Воскресение Дазая Осаму

Отстань, ты болезнь – ты есть, меня нет. Делаешь себе царапины, лезешь на свет.

Смутная печаль моя, мутная печаль. Ничего не бережет, ничем не дорожит. Смутная печаль моя, мутная печаль. Только смертью одержима, радостей бежит. Смутная печаль, мутная печаль! Страх меня не покидает, душу бередит. Смутную печаль, мутную печаль, киноварью на закате солнце озарит. Чуя Накахара

I

Дазай теперь просыпался медленно и тянулся в кровати, обматывался одеялом и прижимался к подушке лицом – долго не хотел вставать, даже если Куникида раздраженно орал в трубку, даже если Ацуши беспокойно писал ему – вы, Дазай-сан, в порядке? Вы не появлялись уже несколько дней и – на этом сообщения обычно обрывались – значит, Доппо вырвал телефон и сокрушался, что Осаму ленивый болван и помощь нужна тем, кто с ним связывается. Дазай улыбался, глядя в экран, но было одно обстоятельство, которое тянулось к Осаму особенно, и сам он, когда решался, тянулся в ответ, обстоятельство это –

Чуя Накахара.

II

Когда они познакомились, Дазай ходил с перемотанной шеей – так было нужно – хотя Осаму давно никто не трогал, а шея даже не болела. Первым, что привлекло внимание, стали руки – всегда в карманах, и Накахара, кажется, пользовался этим контрастом, чтобы эффектно выделить свою силу – я, мол, и ногами справлюсь. А потом во время боя Чуе пришлось прикоснуться к Дазаю – кожа у того была холодная, но быстро нагрелась из-за теплой ладошки Накахару – и он подумал, что без Осаму его руки больше не имеют смысла. Способность у Чуи была поразительной – больше удивляло лишь то, как он за нее держался. Поэтому при первой же встрече Осаму стало ясно: он огорчит Чую. Тот специально держал подбородок вздернутым, компенсируя недостаток роста – и хоть Дазай не считал рост сколько-нибудь значимым, он понимал, что переставать поддевать Накахару нельзя – это ударит сильней. Поэтому Осаму настойчиво перекатывал мысль о том, чтобы положить на чужую макушку подбородок, обхватив Чую руками – кажется, они идеально подходили друг другу размерами. Вторым удивительным свойством Накахары стал его громкий – орущий – голос – и то, как отчаянно он им пользовался, кричал всегда, как будто никто не услышит. Так Дазай понял, что Чую надо игнорировать намеренно – но всегда помнить, что тот говорит, чтобы в неожиданный момент ляпнуть: да, ты был прав, не стоило туда соваться так рано. Накахара сразу замораживался перед тем, как взорваться: – Ты, значит, слушал меня, вобла недобитая? – Дазай широко улыбался, оголяя край передних зубов, а Чуя громко цокал – ему повезло, он был почти всегда розовощекий, а иначе стало бы ясно, что он покраснел – как было бы неловко. Временами, когда они усаживались после задания на землю – Дазай поджимал ноги, а Чуя всегда выкидывал вперед, и как будто не было этого часа, в котором они снова убили с десяток людей – Накахара начинал говорить, заполняя пустоту – для него она была невыносимой. Он говорил о разном, больше ругая Дазая и его медлительность, беспечность, идиотизм, и что если бы не Чуя, ничего бы не вышло, и вообще – все равно, что Осаму уже капитан, он его быстро перегонит, с его-то способностью. Он говорил, не переставая, и злился на то, что его не слушают, а Дазай укладывал голову на землю и слушал, как меняется голос Чуи, когда он нервничает и боится – всегда после заданий, никогда до. Голос его был низким, каким-то слишком взрослым для подростка, потому он так смешно срывался, когда Накахара брал раздраженную высокую ноту – Дазай в такие моменты начинал смеяться, а Чуя беситься, и все у них было в порядке. Накараха скоро вообще перестал кричать, когда они сидели вместе, говорил тише, как будто привыкнув, что здесь его не прервут, и Дазай с сожалением вздыхал, понимая – они сблизились. В такие моменты он выкидывал что-то – то ли зевнет, то ли засопит, как будто заснул, а Чуе ничего не оставалось – снова приходилось повышать голос и возвращать Осаму в реальность, в которой сейчас есть только рыжий напарник и это единственное, что имеет значение. Дазай не был уверен, что такие чувства не помешают – все-таки Чуя выглядел как нечто, что совсем не хочется пачкать, поэтому Осаму принимал свою тяжелую участь и доводил Накахару до бешеного крика.

