Реакция Персонажей Ван Пис на тебя

Боа Хэнкок Вечер: Трон и вызов Ты не собиралась напиваться. Честно. Ну, может, совсем чуть-чуть — для храбрости. Ведь это Боа Хэнкок. Императрица Амазонок. Прекрасная, холодная, неприступная — будто богиня из мрамора. Или ты так думала, пока не увидела, как её глаза цепляются за тебя с каждой новой чашей вина. Ты на её острове по дипломатическому поручению. Всё красиво: арфа, лепестки, золотой закат. Только почему-то с каждым её взглядом в твою сторону — дышать становится труднее. Ты не заметила, как уже поднимаешься по ступеням к её трону. — «Все склоняются перед тобой. А я хочу… пасть. Но прямо в твои объятия.» Тишина. Её лицо — камень. Маска. Но ты видишь, как дрогнуло дыхание. Она отворачивается, прикрывая рот рукой — как всегда, когда эмоции берут верх. — «Какая наглость… Это… Это унизительно! Как ты смеешь… говорить… такое… мне?!» Ты подходишь ближе. Шепчешь: — «А ты хочешь, чтобы я остановилась?» Её плечи замирают. Взгляд — острый, как лезвие. Но губы дрожат. — «Я не обязана это слушать… Но… если ты настаиваешь…» И ты настаиваешь. Ночь: Богиня без короны Ты не помнишь, кто коснулся первой — только искру, вспыхнувшую между вами. Руки находят друг друга вслепую, губы сталкиваются в поцелуе, неуклюжем от спешки и желания. Она тянет тебя к себе, не как королева, а как женщина, жаждущая утонуть в чьей-то близости. Вы падаете на постель, сбивая подушки, сминая простыни. Шёлк скользит по коже, как вино по языку — горячо, сладко, опасно. Ты смеёшься, пьяно и ярко, будто это не ночь, а свобода. Она не улыбается — у неё дрожат пальцы, когда они вцепляются в твою спину. Хэнкок дышит тяжело, будто прятала это желание долгие годы. — «Ты сводишь меня с ума…» — выдыхает она в изгиб твоей шеи. — «Хорошо. Я хочу, чтобы ты сошла. Только ради меня». Ты раздеваешь её не спеша — не из уважения, а чтобы запомнить каждую линию, каждый выдох. Под её гордостью — не броня, а дрожащая кожа. Она сильная, но сейчас — уязвима. И ты целуешь её именно так: с нежностью, которую она не ждала. Губы находят шею, плечи, грудь. Вы тонете в этом жаре, сбитом дыхании, разбросанных тканях. У вашей страсти нет начала и конца — она кружится, как шторм. Она выгибается навстречу твоим касаниям, как будто не может насытиться, как будто впервые живёт. — «Не отпускай…» — хрипит она. — «Я не знаю, как быть одной». Ты ловишь её лицо ладонями, целуешь в лоб. — «Сегодня — ты не одна. Ни на миг. И, если захочешь… ни завтра, ни потом». Она закрывает глаза. И впервые — не командует, не защищается, не убегает. Просто остаётся. В твоих руках. В этой ночи. Утро: Пепел и мёд Ты просыпаешься с головной болью и ощущением… чего-то странного. Простыни сбиты, тело ломит, волосы пахнут ванилью и вином. И… Хэнкок лежит рядом. Спиной к тебе. Спина — в царапинах, твоих. Простыня еле прикрывает изгиб бедер. А на полу… твоё платье. Её накидка. Сандалии. Корона. — «…о Боги…» — ты шепчешь, садясь и зажимая рот ладонью. — «Я… я действительно…» Она вздыхает. — «Ты слишком громкая с утра…»— доносится хрипловатый голос. Ты замираешь. — «Боа?..»