Good boy

Теплые ладони мягко исследуют рельефное тело, полное возбуждения, и Чонгук каждый мазок тонких кистей рук Тэхена через себя пропускает, им наслаждаясь. А тот издевательски томно, голосом севшим от жара, парня переполняющего, полушепотом в шею между плавными поцелуями: — Ты такой красивый… такой сексуальный… такой горячий… ты такой соблазнительный, знаешь ведь? — Чон сбивается со счету полученных комплиментов, теряет счет поцелуям, украсившим кожу, волнам мурашек, пробравших его тело до основания каждый гребанный раз, когда Тэхен его касался губами. Он, прикрыв глаза, едва на ногах держался и отчаянно старался сосредоточиться на голосе старшего, который так обожал. Он низкий, он будоражащий, бархатный… он вино на вкус немного терпкое, вяжущее. Он лучшая услада для слуха Гука, самая прекрасная для него музыка. Особенно когда этот голос к нему обращается… как сейчас, например. Ким знает, что Чон в нем теряется, знает, что почти что теряет самообладание. Потому что не в силах все это вынести, но продолжает прикасаться плавно и гладить нежно, а устами своими дарить для его слуха все больше слов очень честных, искренних… потому что они в нем самом уже не помещаются. Потому что Чонгук заслуживает знать все, что Тэхен к нему чувствует. Каждую каплю бездонного океана кимовых чувств. Мельчайшую крупицу бескрайних пустынь песчаных. Поэтому в каждый поцелуй солоноватой кожи Тэхен всю свою любовь безграничную пытается уместить, всю нежность, ласку… он пытается хотя бы пока что совладать со страстью, что его с головой захлестнула, и ему только чудом это удается пока что. Пока с губ Чона не сорвется очередной нервный вздох — он же измученный всхлип до крайности возбужденного и нетерпеливого человека. — Не могу удержаться, когда смотрю на тебя. Всегда представляю, как ты стонешь подо мной, как распахиваешь губы в немом крике… как выгибаешься навстречу моим движениям… одна мысль о тебе меня уже возбуждает, Чонгук, — признается Ким в этот раз в самое ушко и слабо улыбается, когда того передергивает, несмотря на то, что Тэ так к нему и не прикоснулся. — Блять, Тэхен… Чонгук почти плачет, потому что желать Кима становится физически больно, а он как специально в огонь бензин канистрами льет и с дьявольским блеском в глазах наблюдает за тем, как Гук сгорает в нем заживо. Чону стыдно признать, но он чувствует, что почти что готов кончить. А Тэхен ведь даже не прикоснулся к сосредоточению его возбуждения ни разу, только от штанов освободил. Но его слова такие приятные, томные, поцелуи в кожу мягкие и то, как пальцы играли с рельефом чонгукового тела, — это все просто парня свело с ума. И вот он не сдерживается, он больше не может, поэтому тянется к брюнету напротив, намереваясь прижать ближе и взять инициативу в свои трясущиеся от перенапряжения руки, но вместо этого ахает, почувствовав шлепок обнаженной ягодицей. — Что это за слова такие? — в ответ на недоуменный взгляд интересуется Тэхен, накрывая место удара ладонью и мягко гладя, словно просит прощения. — Нельзя своим прекрасным ртом говорить такие гадости. Ты же хороший мальчик? Хорошие мальчики не ругаются. — Разве возможно с тобой не материться? Резонно, резонно… Однако ничего не меняет. — Маты под запретом, сладкий, — поясняет Ким, обхватывает длинными пальцами свободной ладони возбужденный член своего парня и ухмыляется едва заметно, когда того от этого жеста простого передергивает так сильно, что Гук невольно закрывает глаза. — Только хорошие дети получают вкусняшки, плохих ждет наказание. — Тогда накажи меня, — почти умоляет брюнет, надеясь на то, что рука на его члене придет в движение, но Тэхен этого, конечно же, не делает.  — Я бы с радостью, но это не то, чего ты хотел. А желание моего малыша — закон. Поэтому будь послушным, ладно? — А если теперь я хочу быть плохим? — сглотнув комок в горле, поинтересовался Чон, смочив языком пересохшие распахнутые губы. Он на Тэхена смотрит неотрывно, вызывающе, укладывает руки на его талию и вынуждает придвинуться ближе, чтобы Гук мог губами задеть его собственные, когда вновь заговорил: — Хочу быть очень-очень плохим, чтобы ты наказал меня. В этот самый момент ему очень хочется сделать все, чтобы Тэ не выдержал и отдраил его по всем правилам сексуального наказания. Возможно, виной всему недавний шлепок или излишне долгая пытка отсутствием каких-либо попыток со стороны Тэ решить одну огромную проблему, стоящую колом между ног Гука и прямо сейчас упирающуюся Киму в живот, а может быть виноват только Тэхен и его покровительственно-воспитательный тон, которому он все еще не изменил. Чонгуку, если честно, не нужна причина. Просто сейчас идея быть наказанным ему очень-очень понравилась, и он напрочь забыл о том, что хотел быть милым и покладистым, что точно так же не так давно ему нравилась перспектива быть самым послушным на свете. Черт побери, как идея наказания Тэхену понравилась. Понравилась очень сильно, настолько, что он чуть сиюминутно не принялся воплощать ее в жизнь, вот только благодарен безмерно вовремя сработавшим внутри механизмам защиты, что систему едва удержали от срыва, напомнив об обещании, которое дал не так давно. Слово Чонгука для Тэ и правда закон. Его желание — самое важное, и он никогда не изменит этому принципу. И каждое желание Чона воплотит в реальность обязательно… только в порядке очереди. Едва удержавшись, чтобы не разложить Гука прямо на полу посреди гостиной, Тэхен дерзко вздернул бровь, намеренно приводя руку на чужом члене в движение, чтобы подразнить. — Согласен даже если твоим наказанием будет остаться без ничего? Это очень… жестоко… — думает Гук, но сказать ничего не может, а Ким придвигается ближе, вновь задевая ухо своим горячим дыханием. — Разве ты не хочешь своего папочку? Я думал, ты жаждешь того, чтобы я вытрахал из тебя всю душу и шептал неприличности на ушко, пока ты не в состоянии ничего разобрать. Ты же все еще хочешь этого? Черт, это правда уже слишком. У Гука в висках его сердце грохочет, внутренности скручивает туже в узел от того, как пошло и как возбуждающе его собственные слова звучат из уст Тэхена, и он просто не способен ничего сказать в ответ. Все, что он может — с распахнутыми губами смотреть на Тэ, отстранившегося и убравшего с его тела руки, и кратко кивнуть, на губах старшего вызывая довольную улыбку. Ладонь Кима бережно гладит чонгукову щеку, пока тот пытается совладать со своими чувствами и собой, что становится совершенно невозможным, когда парень его снова удовлетворенно хвалит. — Хороший мальчик. Тэхен целует жарко, тянет чувствительные прядки, зарыв в них пальцы, и крепко держит Гука за талию, подталкивая в сторону спальни. Чон едва может передвигаться, постоянно спотыкается об собственные ноги, врезается в стены, словно те поменялись местами, перестроившись в такой знакомой для него квартире, и не падает только потому, что отчаянно цепляется за Тэхена, не дающего сбиться с пути. Гук в чужие губы стонет еще задолго до того, как парни оказываются к нужной комнате, до того, как за ними закрывается дверь. Ему не удается пройти в спальню глубже, потому что спина Чона оказывается прижатой к закрытой двери, а поцелуй разрывается только для того, чтобы Тэ вновь губами приблизился к чувствительному уху парня, взгляд которого совершенно рассредоточен, а дыхание сбито. — А теперь, мой маленький, ты начнешь считать. — Что считать? — Явно не овечек. Сладкий чмок в распухшие губы с улыбкой, а после лицо младшего смотрит в дверь, и тяжело дышащий парень чувствует, как любимые руки гладят его спину, спускаются по талии, оглаживают бедра и останавливаются на ягодицах, а позже краем уха слышит, как Ким склоняет перед ним колени. — Тэхен, что ты…? Черт! Брюнет отвечать не намерен, он слишком занят, сминая упругие ягодицы и разводя их в стороны, чтобы губы способны были оставить чувственный поцелуй на колечке мышц, от этого приятного прикосновения больше напрягшемся. Гук дышит слишком тяжело, руками упирается в дверь и утыкается в нее лбом, через нос вдыхать не