Воскресение Дазая Осаму

Мори руки мыл всегда тщательно – и свои, и чужие. Он поставил Осаму спиной перед собой и, взяв чужие маленькие ладони в свои, тщательно натирал их мыльной водой. Дазай безучастно смотрел на то, как чистая вода уже дважды меняется – он молчал о том, что руки у него шелушатся из-за такой гигиены, молчал, потому что члены мафии не могут растрачиваться на такие глупости. Сердце Осаму шелушилось куда хуже – но он молчал и об этом. Мори наклоняется, носом припадает к щеке и втягивает запах Осаму – лучший запах из всех, что ему встречались. Он любил запах детской кожи, если бы мог ее описать, сказал бы, что пахнет она утраченной свежестью. Но Осаму пах особенно – он оставался дурманяще чистым даже подрастая, даже когда Огай заставлял его мыть трупы, просовывать пальчики в ранения и вытягивать пули. Под ногтями у Дазая скапливалось мясо и Мори заботливо вытягивал его, каждый раз после операции делая Осаму маникюр. Ему нравилось, что Дазаю шла ухоженность. Он требовательно теребил его волосы, укладывая их в разные стороны, на самом деле просто наслаждаясь прикосновением к чужой коже, но ему не нравилось, что Осаму на него никогда не смотрел. Мори мог бы сказать, что верит в судьбу. Когда он подобрал в местном приюте мальчишку, то наверняка знал, что он окажется особенным. И все в доме должны были это знать, поэтому для Дазая выделили самую широкую спальню, большую кровать, на которой тельце смотрелось неуместно чужим, как будто на ней могло поместиться еще шесть Осаму. Но он всегда был один. Мори однажды после операции коротко постучал в спальню ребенка – только чтобы предупредить, что он вот-вот зайдет. Осаму задержал дыхание от испуга, но прикидываться спящим – не то же, что умереть, поэтому он интенсивно вдыхал воздух, когда Огай уместился рядом – в обуви, не снимая пальто – и обхватил тело Дазая руками. Голова Осаму безвольно повисла, руки не отрывались от кровати, пока Огай блуждал по его торсу, зарывался лицом в волосы и шептал, каким его Дазай-кун был хорошим мальчиком. Каким он был его. Как им повезло встретиться. Осаму сжимал зубы – крепко, чтобы ни крикнуть, ни звуком не дать понять, что он в сознании. Хуже всего, думал он, дать понять, что ты все время находишься здесь, и ничего не делаешь. Огай всхлипнул и, особенно сильно сжав бок ребенка, вжал его в кровать, откинул и встал, шепча про себя, что ничего хорошего в этом нет, что он поддается каким-то чужим соблазнам и ему лучше разломить голову мальчишки. Обычно он приглашал к себе Коё и трахал ее до сдавленных хрипов, прикрывая тело простыней, чтобы не видеть, но оно все равно было слишком – мягкое, упругое, громоздкое, а еще она стонала и заткнуть ее не представлялось возможным. Разве что однажды Огай вжал ее лицом в матрас сильнее обычного и не отпускал, игнорируя глухие крики и руки, которые, кажется, были везде – она одинаково извивалась и когда хорошо, и когда больно. Огай не думал о том, чтобы довести ее до конца – откидывал на кровать, укрывая лицо, и в спешке уходил в душ. Озаки выпутывалась и мурчала, нежилась в его кровати еще какое-то время, дожидаясь своего босса, пока не засыпала – Мори в этот момент сидел в душевой кабине и ногтями тер кожу, которую Коё трогала губами. Он не знает, с чего это началось. Когда служил в армии эсперов, Мори впервые встретил своего ангела. Маленькая Йосано, которая стягивала куски мяса и отправляла их снова на поле – она трепетала над телами, привязывалась к ним, верила, что дарить вторую, третью, десятую жизнь – это ее призвание, и Огай верил с ней, верил в нее, верил в их общую войну и, боже, как приятно пахли ее руки после рабочего дня – он прижимал их к себе и втягивал кроваво-мятную смесь, какую могут подарить только две детские ручки, Мори целовал каждую из них перед сном, но никогда больше. Тогда он мог сдержаться – отчасти из-за страха быть пойманным, хоть и понимал, что никто не станет печься из-за девки-медсестры, пока она хорошо работает; отчасти из-за того, что ненавидел эту свою теплую страсть. А она разгоралась, и Мори было тяжелее одергивать руки, когда маленькая Йосано недовольно крутилась в них. Он заглядывал ей в глаза, как бы спрашивая – знаешь ты, о чем я сейчас думаю, как глажу твое колено, мечтая сжать пальцы чуть выше, на бедре. Но Йосано не выдавала себя, спрыгивала и говорила, что нет времени отдыхать, ведь к ним теперь привезли тела – те, которые еще вчера были снова