На самом деле ему это просто нравилось.

А еще ужасно трогало, что Чуя, вырванный из привычного, решил примерить новую маску – и все в этом стиле было настолько слишком, что даже годилось. И все шляпы и рубашки, которые Накахаре вообще-то мешали двигаться свободно, узкие брюки, оголявшие крепкую щиколотку – все это было таким чужим для кого-то, но с Чуей так хорошо держалось. Он не перестал широко расхаживать, как будто переступал сугробы, и всегда придерживал шляпу, особенно ту, которую дал Мори, – все это было умилительно, но иногда смущало Дазая, потому что Чуя, умирающий под скалой, не казался таким человеком. Тот Чуя не видел дальше своего носа, поэтому позволил проткнуть себя ножом – такая идиотская смерть для всесильного бога, что Осаму иной раз вообще сомневался, есть ли у Накахары мозги, но одергивал себя, потому что это вообще-то нормально – доверять людям.

А еще Чуя бог. И это умилительно.

И он так быстро влепился в мафию, что Осаму сомневался, такой ли Чуя верный – или он просто кажется. Со временем мысли отпали – Чуя оказался породой преданной, но обидчивой, а про прошлых напарников вообще вспоминать ненавидел – тогда Дазай понял, что во всем этом Накахара винит только себя. И, возможно, Осаму – особенно за то, что поставил его перед выбором совершенно условным, когда выбора не было. Дазай даже не сразу узнал, что за короткое время их вынужденной работы Чуя действительно успел привязаться. Но, как и всегда с Осаму, было больно – и это первое ранение Накахару, и принял он его очень достойно. Их даже назвали «двойным черным» – и Дазай каждый раз, снова удивленный, спрашивал: откуда же черный, если Чуя рыжий, ну максимум красный – во всех местах, кроме пятна на талии, и Чуя в такие моменты неизбежно вколачивал в Осаму ступни, потому что вспоминать вслух о том, как и когда Дазай это пятно видел – кусал и гладил – было ужасно. Возможно, Чую обижало, что чертов Дазай может говорить об этом так небрежно – удивительно, но этот невысокий громкий кусочек бога был сентиментальным и трогательным, и чувственным – но это и так ясно. О некоторых вещах Дазай не любил думать – например, почему Накахара лишний раз его тронет, заденет, толкнет или вообще ударит, накричит, кажется, совсем без повода – не любил, но думал, каждый раз думал, возвращаясь к себе, и ему не нравилось, что все становится понятным. В один из их дней Дазай несильно ущипнул голое плечо, а то недовольно зашуршало одеялом, из которого следом показалась рука – и Чуя аккуратно, но настойчиво, чтобы не стало ясно, какой он неловко нежный, коснулся повязки на правом глазу и дернул головой, спрашивая разрешения. Дазай кивнул и губами припал куда-то к груди, а Чуя оттягивал повязку, пытаясь дойти до места ранения – но оно не показалось. Он заморозился, посмотрел на Осаму внимательно, а тот только высунул кончик языка, снова оставив Чую в дураках. – Ты что, себя просто так забинтовал? – Временами, – лениво ответил Дазай и подмял под себя Накахару, как подушку, потому что говорить было не о чем, и для Чуи осталось не ясным, что такое это временами. Он тихо посмеялся, поглаживая Осаму по голове, думая, что тот какой-то ну слишком дурацкий – невозможно утрированный даже для Чуи. А потом Дазай ушел. И Чуя понял, что снова рвется веревка, которой он себя обмотал. Дазай привел его в мафию – Дазай оставил его. И ничего Дазай не был должен, захотел – ушел, захотел – предал, и предал, вообще, не Чую, а мафию, поэтому его обязательно надо убить. Так он себя успокаивал, когда понял, что теперь, без Осаму, его способность снова стала неполноценной. И это было второе ранение Накахары, и он от него не оправился.