— тихо зовёшь Она медленно поворачивает голову. Щёки — румяные. Глаза — покрасневшие от недосыпа. И губы — чуть прикушены. — «Если ты скажешь хоть слово об этом кому-то… я превращу тебя в статую. И поставлю у изголовья. Чтобы всегда была рядом.» — «Ты… ты не злишься?» — шепчешь ты. Она отворачивается, бросая взгляд в окно. — «…я позволила тебе. Значит, хотела этого. Но если ты уйдёшь… я не прощу.» Ты а шоке и до сих пор не до конца веришь, что это не сон. Но медленно, почти на автомате, тянешься и прижимаешься к её спине. Она не отстраняется. Напротив — её плечи расслабляются. — «Наверное… алкоголь помог мне осмелиться. Но всё, что я сказала… было правдой.» Она долго молчит. А потом тихо: — «Тогда будь смелой… и завтра. И дальше.» Ты улыбаешься и шепчешь: — «Согласна. Только ты — не исчезай. Ладно?» Она не отвечает. Но её рука, нащупав твою под простынёй, мягко сжимает пальцы. Изо Вечер: Вино, взгляд — и шок у Изо Всё началось с шутки. Буквально. Ты поддразнила Изо за то, что он пьёт с такой грацией, будто дегустирует вино для самого императора. — «Скажи честно… ты всегда такой сдержанный? Или просто боишься, что сорвёшься, если кто-то окажется слишком близко?» Он вскинул бровь, но не ответил — только сделал ещё один глоток. Ты — два. И где-то на третьем бокале тебя будто подменили. — «Ты вообще понимаешь, насколько ты красивый? Прямо… преступно красивый. А ещё ты стреляешь быстрее, чем я успеваю моргнуть… Впечатляюще. Может, покажешь, насколько ты точный… во всём остальном?» Изо аж подавился. Он отшатнулся — на мгновение, словно не был готов к этому удару без меча. — «Это… неуместно. Ты пьянa. Ты даже не знаешь, что говоришь» Ты подходишь ближе. Глаза — как прицельный выстрел. — «Я говорю именно то, что думаю. А ты? Что хочешь ты, Изо?» Он замирает. Смотрит на тебя долго. Как на битву, которую не хотел вести, но не может проигнорировать. — «Ты — самая опасная из всех стрел, что я встречал…» Ночь: Шёлк и губы Между вами — будто танец. Когда ваши губы встретились, всё остальное исчезло. Поцелуй был сначала мягким — будто он боялся спугнуть сон. Но ты прижималась сильнее, потянула его за пояс кимоно — и он отозвался. Изо целовал тебя, как целуют перед прощанием — с горечью, с жаждой, с благоговейной нежностью. Он был в этом моменте целиком, каждым касанием, каждым движением губ. Когда ты провела руками по его спине, ощущая под пальцами рельеф его мышц и старые шрамы — он вздрогнул. — «Ты даже не представляешь, как долго я держал себя в узде...» — прошептал он, касаясь лбом твоего. — «Но ты… ты сломала всё это, не зная даже, что делаешь» Ты ответила только поцелуем. Долгим. Глубоким. Пальцы скользили по его плечам, затем — по шее, вплетаясь в волосы. Его кимоно соскользнуло почти бесшумно, как волна по камню. Твоя кожа — в огне. От его взгляда, от его дыхания. От каждой точки, к которой он прикасался. Он изучал тебя — медленно, бережно, как будто запоминал на вкус и на запах. Будто знал, что это может быть единственный раз… и всё же надеялся, что нет. Когда ты тихо выдохнула его имя, Изо на мгновение закрыл глаза — и в нём что-то сломалось. Он больше не сдерживался. Ты чувствовала, как с ним исчезает вся его внешняя сдержанность — будто каждый поцелуй, каждый стон вырывает из него нечто запретное. Он вёл тебя — то нежно, то резко, будто каждый раз решал, кто он сейчас: самурай, любовник или просто мужчина, впервые разрешивший себе желать. Ткань сминалась под вами. Шёпот был единственным звуком в комнате, кроме вашего дыхания. Он называл твоё имя так, будто складывал молитву. А ты отвечала, цепляясь за него, царапая его спину, впиваясь ногтями в плечи, когда