убитыми. Огай закрывает дверь в спальню и падает головой в подушку, расстегивает на ходу ширинку, чувствует, что сейчас лопнет, он прикасается к себе некрепко – кончиками пальцем, представляя пальцы другие – куда более нежные и маленькие, чем его, поэтому он не позволял себе обхватить член целой рукой, издеваясь над собой, глухо постанывая в воздух. Он представлял, как головка его члена касается мокрых губ Осаму, как тот наконец поднимает свои блестящие глаза, и – боже – он улыбается ему, улыбается сладкой ухмылкой, облизывает своим красным острым языком, проводит вдоль. Огай хрипел и шептал имя Дазая, носом втягивая подушку, как будто она когда-то пахла Осаму – но Мори точно знает, что этот запах всплывает уже при одной мысли о подчиненном. Он мокрый, твердый и в мыслях два худых плеча сейчас склонились над его пахом, медленно качаются вниз-вверх, пока Огай наконец не срывается прямо в детский рот, хватаясь рукой за голову и задерживая ее на себе – нет, пока Дазай сам не впивается ногтями в бедро, проглатывая все до последней капли и, боже, он поднимает голову, облизываясь кончиком того самого красного языка. Каким же мерзким был Дазай Осаму в этот вечер, думал Огай. Он был опасным и попал сюда только для того, чтобы уничтожить Мори. Он ненавидел Дазая – ведь тот очевидно развращал его, специально надевая шорты чуть выше колен, никогда не глядя в глаза, делая свой этот бесящий скучающий вид – маленький дьявол, его хочется удавить, но еще лучше – использовать его против других, ведь еще одного такого не найдешь, еще одного такого Мори не вынесет. А утром он снова всунул Дазаю пистолет в руки и сказал, что через два года, когда ему исполнится четырнадцать, он сделает его полноценным членом бойцов, ведь он хороший мальчик и ученик не хуже. Каждый раз, когда Дазай брал пистолет в руку, ему нужна была секунда, чтобы привыкнуть к его весу – за эту секунду пистолет беспомощно провисал в маленькой ладони. Осаму был худощавым и слабым и вечно набивал себе шишки. Как-то он споткнулся, потерявшись в своих длинных ногах, и полетел с лестницы – разбил голову, но ничего серьезного не случилось. Даже не испугался, поднялся и поплелся дальше, но Хироцу видел, как самый младший член мафии летит с этажа, поэтому схватил Осаму и повел в медицинское крыло – затхлый домик чуть поодаль от основного, в который по вызову приходила одна медицинская сестра или врач. Дазаю перебинтовали голову – он увидел это в куске зеркала, который выглядывал из-за пазухи сестры, левый глаз был почти полностью закрыт, а волосы свисали над повязкой и Осаму подумал, что теперь он наконец-то узнает себя. Сестра сказала Хироцу, чтобы Дазай-куна не беспокоили неделю – или хотя бы пять дней, или хотя бы сутки – она знала, что мафия не разменивается на такие мелочи, но надеялась, что для ребенка сделают исключение. В его спальне приказала занавесить окна и приносить только овощи, отказаться от тяжелой пищи, как будто насмехаясь над тем, что Осаму вообще-то ненавидел мясо. – Хироцу-сан, в доме очень шумно, а у меня голова болит. Не лучше мне остаться здесь? – Дазай кивнул на пустую койку у окна, единственную мебель, не считая стола и небольшого шкафа. Ему понравился этот дом – он бы вообще сюда переехал. Хироцу нахмурился, а сестра, собирая портфель, сказала, что мальчишка вообще-то прав и в доме его Огай-сан наверняка приберет к рукам – она явно имела в виду не то, о чем смолчал Дазай, но была права. – Думаю, Огай-сан и сам бы сказал мне остаться тут, а иначе, может, я вообще потеряю силы, если буду шататься туда-сюда, – Дазай драматизировал, но звучал убедительно. Хироцу нахмурился еще сильней и кивнул, сказал, что принесет вещи и все нужное. Тогда Дазай снова понял, что он хорошо играет – и что, наверное, его кислое лицо преображается, когда он выдавливает из себя комедию – он точно знал, что становится уверенней, ведь все еще смотрел на себя в зеркале, тощего и перемотанного и все равно уродливого, лучше бы он себя вообще не видел. Дазай провел в этом доме три дня – и действительно, его посещал только Хироцу и прислуга, приносили еду, меняли одежду. Хироцу спрашивал, как он себя чувствовал и даже когда Дазай отвечал, что голова почти не болит, тот интересовался, каким было настроение Осаму. Это пугало и не нравилось, потому что никто у Дазая этого больше не спрашивал – разве что кидали в воздух глупый вопрос и проходили мимо, ничем не интересовались. Он вообще был