I

Он шел к нему, перебирая ногами землю – слишком сегодня твердую для этих ног, что хотели бы ускользнуть по пути, не дойти. Ну что он скажет ему? Разве он может вообще что-то ему говорить? И почему – почему, почему, почему – они выбрали то место. Чуя карабкался, подходя к полуразрушенной постройке, в которой однажды Дазай снова его не подвел. И Чуя бесился ужасно, что, даже сделав все идеально, его дурной напарник нашел место для шутки – не касался слишком долго, хотел еще посмотреть. Когда способность Накахары обладала им, погружая в какой-то постоянно горящий сон, страшнее всего было находиться рядом с Дазаем – он знал, что в своем бешенстве может разве что прибить напарника, но больше боялся, что нет-нет да прорычит что-то совсем неуместное. Он даже видел – совершенно ясно, как будто не может случиться иначе – как руками разгребает свою грудь, чтобы добраться до сердца – глупое, глупое сердце, не бейся – и – он всегда просыпается в этот момент, зная, что не перенесет, если сон успеет закончиться. Чуя был мечтателем. Дазай разлегся у входа на ступенях, и со стороны он казался гибким, как резина, потому что лежать так человеку было бы больно, он подергивал ногой и, кажется, что-то напевал. Чуя дал знать о своем появлении заранее, нечаянно выбив кусок забора плечом, и он точно заметил, что на лице Осаму лежала самая вредная из его улыбок – беззлобная, как будто он услышал хороший анекдот. – Ну, что хотел? – Он запнулся, примеряя следующее слово к реальности. – Дурозай, – ногу вбил в пол возле лица Осаму. – Дурозай? – Он открыл один глаз и увидел, как Чуя закрыл ему солнце. – Ты опаздывал, потому что придумывал мне милые прозвища? – Оно не милое! И я опаздывал, потому что не хотел видеться с идиотом, – и снова одна из его мерзких улыбочек, которая не воспринимала слова Накахары серьезно. Тот стукнул по полу сильней, уже совсем близко к лицу, и наклонился, не вытаскивая руки из карманов плаща. – Говори, что тебе надо, у меня есть действительно важные планы на этот день. Осаму лениво потянул руки вверх, как проснувшийся кот, и зевнул. Чую это ужасно порадовало – так, что ногу захотелось поставить уже на лицо. – Присядь ты, ну, – Дазай поднялся на локтях и кивнул на ступени, – может, последний раз видимся. Осаму постоянно трындел о своей смерти, раскачивался над Чуей, как вечный маятник, в каждое ухо ныл, что вот-вот умрет, надо подождать и мечта исполнится – его мечта, не Накахары, но Дазай издевался. Он постоянно плелся за Чуей, тянул за рукав и рассказывал, какими способами можно убить себя почти безболезненно, и Чуя желал ему насладиться этим вполне перед кончиной, которую все очень ждали, и Чуя врал ему, потому что каждый раз, когда Дазай надоедливо дергал его рукав, качался над головой и ныл, Накахара знал, что тот еще не умер. А потом Дазай ушел – и знать это Чуе стало необязательно. – Тц, – Осаму опять напускал на себя тоскливое выражение морды, в которое пора бы перестать верить, но Чуя сел, ногами оперся в землю, и смотрел перед собой, ожидая терпеливо – как только мог – главное, чтобы ничего, кроме желто-зеленой травы, не попадалось больше на глаза. – Мафия уже работает над общим делом? – А ты как будто не в курсе, – Чуя поворчал – все этот чертов Дазай знает, только время тянет. А они, между тем, не виделись уже год. – Я знаю не так много, как тебе кажется. – Да мне кажется, что ты вообще ничего знаешь, идиотский Дазай! Только языком молотишь, ждешь, когда вырвут, видимо. Дазай промолчал, подложил руки под голову и чуть придвинулся к Чуе, спрятался за его тенью. – Меня отправляют в игру, – сказал между делом, сосредоточенный на том, чтобы Чуя не дал локтем в нос. – Да ты издеваешься, – Накахара сжал зубы, – опять решил даться врагам, чтобы вынюхать что-то? – Конечно, Дазай отправляется сам, никто его не просил. – Мне просто кажется, что