волны ощущений накрывали, не оставляя воздуха. И он был рядом. Всегда. Без спешки. Без грубости. Только правда. Только вы. А перед тем, как ты утонула в последнем дрожащем поцелуе, он наклонился и прошептал у самого уха: — «Ты будешь помнить эту ночь… даже если захочешь забыть» Утро: Самурай без доспехов Ты просыпаешься резко. Свет слишком яркий, простыня незнакомо мягкая, в голове — гул, а на губах — привкус... поцелуев. Ты садишься. На полу валяется одежда. Его. Твоя. Бутылка вина. И у окна — Изо. Он сидит в лёгком кимоно, спина прямая, как всегда, но в движениях что-то напряжённое. В руках — подол его одежды, который он перебирает, будто не замечая, что ты уже не спишь. Он выглядит так, будто всю ночь думал. И не нашёл ответа. Ты сжимаешь простыню у груди, сердце бьётся в бешеном ритме. Что я сделала?.. Он поворачивается, встречаясь с тобой взглядом. Ни упрёка. Ни холодности. Но и не привычное спокойствие. — «Ты многое сказала вчера. И многое сделала...» Он замолкает, словно выбирает слова. — «Я бы счёл это… опрометчивостью. Если бы сам не…» — «Не хотел этого?» — тихо подхватываешь ты, даже сама не веря, что говоришь это вслух. Он медленно кивает. — «Я просто… не привык к такому. Не к страсти — к близости. Это другое. Опаснее» Он встаёт. Медленно подходит, не делая резких движений — будто даёт тебе шанс отступить, если пожелаешь. — «Ты была откровенна. Даже если тебе помог алкоголь — каждое слово… было настоящим. Я видел» Ты слабо улыбаешься, нервно. — «Да. Вино дало мне смелость. Но… ни одной лжи. Даже если сейчас я чувствую себя… будто голой перед бурей» Изо не улыбается, но в его глазах появляется что-то мягкое. Почти облегчение. Он осторожно берёт твою руку — как будто боится, что, если дотронется неправильно, ты рассыплешься. — «Это не была ошибка. Я бы не позволил себе ошибку с тобой» Он медленно втягивает воздух. И глядит прямо, в самую суть. — «Но ты должна знать. Если ты впустила меня в своё сердце — я останусь. Я не просто за тебя выстрелю. Я стану тем, кто прикроет твою спину. Без раздумий. Без страха» Ты не отвечаешь. Только сжимаешь его руку в ответ. И в этой тишине — больше слов, чем за весь прошлый вечер. Донкихот Росинант Вечер: Тёплый смех и первый шаг Ты не планировала напиваться. Особенно с ним. Он — слишком добрый, слишком светлый, слишком… не для таких вот пьяных признаний. Но он смеялся с тобой. Искренне. Тихо прикрывая рот, как всегда, будто боялся слишком громко чувствовать. Ты закинула ноги на скамью, болтая о морских легендах, а потом внезапно подалась вперёд, глядя прямо в его глаза: — «Ты вообще понимаешь, насколько ты красивый, Роси? Вот с этим хаосом на голове, с мешковатым пальто и глазами, как небо перед грозой…» Он застыл. Щёки окрасились в розовое, а сигарета почти выпала из пальцев. — «Я… э… ты… ты переборщила, да?» Ты медленно поднимаешься, усаживаясь к нему на колени, пальцы чуть трясутся от волнения, но в голосе — смешинка: — «А если я скажу, что хочу поцеловать тебя прямо сейчас?» Он сглатывает, взгляд метается — не потому что не хочет, а потому что боится, что не должен. — «Завтра тебе будет нелегко… А возможно, даже будешь сожалеть» — «А ты? Не будешь жалеть о несказанном?» — ты парируешь, почти шепчешь, как будто не веря в свои слова. Он молчит. А потом всё-таки… целует тебя. Нежно. Почти несмело. Как будто это последнее, что он когда-либо