное впечатление. Нельзя воздействовать только кнутом, чтобы добиться желаемого. Скорее, лучше вообще обходиться без кнута: результат будет надежней. Дома дочь почти сразу села за стол распаковывать пирожные. Эрнест подошел к ней сзади и, взяв за плечи, резко притянул к спинке стула. И тут же по плечам соскользнул ниже и завел ей руки назад, за спину, помешав тем самым возиться с пирожными. — Папа! — возмутилась она. — Давай ты сначала... приведешь себя в порядок. — В порядок?.. — Да. Я имею в виду: умоешься, переоденешься... распустишь волосы... — Эрнест неприязненно нахмурился, но на последних словах коснулся волос дочери, углубляя пальцы под твердые от лака пряди. Тася рассмеялась, пытаясь увернуться. — Обычно то, как я выгляжу сейчас, называется «привести в порядок». То, о чем ты говоришь, наоборот, называется «привести в беспорядок», — смеялась она. Эрнест, так и не позволивший ей ускользнуть от своей руки, замер. Вздохнув, он вытащил шпильку. — Да, наверное... Давай приведем тебя в беспорядок... — Он положил шпильку на стол. Тася продолжала беспечно улыбаться. Она не могла видеть лица Эрнеста, но если бы видела, то знала бы, что он не улыбается в ответ. Он нащупал и вытащил еще несколько шпилек, когда Тася наконец-то сдалась: — Ладно, ладно, я пойду в ванную. Тася выскользнула и, не оборачиваясь, ушла. Услышав, что дверь закрылась, Эрнест выдохнул, оперся на спинку стула и опустил голову. Сердце колотилось. Воздуха не хватало и дыхание учащалось. Физиологическая реакция мешала Эрнесту сосредоточиться на том, что с ним происходило. Нужно было отвлечься. И Эрнест достал — нарочито медленно — посуду: две тарелки, вилку, два бокала. На одну тарелку он переложил пирожные. Достал бутылку вина и, открыв, наполнил один из бокалов. Почти сразу после пары глотков в голове полегчало. Не прояснилось, но полегчало. У него красивая дочь. Что поделать. Она вышла из ванной в своем коротком белом халате. Полностью очищенная от прошедшего дня. Ее привычное естественное лицо — ни грамма косметики. Мокрые волосы, покрытые капюшоном. И запах свежести, весны. Это снова была его девочка. Именно к такой дочери он привык. Домашней, уютной. Все неуместные мысли должны были исчезнуть. Но когда Тася, улыбаясь, садилась за стол — прямо вот в таком виде, — Эрнест подумал, что под халатом у нее ничего нет. Ничего, кроме чистого, молодого соблазнительного тела. И еще подумал, что это тело принадлежит ему, что оно полностью в его власти. Если он захочет, то... — Ты не хочешь? — вдруг спросила Тася, хватая вилку. — Что? — растерялся Эрнест. — Пирожные. — Ах... Нет, нет... Ешь. — Я выгляжу лучше? — между делом, выбирая себе пирожное, спросила Тася, как показалось Эрнесту, немного дразняще. — Тебе нужно мое подтверждение? — неотрывно следя за дочерью, не без доли неудержимой надежды спросил Эрнест, стараясь, тем не менее, звучать зеркально дразняще. — Ну, это же ты не пускал меня за стол из-за внешнего вида. Теперь-то мне можно? Эрнест улыбнулся. Как мило, что она спрашивала. — Конечно. Теперь можно, — любезно разрешил Эрнест. Дочь переложила пирожное себе на тарелку и вонзила в него вилку. — Жаль, что мамы нет... Я бы поделилась с ней, — с легкой грустью посетовала дочь. — Ей они тоже нравятся... — Да... — Эрнест сглотнул, буквально чувствуя, как кровь приливает к паху. — Мы же семья. Мы должны всем делиться друг с другом... — казалось бы, невпопад сказал он и выдохнул. Тася недоуменно нахмурилась, но тут же отмахнулась. — Хочешь вина? — спросил Эрнест, хватая бутылку. Отправляя в рот