там может быть очень интересно, – он не соврал. – Чего тебе вечно на месте не сидится, придурок, – Накахару почувствовал свое тяжелое сердце и поник. – И ты для этого меня позвал? Чтобы рассказать о своих планах на выходные? – Не только, – Дазай подполз уже совсем близко, раздражал ужасно, а еще разлегся почти довольно, как будто он говорил с Чуей между делом, а больше отдыхал. – Хотел узнать, как ты себя чувствуешь. Чуя недоверчиво покосился в сторону чужого тела – видеть теперь он мог только грудь Дазая, а лицо его куда-то спряталось. – Издеваешься что ли? – Нет, Чуя, – он обвил талию Накахары рукой, – ты не поверишь, но я над тобой никогда и не издевался, – Чуя пах лимонами, – ты с этим сам справляешься. Накахара недовольно поерзал, как будто хочет скинуть идиотскую руку, но Дазай только крепче его обнял, уткнувшись носом в бок. – Несешь какую-то хуйню, вообще не меняешься. – А ты вот очень изменился, – Дазай улыбнулся. – А? – Ты уже не моя собачка, – Осаму как будто даже расстроился, – но, может, исполнишь последнее желание, если попрошу? Чуя нахмурился и резко двинулся в сторону, освобождаясь. – Иди к черту, Дазай. Ты хотел что-то передать? Я не хочу тратить время на твой бредовый пиздеж. – Чу-уя, ну не ругайся ты. Особенно на людях – а то подумают, что ты невоспитанный ребенок. – Заткнись, я тебя ударю! – Дазай положил ладони на пол, а подбородок на ладони и смотрел на Чую снизу вверх. – А раньше ты не предупреждал о таком. Руки Чуи лежали в карманах, стиснутые в кулак, драться хотелось очень. – Говорю же, меняешься. Уже не дитя малое. – Слушай, – Накахара подорвался и спрыгнул со ступеней, – я ухожу, если это все. Я не хочу тебя бить, ты жалкий и слабый, ты сильный только там, где у других слабость, – Чуя подумал, что выдал себя с потрохами, а Дазай подумал, что Чуя все-таки удивительно проницательный – они часто приходили к общим ответам, только Накахару всегда шел к ним какими-то другими путями, без логики и расчета. Дазай трагично вздохнул и перевернулся на спину, прикрыл глаза руками. – Да-а, Чуя, вот это новость – я слабый и жалкий и воли у меня нет и я худшее существо на планете, черный бог. Чуя закатил глаза. – Тоже мне, бог. – Ну, куда мне до вас. Настоящий бог, конечно, передо мной. И он был прав. И Чуя ненавидел такую правду. А еще он ненавидел, когда его называли королем, богом, избранным, всесильным (хотя последнее ему нравилось). Ему было ясно – и он не понимал, как в этом можно запутаться – что он просто обладает силой, а еще – несет за нее ответственность. А ещё его силу прозвали Порчей, и Дазай был с этим совершенно не согласен, ведь Чуя – тоскливая противоположность всему, что медленно гниет, распадается и портится, и ему было жаль, что Чуя сам этого не видел, и он никогда про это не пошутил. – Чуя, а ты еще пишешь? Накахару повезло, что его лицо всегда было розовым от возбуждения. – А? Я просил тебя об этом не говорить, еблан. – Да ладно тебе, – Дазай резко протянул руку и схватил Чую за запястье, вытянул из чужого кармана и притянул к себе. И его ладонь снова нагрелась так быстро – и ему так нравилось плавиться вместе. – Хватит уже стыдиться, ты ведь не только для убийств подходишь, – Чуя потянулся за ним и уперся коленом в ступеньку, навис над Дазаем, смотрел горделиво и боязно. – Я бы сказал, что для убийств ты вообще не подходишь. – А ну заткнись, – он не любил вслух говорить об этом. – Ну, скажи мне, ты ведь все еще пишешь? – Чуя отвел взгляд. – Понятно, – Дазай улыбнулся и протянул руку к его шляпе, стащил ее и положил себе на лицо, из-за чего звучал глухо. – Ты хорошо берег эти шляпы, Чуя. Жаль только, что они прикрывают твою лысину, я ведь так любил твои волосы. – Я не лысею, придурок, – Чуя свободной рукой ударил себя по макушке, думая, что Дазай любил его волосы. До того, как появиться, Чуя бродил в темноте