осмелится взять для себя. Ночь: Тепло под одеялом Росиант ласков. Бережен, как никто. Он замирает, когда ты впервые прижимаешься к нему так близко. Не от страха, нет — от трепета. Будто он не верит, что всё это происходит на самом деле. Его пальцы осторожно скользят по твоей спине, словно боятся сделать больно, и ты слышишь, как он шепчет тебе в волосы: — «Ты… уверена?..» Ты отвечаешь почти смехом, полушёпотом: — «Ты правда спрашиваешь это после пятого поцелуя, четырёх “ты такая красивая” и двух твоих “я не должен, но…”?» Он хрипло выдыхает, прижимая тебя крепче. Целует в висок. Потом — в уголок губ. В шею. Медленно. Нежно. С трепетом, как будто каждый поцелуй — шаг, который он долго не решался сделать. Когда его руки начинают расстёгивать твою одежду, ты чувствуешь, как они дрожат. Не от страсти, а от важности момента. Он не рвёт ткань, не торопится — словно разворачивает подарок, к которому давно боялся прикоснуться. Ваши тела сплетаются под одеялом, и ты замечаешь, что он всё время смотрит в глаза. Он не хочет терять ни секунды. Он касается тебя так, будто запоминает — каждую линию, каждую ямочку, каждое твое “да”. Ты чувствуешь, как он замирает, прислушиваясь к твоим стонам, к твоим движениям, к дыханию. Его ласки — мягкие, местами неловкие, но от этого только роднее. Он не торопится. Он хочет, чтобы тебе было хорошо. Чтобы ты знала: он здесь. Он рядом. Он весь — только твой, на этот вечер, на эту ночь, а если ты позволишь — и дальше. Когда всё заканчивается, вы лежите молча. Только дыхание и гул крови в ушах. Он гладит твои волосы, прижимает губы к твоему лбу и шепчет: — «Ты сделала меня счастливым… даже если это всего лишь один раз». Ты обнимаешь его крепче, утыкаясь в шею, уже видя десятый сон. Утро: Любовь на выдохе Ты просыпаешься в его пальто — вольготно, как в коконе. Оно пахнет солью, дымом и кофе. Под щекой — мятая простыня, а за спиной ещё живёт его тепло. Ты поворачиваешь голову. Роси сидит на полу у кровати, босой, с чашкой в руках, волосы взъерошены и упали на глаза. Он смотрит на тебя — как будто ночь не кончилась. — «Ты… помнишь?» — его голос чуть хриплый, будто он давно не говорил. Ты моргаешь, чувствуя, как туман сна медленно уходит. А потом, как волна, накрывают воспоминания — поцелуи, ладони на твоих рёбрах, его дыхание у шеи. Всё это было. Всё — на самом деле. Ты хрипло хмыкаешь: — «Помню. Особенно, как ты храпишь». Он морщится, будто не ожидал удара: — «Не храплю!» — почти шёпотом, чтобы не спугнуть это тихое, хрупкое утро. Ты тянешься к нему, забираешь чашку, и греешь ладони о глину. Смотришь в глаза. — «А ты не жалеешь?» Он на миг замирает. Аккуратно забирает чашку из твоих и ставит её на пол. Потом берёт твое лицо в руки и чуть наклоняется вперёд. — «Я боялся. Всегда. Чувствовать — значит рисковать. А риск… слишком часто заканчивается потерей. Но…» — он вздыхает. — «С тобой я просто хочу быть. Хоть немного. Без страха». Он касается твоей щеки, подушечками пальцев, так бережно, будто проверяет, не сон ли ты: — «Если ты останешься… я научусь не бояться». Ты не отвечаешь сразу. Просто смотришь. Слишком долго, слишком глубоко. А потом медленно киваешь. Не потому что решила — потому что чувствуешь. Потому что с ним можно… попробовать. Он будто выдыхает, и в этом выдохе — всё напряжение последних дней, лет, жизней. Он наклоняется ближе, лбом прижимаясь к твоему. Его