стараясь даже. Тихо хнычет от того, как приятен каждый развратный до жути поцелуй меж его ягодиц, как умопомрачительны круговороты, которые Ким рисует своим языком у тесно сжатого колечка, а после надавливает совсем не сильно, стремясь проникнуть внутрь. — Блять, хорошо… Ему правда хорошо, хорошо очень сильно, так, что член пульсирует с новой силой и начинает истерически дергаться, а попытка к нему прикоснуться успехом не венчается. Тэхен сильнее надавливает языком на чужой анус и с силой бьет вновь по ягодице, Чонгука вынуждая простонать несдержанно от этого жеста. — Я сказал тебе не материться, — недовольно бурчит он, отбрасывая руку младшего от его члена и накрывая его собственной. Зубы впиваются в ягодицу, доставляя такую приятную боль, от которой ноги Чонгука начиняются ватой и угрожают сложиться гармошкой, позволяя ему рассыпаться на пол комнаты и заставить ту пылать вместе с ним. — Прости…! Я так больше не буду, — обещает Чон с придыханием и сильно жмурит глаза, концентрируясь на руке, что движет вверх-вниз по его члену, и губах, вновь пристроившихся у тугого колечка. — Боже… Чонгуку очень приятно, и с каждым мгновением ему все лучше становится, а Тэхен останавливаться не намерен, потому что, услышав раз мелодичные стоны парня, давным-давно ставшего для него целым миром, он больше не может остановиться и нуждается в том, чтобы их было все больше, чтобы комната ими пропиталась полностью, так, чтобы дышать стало нечем. Гук стонет красиво, потому что ему очень хорошо из-за поцелуев Тэхена, потому что от рук его хорошо, а Тэ с каждым новым звуком, срывающимся с распахнутых губ младшего, возбуждается больше и больше. Снова. Работая языком усерднее, сминая ягодицу и надрачивая Гуку, Ким уповал на сладостные стоны, отскакивающие от дверей, в которые растаявший парень упирался руками и лбом, только чудом не теряя вертикальное положение. А стоны все лились и лились, пока Чонгук не стиснул с силой зубы, стараясь сдержать внутри крик, когда его тело сотряслось от удовольствия. — Тэ-э! Усладой для ушей самый последний вздох, и Тэхен ухмыляется, еще пару раз проводя по пульсирующему члену, который прямо в его руке обмякает, и оставляет на ягодице мягкий поцелуй. — Ты обещал считать, мой маленький, — напоминает Ким, и только сейчас до Чонгука доходит, что именно старший имел в виду. — Один, — между прерывистыми вздохами теряет с губ Гук. Любопытно, сколько еще оргазмов он сегодня насчитает? — Мне нужно… — шепчет он потерянно, старясь отстраниться от двери, и шатается, чувствуя, что вот-вот упадет. — Не могу стоять, Тэ… Он такой крохотный в этот момент, такой уязвимый, нежный такой, расслабленный, потерянный в объятиях эйфории, что Тэхену на секунду даже думается на этом остановиться. Только на секунду правда, ведь потом, стоит уложить младшего на прохладные простыни, он притягивает к себе за шею и целует жадно, провоцируя на то, чтобы языком беззастенчиво в его рот проникать и щекотать самым кончиком небо, заставляя в поцелуй хныкать от того, какой же он прекрасный. Тэхен отрывается от растрепанного и размякшего брюнета только для того, чтобы из верхнего ящика тумбы прикроватной достать тюбик смазки, а еще чтобы волосы Чона поправить, беспорядочно ко лбу прилипшие и торчащие в разные стороны по вине его пальцев, в них не раз за этот вечер потерянных. И вот он снова нависает над обнаженным красавцем и, опираясь в кровать рукой над плечом Гука, целует мягко, растягивая удовольствие и дразня тем, как часто приподнимается, обрывая прикосновения губ, что больше похожи на чмоки. — Ну, хватит, иди сюда, — недовольно кривится Чонгук, вновь протягивая к своему парню руки, а тот отстраняется, садясь коленями на кровати, и раскрывает тюбик в своих руках, чтобы увлажнить щедро пальцы и, отбросив куда-то на простыни смазку, вновь нависнуть над Чонгуком, глядя ему в глаза, пока влажные пальцы осторожно прикасаются к тугому колечку наружного сфинктера. Гук всегда такой узкий, что Тэхену приходится каждый раз хорошо постараться, чтобы