воздушный белый кусочек, Тася кивнула. Эрнест разлил вино по бокалам. Но смотрел на губы Таси, с которых та невинно слизывала остатки белого крема. Тася взяла бокал левой рукой, не выпуская вилки из правой. — За твою взрослую жизнь, — предложил тост Эрнест. — Да, — поддержала Тася, но добавила: — за взрослую жизнь, которую папа позволит мне жить... самостоятельно, — настойчиво, с прозрачным намеком провозгласила она. Эрнест, как и Тася, сделал несколько глотков. Отставив бокал, Эрнест подошел к дочери и, придвинув к ней стул, сел рядом. Он вытащил вилку из пальцев Таси и со вздохом зачерпнул еще немного пирожного. — Не позволю. Я всегда буду с тобой, — серьезно сказал Эрнест, протягивая Тасе воздушный кусочек на вилке. Дочь решила, что это шутка. Такая, когда шутят с серьезным лицом. Тася рассмеялась, прежде чем открыть рот. Когда она открыла, позволяя и доверяя Эрнесту вложить внутрь кусочек, то выглядела безумно... привлекательно. Эрнест оперся левой рукой на прикрытое халатом бедро дочери и завороженно наблюдал, как Тася смыкает губы на вилке. — Это гиперопека, — прожевав, сказала она, всё еще веселясь. — У меня другие представления о гиперопеке, — категорически не согласился Эрнест, откладывая вилку. — Какие? — Клетка, ошейник, поводок... — пожал он плечами. — О. Так мне еще повезло?.. — Ее глаза сверкали весельем. — Может, тебе пока везет?.. — поправил Эрнест, наклонив голову набок, глядя прямо в глаза. — А ты не ценишь. Тася вздохнула, растеряв веселость. — Ну он мне нравится!.. — проканючила Тася. — Кто? Учитель-недоросток? — Учитель, — недовольно поправила Тася. — Да. И я ему тоже, кажется, нравлюсь. Что в этом такого? Он не намного старше... Все мои подруги уже давно... — Она осеклась, видимо, вспомнив, с кем разговаривает. — Я имею в виду, у них у всех уже были бойфренды. И не по одному. Только я всегда одна! — надулась она. — Ты не одна. У тебя есть я. — Но ты папа! Это не считается. — Почему? — Потому! — возмутилась Тася, от возмущения не находя слов. — Чего такого я не могу, чего может тот недоросток или бойфренды твоих глупых подружек? Щеки Таси заалели. — Всё! — выпалила она. Эрнест посмотрел на нее широкими глазами. — Прости?.. — Я имею в виду... — пошла она на попятную, засмущавшись еще больше. — Это разные роли: папа и бойфренд. Совсем... разные. — Да? И в чем именно разница для тебя? Разве я люблю тебя меньше, чем тебя будет любить какой-то чужой парень? Разве я забочусь о тебе меньше, чем кто бы то ни было? Разве я не готов на всё ради тебя? А на что ради тебя будет готов тот недоросток, как ты думаешь?.. Тася, краснея, опустила глаза, не выдержав пристального взгляда Эрнеста. — Но это не романтические отношения... — упрямо пробубнила она. — И чем они так уж отличаются от наших с тобой отношений? Разве отношения отца и дочери слабее и ниже романтических?.. — Нет, но... Ты знаешь, чем отличаются, — тихо пробурчала она. — Нет, не знаю. Я хотел услышать твою точку зрения. Разозлившись, Тася нашла в себе силы поднять глаза, но фактически явно смотрела куда-то за голову Эрнеста. — Отличаются, например, физическими проявлениями... — отчеканила она. — Ты о сексе? Тася вспыхнула. Эрнест почувствовал, как ее бедро дрогнуло под ладонью. Его же раздражала идея, что Тася думала о сексе. С этим недоростком. С кем-либо. — Только секс — его наличие или отсутствие — отличает эти отношения, не так ли? Объятия, поцелуи, что там еще... Всё это есть и между нами, разве что не выступает прелюдией перед сексом. И нет секса, — безжалостно, невзирая на жуткое смущение