голос — почти шёпот: — «Останься. Не как прошлой ночью. По-настоящему». Ты шепчешь в ответ: — «Я уже осталась». И утро больше не кажется серым. Крокодайл Вечер: Дым, взгляд и игра в огонь Он сидел в тени, сигара лениво тлела в уголке рта, а янтарный ром в бокале отражал свет настольной лампы. Его поза — расслабленная, но взгляд под тяжёлыми веками — хищный. Оценивающий. Ты заходишь в комнату, чувствуя на себе жар его взгляда. Выпила немного — достаточно, чтобы осмелеть. Или, наоборот, перестать притворяться. — «Ты всегда такой надменный… или просто прячешь то, что тебе иногда хочется?» — ты подходишь ближе, опираешься на подлокотник кресла. — «Меня, например». Он поворачивает голову, скользит взглядом от твоих глаз к губам, медленно, как будто смакует. — «Ты играешь в опасное», — его голос хриплый, как гравий под сапогами. — «Тогда покажи, насколько опасное». Он встаёт — спокойно, почти лениво. И всё равно это пугает. Или возбуждает. Он возвышается над тобой — высокий, угрожающе уверенный. Сигара гаснет в пепельнице. Он берёт тебя за подбородок, мягко, но с силой. Подносит лицо к твоему: — «Никогда не проси то, к чему не готова. Я не умею быть мягким». — «Я и не ищу мягкости», — отвечаешь ты, не отводя взгляда. — «Тогда не умоляй о пощаде», — шепчет он, и тишина между вами вспыхивает, как искра в бензине Ночь: Грубость и без остатка Он целует тебя так, как будто мир вот-вот рухнет. Как будто это — последнее, что он успеет сделать. Его рука — единственная, живая — жадная, цепкая. А другая, холодная, стальная, с крюком… Осторожна. Почти бережна. Он держит тебя ею за бедро, фиксируя, будто ты можешь сбежать — но ты даже не думаешь. Ты сбрасываешь с него рубашку — ткань застревает между телами. Пальцы скользят по старым шрамам. Один из них — грубый, как порез судьбы, и ты касаешься его губами. Он не вздыхает. Он рычит. Он резко тянет тебя к себе — удерживает так, будто ты последнее, что у него есть. Его ладонь в твоих волосах, внизу спины, по бокам — он изучает тебя, но без слов. Ты стонешь в его ухо: — «Ты весь — как огонь. Жжёшь». — «Ты сама полезла в пламя», — отвечает он, голос хриплый, почти тихий. Потом снова целует. Сильно. Со злостью. С тоской. Он не спрашивает — он берёт. Но даже его грубость завёрнута в интуитивную чуткость. Он знает, где ты дрожишь от желания, а где — замираешь на грани боли. Он останавливается там, где нужен контроль. И рвёт границы — там, где ты его просишь, даже молча. Когда всё заканчивается, ты лежишь на нём. Он курит, глядя в потолок. Воздух плотный, будто не проветрен годами. Крюк блестит в полутьме, отражая слабый свет. А его свободная рука лениво играет с твоими волосами. Он ничего не говорит. Но тебе и не нужно — ты уже знаешь. Он не хочет отпускать. И, может быть… не сможет. Утро: Хищник в шелке Ты просыпаешься в мягких, чужих простынях. Тело ноет от приятной усталости. В комнате пахнет табаком, жарой и… опасностью. Крокодайл сидит у окна. На нём не осталось ни следа от ночи — будто всё, что было, он уже прожёг в себе. Только рубашка нараспашку, волосы слегка растрёпаны, а в пальцах сигара. Он не смотрит на тебя — сразу. Ты шевелишься, натягивая простыню до плеч, ощущая, как внутри всё сжимается. — «Мы… правда?» — голос хриплый, как у актрисы после главной сцены. Он долго молчит. Только выпускает клуб дыма, глядя сквозь окно. Затем — медленный поворот