и не помнил себя. Но иногда он начинал думать, что вспоминает, потому что ему становилось так пусто, как будто бог, сидящий внутри, затянул мир в себя – и весь мир был внутри Чуи, но от него не было толку, ведь он его не видел. И тогда Чуя придумал стихи. Ведь до него в этом мире поэзии вообще не было. – А что за плешь у тебя на висках? – Чуя возмутился, а Дазай протянул руку, зацепился за шею и освободил оставшийся между ними воздух, снова коснувшись губ Накахары. Чуя сжал в кулак рубашку Дазая и смотрел на него своими синими добрыми глазами, смотрел как на последнего живого идиота, смотрел, но не отступал. Дазай так смотреть не мог, он мог только аккуратно ухватить нижнюю губу Чуи и коснуться ее языком, дожидаясь, пока Накахара расслабится – а расслабится он обязательно, потому что, хоть для всех Чуя и был верной собакой, с Дазаем вел себя как капризный кот. Он подтянул Чую к себе еще ближе, рукой пролез в запутанные волосы. – Надо же, действительно не лысеет, – сказал Дазай, оттягивая нижнюю губу зубами. – Заткнись хоть раз, – прошипел Чуя и поцеловал уже сам – стремительно, неровно, но не слишком смело. И Дазай почувствовал, как тихо в груди, когда спит его зверь – и сердце стучит мелко и часто, и ни одна гадость его не касается. Он носом ткнулся в скулу Чуи, оставляя на ней короткую линию поцелуев, прокладывая им дорогу, которой нет конца – в эту минуту Дазай решился на детство и верил, что это значит бесконечную дорогу, а не ту, которая обрывается. Но детство это было ворованным, и когда Чуя, скользя, рукой несильно ударил Осаму в грудь, тот выдохнул – и вернул это детство владельцу, и зверь снова начал суетиться, и Дазай криво улыбнулся. Накахара устало впился носом в шею Осаму, лег на него и как-то неловко зацепился пальцами за плечи – как будто не решаясь обнять. Дазай гладил его по спине. Вокруг было тихо – но больше не пусто, и чтобы спрятаться от чужого солнца, Дазай положил себе прядь рыжих волос на глаза. – Теперь я смотрю на мир почти как ты, Чуя. Чуя поворочался и накинул на лицо Осаму еще больше прядей. – Значит, ты теперь не идиот? Не верится даже. – Но я все еще выше и мне для этого не нужны шляпы с подкладом, – Чуя зашипел и сказал, что Дазай все еще идиот, а Осаму широко улыбнулся, держа руку на чужой шее, и все у них было в порядке. Они даже решили вернуться вместе, хоть им было не по пути, и на спуске с холма Дазай дернул Чую за рукав, а тот закатил глаза и некрепко обхватил мизинцем чужой мизинец. Он даже не хотел разбираться, почему это происходит – в их дазайной ситуации он принимает игру такой, как есть. – Да, кстати, нахрена тебе лезть туда одному? Мы еще даже не знаем, как оттуда выбираться, – Чуя нервничал и злился, не знал, как сказать то, что хочет, не говоря этого, – в общем, он беспокоился, хотя понимал, что это бесплодное дело. А Дазай слабо улыбнулся в землю под ногами. – Чуя, я уже привык работать один, – и это было так обидно и унизительно, что Накахара нечаянно сжал мизинец Дазая крепче, и ненавидел себя за то, что такой читаемый. – Ты ведь со мной не пойдешь. – Тц, – Чуя оскалился, – в мафии не дают такие идиотские приказы, – сердце билось быстро, как если бы удерживало в себе что-то тяжелое, что скрывать уже было совсем невыносимо, но Накахара действительно изменился – и Осаму был ему благодарен. И когда Дазай улыбнулся для Чуи последний раз, было ясно, что Осаму тоже менялся – и Накахара не знал до этого, что самый больной человек может заболеть еще сильнее. – Увидимся, Чуя! – Дазай наклонился, чтобы словить это строптивое тело еще раз, и поцеловал того в макушку, коротко задержав на ней подбородок. Чуя тяжело дышал куда-то в грудь Осаму и легонько, почти незаметно, ткнулся носом. Когда Дазай ушел, Чуя не стал разжимать согнутый мизинец. И это было третье ранение Чуи, и его сон после этого кончился.