позже не причинить парню боли. И он каждый раз старается, вкладывает в это всю душу, как сейчас прямо, когда осторожно кружит пальцами вокруг, навевая воспоминания о том, как всего несколькими минутами ранее подобное вытворял его язык, и целует губы, отвлекая. Потому что не хочет, чтобы любимому человеку было дискомфортно, потому что не хочет его боли, а еще потому что целовать Гука ему очень нравится. Чон слегка выгибается, когда в него медленным движением проникает фаланга первого пальца, потому что ему приятно… уже. И ни капли не больно, когда к ней присоединяется другая, и даже когда длинный палец Тэ оказывается внутри него целиком. Еще приятнее, когда пальцев внутри двое, и когда в рот Гука вновь проникает язык… такой умелый, проворный такой. Чонгук задыхается, а в нем движутся медленно пальцы, их пока только двое, но их достаточно, чтобы парень выгибался и тихо стонал. Чон Чонгук задыхается, потому что губы любимого украшают его шею своими поцелуями, опускаются ниже, не жалея ласк, и пальцев внутри становится на один больше. — М-м-м… — с алых губ Тэхену прямо в сердце, и он не сдерживается, один из своих поцелуев оставляя на коже младшего намного дольше, чем всего лишь на пару секунд. Он будет Чону напоминать об этой ночи еще неделю… он Тэхену об этом моменте будет напоминанием. Ким неустанно целует красивое тело, что под ним изгибается и часто дышит, медленно проникает в него пальцами, изредка зубами царапает кожу едва ощутимо. Больше всего усердия парень отдает оттопыренным темным горошинам, которые, как ему очень хорошо известно, у Чонгука слишком чувствительны, чтобы он мимо них просто прошел. Тэхен целует их, он их облизывает, бьет по ним языком, словно это игра какая-то… парень их несильно кусает, в рот вбирает и рьяно посасывает, точно зная, что это Чонгука сведет с ума не один чертов раз за вечер. В такие моменты Гук всегда матерится. Не то, чтобы очень, но с губ его слетают ругательства. Он просто обычный, самый обычный парень, поэтому в некоторые моменты, когда ему очень плохо или очень хорошо, он неконтролируемо ругается. Потому что в такие моменты нет других слов, которые могли бы описать то, что он чувствует. Но маты — вещь уникально-универсальная и в эти моменты они прекрасно передают весь спектр человеческих чувств. Поэтому, да, Чонгук, как и другие, в такие моменты иногда матерится. И сейчас ему тоже очень хочется выдохнуть парочку слов, которых нет в словаре для малышей, но он сдерживается, потому что… «Хорошие мальчики не матерятся…». А он сегодня хороший мальчик. — Хен, пожалуйста… — Что пожалуйста? — Слишком… много… всего… — обрывками, неспособный на речь нормальную, потому что задыхается. Снова. Все еще. — Нет-нет, этого слишком мало, — качает головой Тэхен и снова целует взмыленное тело, опускаясь губами все ниже и ниже и позволяя пальцам, наконец, ускориться. Толчки остаются такими же глубокими, даже когда ритм их ускоряется, а Гук выгибается так красиво и стонет прекрасно настолько, что Тэхен не сдерживается и спешит его за чувствительность наградить. Язык его вытворяет страшные вещи с членом парня, вещи волшебные, невообразимые, вещи, вынуждающие Чонгука цепляться пальцами за простыни, глаза жмурить и закусывать губы, а еще срывать голос… но его еще рано срывать, Тэхен не позволит сорвать его прямо сейчас. Ни за что. — Тэ…! Хочу тебя в себе, пожалуйста… сейчас хочу… Тэхен тоже хочет быть внутри Чонгука прямо сейчас, но это ни капли не вписывается в план, существующий в его голове. — Пожалуйста… — умоляет Гук, почти плача, а Ким перед ним ощущает вину за то, что не может воплотить сиюминутно его желание в жизнь. — Тэ… — Прости, маленький, — поцелуями в шею, а пальцы все глубже, быстрее, а вместе с пальцами пульс Гука и его обрывистые вздохи, что вновь превращаются в крик удовольствия совсем скоро и сотрясают слабое тело, едва способное просто дышать. — Тэ… — Ты должен считать. — Два, — размытым взглядом глядя в потолок и облизывая пересохшие губы, шепчет Чонгук.