головы, и взгляд. Будто сквозь тебя. — «Жалеешь?» — «Нет. Просто... Я не думала, что всё случится так. Быстро. Без… предупреждения. Думала начать с поцелуя. Со свидания. Поэтапно…» Он встаёт. Без звука. Как хищник, уже решивший, что ты — его. Подходит ближе и наклоняется. Глаз не отводит. — «Предупреждение было. Я говорил: не проси того, к чему не готова». Молчание. И вдруг — мягче, почти неуловимо: — «Но если тебе нужен завтрак — скажи. Кафе, парк, цветы…Поцелуи.» Он касается твоей щеки тыльной стороной пальцев, будто проверяет, осталась ли ты реальной. — «Всё будет поэтапно. Просто мы начали с конца». Донкихот Дофламинго Утро: Вино, розовые очки и мужчина, от которого стоит бежать… прямо к нему? Банкет. Гламур, золото, гул разговоров, разбавленных шампанским и лживыми улыбками. Ты выпила. Может быть, чуть больше, чем стоило бы. Или просто достаточно, чтобы почувствовать себя красивой — опасно красивой. Ты ловишь взгляд — пронизывающий, ленивый, зловещий. И, конечно, это он. Донкихот Дофламинго Он сидит, как будто весь этот зал построен для него. Развалился в кресле у окна, словно король, которому наскучили игры смертных. На губах — полуулыбка. В глазах — надменность и нечто древнее, как будто он видит больше, чем ты хотела бы показывать. Ты идёшь к нему. Неосторожно. Смело. Без вызова — но с приглашением. Ты думаешь, что охотишься. На самом деле — ты мотылёк. А он костёр, вспыхнувший в самый опасный момент твоей жизни. Ты подходишь слишком близко. Облокачиваешься на подлокотник его кресла, почти касаясь коленом его бедра. Берёшь бокал с его стола — бесцеремонно. Всё это — провокация. Ты улыбаешься: — «Ты выглядишь как катастрофа, которая случается, когда женщина теряет голову. Повезло тебе — я как раз в этом состоянии.» Он смеётся. Тихо, глухо, почти зловеще. Этот смех щекочет нервы, оставляя след в животе. Он не просто опасен. Он обещает, что ты об этом пожалеешь. — «Ты понятия не имеешь, во что вляпалась, малышка.» Ты пьёшь из его бокала — медленно, сохраняя зрительный контакт. А потом — касаешься пальцем его губ. Он не отстраняется. Он ждет. И, в следующую секунду — ловит твою руку. Резко, с силой, как будто ты его собственность. Твоя спина выгибается от неожиданности, но ты не боишься. Он тянет тебя на колени — не ласково, а властно. Как трофей. Как тень желания, которую он решил забрать себе. Его очки — розовые, но взгляд под ними хищный. Он наклоняется к твоему уху, горячее дыхание щекочет кожу: — «Ты думаешь, ты выбрала меня? Глупышка. Я просто дал тебе почувствовать, что у тебя есть выбор.» А потом — поднимается. Берёт тебя за запястье, как за поводья. И ведёт прочь, сквозь толпу, не оборачиваясь. Люди расступаются. Музыка стихает, как будто зал замирает. Ты знаешь: он уводит тебя в своё королевство — во тьму, власть и удовольствие. И, чёрт возьми, ты идёшь за ним. Не из страха. Из предвкушения. Ночь: Танец на грани безумия Ты почти не помнишь, как оказалась здесь — в его личных покоях, среди бархата, золота и тьмы. Какой-то неизвестный этаж, лифт с кодом, охрана, исчезающая, как тени. Всё как сон. Или кошмар. Но слишком приятный, чтобы проснуться. Он не целует тебя. Он завоёвывает. Дофламинго отталкивает тебя к стене, не с грубостью — с абсолютной уверенностью, будто это его пространство, его игра, и ты — его правило. Ты вскрикиваешь, когда он подминает твоё запястье под