Таси, говорил Эрнест. — Так вот чего ты ищешь? Секса? Тебе так не хватает секса, что ты бросаешься на первого, кто проявляет к тебе симпатию? — Нет! — всполошилась она. — Ты всё извращаешь... — Нет, я смотрю правде в глаза: в тебе бушуют гормоны, только и всего. Все проявления любви и привязанности ты получаешь и от меня. Кроме секса. Не ожидая этого со мной, ты ищешь на стороне. Тася стала совсем пунцовой. — Неправда, я... — упрямилась она признать правоту Эрнеста. Набрав побольше воздуха в легкие, она решительно произнесла на выдохе: — И вообще, я не хочу с тобой об этом говорить! — Почему? Раньше между нами вроде бы не было секретов. Что изменилось? Мы всегда могли поговорить обо всем. Это лучше, чем дуться друг на друга, затаив обиду. — Я не могу с тобой говорить... о таких вещах. — Почему нет? Давай попробуем. Расскажи мне, что ты чувствуешь. Я хочу знать. Не в силах терпеть обрушившейся густой тишины, Тася всё-таки сломалась. — Я не знаю… — замялась она. — Я хочу кого-то, кроме друзей и тебя с мамой. Кого-то очень близкого... — Тася вздохнула. — И да, я хочу попробовать… тот… аспект близости, о котором ты говорил, — раздраженным бурчанием пыталась она скрыть крайнее смущение. — Что такого? Разве я не могу этого хотеть? Эрнест завороженно пялился на румянец дочери, словно алой пудрой легший на щеки, шею и… ниже. Гораздо лучше и соблазнительней любого макияжа. — Ничего такого. Можешь хотеть, — сквозь сухость во рту ответил Эрнест, погруженный в созерцание. — Но неужели тот недоросток — достойная партия? Неужели не мерзко? Тася нахмурилась. — Он нормальный! Он просто не нравится тебе, поэтому ты так говоришь! На самом деле он хороший… и достаточно милый… и… — И учитель, — перебил Эрнест, понимающе кивая. — Тебя заводит его роль. Тот, кто стоит у доски перед группой людей, руководит процессом, учит… Твой мозг и твое тело считают, что учитель — хороший мужчина для первого раза. Но это заблуждение. Потому что учителя — разные. И я говорю, что это недоросток. Если бы он не был недоростком, то никогда не позволил бы себе идти отмечать вместе со своими учениками, да еще кадриться с ученицей. Ты заблуждаешься в его умственных и духовных способностях. Он бы разочаровал тебя, если бы ты вступила с ним в какие-либо близкие отношения. — Как хорошо, что у меня есть папа, который может всё заранее просчитать, предсказать и предостеречь от ошибок — в ультимативном порядке, — обиженно надулась Тася. — Да, тебе повезло, — проигнорировал упрек Эрнест и погладил бедро Таси. — Ты же знаешь, что твой папа желает тебе только самого лучшего. — Ты желаешь мне того, что считаешь самым лучшим, — поправила она. — И я считаю верно, — настоял Эрнест, с вызывающим превосходством глядя в глаза дочери. — Тогда кто подходит для первого раза? — стойко встретив взгляд отца этими своими невинными большими глазами, спросила дочь, будто выстрелила в грудь. Убила наповал. Эрнест проглотил все слова, которые еще только собирался произнести, чтобы окончательно отвратить дочь от угрозы его спокойному существованию — скользкого недоростка. Дело в том, что на этот вопрос у Эрнеста был только один ответ, в котором — ему вдруг стало ясно — он не сомневался вообще. Все рассуждения о маргиналах, люмпенах и непорочной чистоте его дочери вылетели в трубу. Она была права. Хотеть секса — это нормально. И он — лучший мужчина для первого раза своей дочери. Это очевидно. И она зря задала этот вопрос, если не была готова к таким откровениям, потому что теперь Эрнест даст ответ — а ей придется услышать и принять.