единственным ребенком в доме, поэтому детство закончилось рано – мафия не разменивается на такие вещи. Все отмечали, что мальчик был ужасно способным и не трусил даже перед самой кровавой работой – той, которую ему пока доверяли, ведь Осаму еще никого не убивал самостоятельно. Но все в нем было недо – недорослый, недосерьезный, недошут, только играть у него получалось хорошо, поэтому иногда Дазай по своему желанию устраивал концерты в зале, пародировал актеров, но больше всего ему нравилось пародировать членов мафии, каждого из присутствующих, и все смеялись. Единственным, кого Дазай никогда не кривлял, был Мори, но это не удивляло – босс сохранял неприкосновенность даже в комедии. Осаму не нравилось, что эти люди смеются таким красивым смехом, ведь лучше всего они должны были убивать, но смеялись они, Дазай был уверен, как минимум не хуже. Его лицо уродовала улыбка, и он, поднимаясь на носки и вытягивая правую руку вверх, кричал, как кричит иногда Хироцу на подопечных, а после кашлял и поправлял ворот – у Рьюро действительно была привычка стыдиться себя, как даст волю эмоциям, и все смеялись с уморительности детского кривляния, только Хироцу стоял пораженный в стороне, не понимая, как глаза Осаму добрались до его тайной нелепости. – Осаму-сан очень способный ребенок. Страшно способный, – Хироцу говорил честно, считая Дазая в будущем одним из величайших членов мафии – сожалея об этом. – Да, – Мори задумчиво потирал скулу, – страшный ребенок. Ночью после очередного представления Дазай плохо спал, постоянно вертелся – ему снились уродливые вещи, в которых он смотрел в центре зала на своих подчиненных, давая каждому в руки пистолет, а после ругал охрану за то, что они бесполезно тратят деньги, и все смеялись над тем, какой уморительный у него выходит Огай. А после Дазай начинал трогать себя – сначала потирал грудь, несмело расстегивая рубашку, оголяя впалый живот, затем проводил ладошкой по промежности и, надавливая, тонко постанывал, не сводя глаз с Мори. Осаму проснулся тихо – просто открыл глаза в темноте, как будто заснул минуту назад – и с позором понял, что у него стояк. Время, которое он провел в одиночестве в доме сестры, очень нравилось Дазаю. Он понял, что вернуть это время можно только болью. Так Дазай начал себя калечить. Сначала придавливал дверью пальцы – но это было слишком наивно и бесполезно, держать скальпель и ружье в руках он все равно мог. После – неловко стучался головой об стены, надеясь, что набьет себе хорошую шишку, но Мори только ругал его и зачем-то мазал тональным кремом, говорил, что Осаму-кун не должен портить свое красивое лицо. Тогда Дазай понял, что мафия не разменяется на такие мелкие ссадины, поэтому прыгнул с этажа, опираясь на левую руку – и сломал ее. Хруст он услышал сразу, как приземлился, и вместе с острой болью в локте почувствовал облегчение. Тогда получили все – в особенности Хироцу, за то, что не досмотрел, но больше всех получил Дазай. Мори никогда не бил его, но вместо этого он гладил по голове, говоря, что у Осаму красивые пушистые волосы – кудрявые и уже достают почти до плеч. Мори так часто трогал его волосы, что Дазай успел их возненавидеть, но все равно нет-нет да завяжет в какой-то хвост, ему нравилось их собирать. Тогда Мори, проведя по всей длине и намотав их на кулак, отрезал волосы Осаму – да так, что они торчали неровными прядями в разные стороны. Дазаю было больно, но он сделал вид, что это не его волосы, и стало все равно. В одну из ночей, когда Дазай был совершенно здоровым и не покалеченным, о чем ужасно жалел, Мори снова пришел к нему – но в этот раз не стучал и застал, как Осаму спустил штаны и пытался кончить. Огай застыл в дверях, но быстро пришел в себя – тогда он думал, что не видел ничего красивей и, конечно, только его Дазай-кун мог подарить ему такую красоту. Осаму нервно натягивал штаны и Мори, подумав, что тот смущается, тихо зашипел, приказывая оставить все, как есть. Дазай прикусил язык и, кажется, измазал кровью губу, но послушался и опустил руки. Мори сел на край кровати, не зная, может ли подойти и коснуться – он боялся, что Осаму рассыплется, ведь он никак не мог быть сейчас настоящим. Незрелый подростковый член пульсировал на животе Дазая – исполосанном, с тремя тонкими зажившими линиями, и Мори скривился, подумал, что нужно забрать у Осаму-кун право на то, чтобы уродовать себя. Он сжал в ладони голую пятку Дазая, скользнул выше, обхватил щиколотку