холодный металл настенного декора — украшение? Или это нарочно так устроено, как трофейная клетка? Он нависает, ухмыляясь, губы в опасной близости: — «Ты даже не догадываешься, насколько я испорчен, детка. Но ты выглядишь так, будто жаждешь испачкаться». Ты хрипло смеёшься, отвечаешь на вызов: — «Попробуй удержать меня». Он рявкает в ухо: — «Я — не пробую. Я беру». Он стягивает с тебя одежду, как будто разрывает обёртку. Двигается медленно, дразняще. Владеет тобой взглядом. Движением бедра. Весом тела. Ты не подчиняешься — ты принимаешь его власть как яд, как вино, как вызов себе самой. Он скользит пальцами по твоим бёдрам, вверх — и останавливается: — «Хочешь поиграть? Скажи «пожалуйста»». Ты не говоришь. И он ждёт. И ты знаешь — это тоже часть игры. Он садится на край кровати, откидывается, расправляя руки, как король на троне. — «На колени, малышка. Покажи, что ты поняла, где твоё место сегодня». И ты… идёшь. Потому что с ним ты не побеждённая — ты выбранная. Ты идёшь, потому что в его власти есть что-то, от чего не хочется прятаться. Что-то, чего в тебе никто прежде не видел — и он это вытащил наружу. Позже он берёт тебя так, будто ломает. А потом — как будто складывает заново. Он рвёт простыни. Оставляет следы. Говорит грязно, но точно, будто знает твои мысли до того, как ты их озвучишь. — «Скажи, что хочешь меня». — «Я…» Он сжимает горло, склоняясь к уху: — «Громче». И ты кричишь его имя, снова и снова, захлёбываясь в удовольствии, будто тонешь в золотом песке. В аду. В раю. Утро: Голая, запутанная… и счастливая? Ты просыпаешься в шелковой западне. Простыни цвета ночи — тяжёлые, скользкие, пахнут табаком, кожей, и им. Болят мышцы, но приятно. На шее — его следы. На бедре — царапина от кольца или ногтей. Наверное, твоих. Где-то на полу валяется сорванная рубашка. Его. И, может быть, немного твоя — теперь. Ты переворачиваешься медленно, как будто мир перестал крутиться только ради этого момента. И видишь его. Он сидит у открытого окна. Брюки на нём, рубашка расстёгнута, воротник небрежно спущен. Капли воды блестят в светлых волосах, падая на плечи. Он курит — медленно, со вкусом. И улыбается уголком рта, как будто всю ночь писал грех на твоей коже. Ты резко прикрываешься простынёй, сердце пульсирует в висках. — «Мы?..» — шепчешь. Он смотрит на тебя через очки, глаза — ленивые, но внимательные. Он затягивается, выдыхает в сторону и отвечает низко: — «Ты вскарабкалась на меня, как на трон, дорогая. Думаешь, я стал бы спорить с богиней?» Ты краснеешь. Щёки горят. Ты вспоминаешь, как он держал тебя за горло, как зарывался лицом в шею, как ты дрожала от каждого его движения и просила не останавливаться. Ты вспоминаешь, что шептала «ненавижу тебя», а он отвечал — «лжёшь». Ты прячешь лицо в ладонях. — «Чёрт…» Он гасит сигарету, встаёт — и приближается. Каждое его движение — точное, хищное. Он садится на край кровати, пальцы скользят по твоей ноге. Он наклоняется, его голос — у самого уха: — «Ты не представляешь, насколько ты роскошна, когда сбрасываешь маску. В следующий раз — давай сделаем это на троне. Или… привяжем тебя к нему?» Ты хохочешь. Нервно, искренне, счастливо. Прячешься у него на груди. Он пахнет утренней опасностью и ночью, которую ты не забудешь. Алкоголь дал тебе смелость. Но теперь... ты не хочешь всё это забыть. Ты хочешь повторить. И, может быть, сдаться — окончательно.