и притянул к себе. Осаму сполз по кровати в руки Огайя, тот усадил его себе на ноги и, обняв, начал укачивать, шептать, что давно пора Осаму-куну рассказать о некоторых вещах, чтобы Осаму-кун не дай бог ничего не натворил. Он попросил Дазая снять его рубашку – и Дазай расстегнул, игнорируя рвотные порывы и то, что его стояк нисколько не уменьшался – он пытался сделать вид, что это не его тело, но не получалось – каждое поглаживание Мори ощущалось катастрофически живым, как будто Осаму остался без кожи, и очень хотелось выть, поэтому Дазай уткнулся лицом в голую грудь Огайя и залепил глаза. Ладонь скользнула по спине и ниже, пальцами раздвигая проход, проталкиваясь туда. – Я так привык к своему маленькому Осаму-кун, что не заметил, как он вырос, – Мори шептал куда-то в макушку. – Вырос и пробовал наверняка больше меня, и уже стал ужасно большим, уже не стыдно и даже можно узнавать свое тело, пробовать чужое, – он протолкнул палец внутрь и Дазай тихо скрипнул, отсчитывая до десяти и назад – больно не было, но хотелось порезать кого-нибудь. Мори уложил его лицом на кровать и упал следом – Дазай был таким маленьким, что скрылся полностью, но попытался встать на локти, чтобы Огай прогнул его спину и уложил назад. – Ты занимался этим сейчас, да? Ты не такой узкий, Осаму-кун, – Дазай не занимался этим, –расскажи, что тебя возбуждает. Дазай дышал в простынь – шелк плавно ласкал его нос, и он вспоминал, как Коё принесла ему этот комплект – она тогда была в одной прозрачной ночной рубашке и Осаму видел ее грудь и сейчас, вспоминая ее бардовые соски, он завыл в кровать. Мори вошел в него быстро, убеждая себя, что Дазай растягивался специально для него, что он ждал его, что он в общем-то специально надевал эти черные брюки на такой низкой посадке, чтобы соблазнить босса. – Нравится тебе быть таким, Осаму-кун? – Огай вбивался в него и шептал в ухо, вспотевший, рукой он опирался в голову Дазая, другой вцепился в постель, прямо у лица. – Нравится соблазнять людей? Ты плут, Дазай, и тебе это нравится. Осаму с грустью подумал, что кровью испачкал простыни и теперь их заменят другими – но ему нравились эти, и еще он любил, когда шторы открыты только наполовину – так света не слишком мало, и еще ему нравился шоколад с солью, и еще он никогда не откажется от того, чтобы искупаться в море. Дазай думал о море, он почти слышал, как чужой шепот и шлепки приливают к берегу, а после – отплывают назад, так же шумно, да, Дазай любил море. Он чувствует, как намокает, и думает, что в воде, наверное, не сможет избавиться от этого ощущения – когда твои бедра колотит чужая рука, а ты мокнешь. Мори дергал Осаму туда-сюда и, словив темп, Дазай начал ерзать по простыне, чувствуя напряжение и то, что он до сих пор ужасно твердый – он дергался вперед и назад, ужасно возбуждая Огайя. – Нравится, да? – Мори без разбора шептал на ухо о том, что Дазай искушал его, а после – со стоном завалился и толкнул тело ребенка вперед последний раз, отчего Осаму не сдержался. Он скажет после: – Смотри, Осаму-кун, мы сделали это одновременно. А после: – Ты ведь понимаешь, почему это случилось? Огай стоял на коленях перед Дазаем и дергал его ладони, целовал, подползал к нему и продолжал, как в бреду, извиняться. – Я не хотел этого, Осаму-кун, никогда не хотел, но так должно было случиться – ты ведь знаешь, что все случается по воле бога, все – и даже такое, – он целовал руки Дазая и сухо плакал, лицо корчил такое жалкое, что Осаму хотелось его пожалеть. Но Дазай не помнил, чтобы до этого Мори говорил с ним о боге. – Иногда мы ошибаемся, даже мафия, Дазай, – он нервно растягивал щеку Осаму, как будто забыл, как гладить, и что-то в его глазах было настолько невыносимым, залитым кровью, соленой водой и рисовой водкой, что Дазай не выдержал и кончиком языка провел по нижней губе, ухмыльнувшись. Лицо Мори наконец застыло и скрючилось, он понял – он подумал – что Осаму играл с ним и ударил того по лицу. Он ударил его еще раз, бил и радовался тому, как легко у него теперь внутри и пусто без чувства вины, которой, разумеется, не могло быть, ведь Дазай его еще сначала соблазнил. Мори тогда понял, что не все ломается в процессе, просто некоторое уже рождается таким. Он вскоре доверил Осаму отряд отличных бойцов и подопечный его не подвел – уверенно приносил прибыль и наказывал врагов мафии. Мори воспитал отличного мафиози, только боялся, что однажды Осаму-кун захочет занять его место.