Good boy

Тэхен целует искусанные от переизбытка чувств губы осторожно, ласково, с пониманием относясь к тому, что их владелец ответить на нежные поцелуи не может, утопая в тягучих объятиях наслаждения, которое его отпускать не намерено. Оно, как и Тэхен, крепче руками своими измученное ласками тело обхватывает и прижимает к себе ближе, не давая грудной клетке Чона вздыматься размерено. Гук еле дышит, глаза не может держать открытыми, но пытается ухватиться за парня, который его мягко целует, не требуя ответа распахнутых губ. Ему очень хочется ответить, до изнеможения хочется, но не получается, губы не слушаются, не слушают руки, сердце не слушает… сумасшествие. Когда ранее этим вечером Чонгук залипал на пальцы Тэхена, на язык, что проходится по прекрасным губам невзначай, он и подумать не мог, что эти пальцы и этот язык окажутся в нем… и что будет так хорошо. И пусть все это не было для него впервые, никогда еще не было ТАК. Он даже представить не мог, что растечется в лужу от пальцев… Быть с Тэхеном — означает вечно мучиться от желания большего. Тэ никогда не скупится на ласку, ни в чем не пытается ограничить и делает все, о чем Гук только попросит, но с ним… до безбрежности трудно. Потому что хочется еще. И еще. И еще… Сколько бы ни дал Гуку Тэхен, тому хочется больше. Еще больше. Еще… даже сейчас, когда парень едва дышит и чудом умудряется собственным движением губ задеть уста Кима, ему хочется больше. Когда пальцы впиваются в смуглые плечи, гладят шею и путаются в волосах, он, все еще танцующий под ливнем электрических разрядов, что пробирают его тело неустанно, хочет еще. И еще… снова и снова. Жадный и ненасытный в той же степени, что обессиленный Гук с усилием раскрывает тяжелые веки, чтобы наткнуться взглядом на самые прекрасные глаза в мире, утонуть в переливах галактик, глубоко-глубоко в них сокрытых, и пожалеть лишь об одном в своей жизни — что не встретил своего безупречного человека раньше. Тэхен умирает, рассыпается, расслаивается под взглядом влюбленных глаз, все еще замыленных наслаждением. С любовью убирает со лба младшего прилипшую темную челку, оглаживает скулу мягким движением, большим пальцем гладит щеку Чона и застревает в этом моменте, готовый отказаться от всего на свете. Навсегда. Даже от продолжения этого, несомненно, прекрасного вечера. — Мой мальчик… — бережно тянет брюнет, продолжая любоваться самым идеальным творением во вселенной, прекраснейшим из произведений искусства с необъятным восхищением и невозможной любовью. А красивейший из экспонатов вселенского музея произведений искусства, нахально рушит такой замечательный момент и чистейшие мысли Тэхена, сжимая в пальцах заднюю поверхность его шеи и между шумными вздохами проговаривая: — Твой мальчик хочет еще. Очень хочет… папочку, — на последнем слове такой очевидный акцент, что у Тэхена в горле застревает поток воздуха и заставляет им поперхнуться. Беззвучно, слава Богу, но все же… Чонгук никогда не был скромником, разве что в их первую ночь. С его губ сыпались пошлости, но страх неизведанного все же сделал свое, проявляясь зажатостью и смущением… а еще великолепным пунцовым румянцем, украсившим его милые щечки. Тэхен тот румянец запомнил очень хорошо, до конца своих дней его будет помнить. Так вот, слышать нечто подобное от Чона ни капли не удивительно, он всегда говорит то, что думает, озвучивает каждое свое желание, если только не хочет поиграть в игру «угадай, чего я хочу». Но Тэхена эта фраза до ужаса простая и честная немного сбивает с толку, одновременно с тем даря губам ленивую довольную улыбку. — Папочка тоже хочет своего малыша, но ему нужно отдышаться. Дыши, мой хороший. Чонгуку и правда нужно отдышаться, и Тэхен готов подождать сколько угодно, лишь бы тот не задохнулся, что вполне может стать реальным, если только Ким прикоснется к парню снова. От низкого шепота брюнета внутренности Чонгука в узел связываются, уже в какой раз за вечер. Он измученно хнычет, прикрывая глаза в попытке как-то с нахлынувшими чувствами справиться. — Ты хоть представляешь, как это возбуждает? Когда ты такой… Я с ума с тобой сойду, Тэхен. — Я с тобой уже сошел. Несмотря на свой «приказ» отдышаться, Тэхен не бездействует. Он проводит ладонью по взмыленному телу, оглаживает плечо и ключицу, прикасается к груди Гука и гладит талию, не отводя глаз и не меняя положения тела. Так и нависает над ним, так и гипнотизирует, а в ответ на сильнее сжимающиеся пальцы на задней поверхности его шеи, ухмыляется лениво и наклоняется на локте, чтобы обжечь дыханием чужое ушко. — Папочка очень любит своего Гуки… — шепчет парень низко, тихо… будоражаще, и прикасается. Гладит липкую кожу, чувствуя, как от мест соприкосновения с его пальцами по телу Чонгука бредет волнами дрожь. — Так любит, что воплотит в жизнь все его сексуальные фантазии… — продолжает Ким, слыша как из грудной клетки под ним вырываются рваные вздохи, и продолжает шептать вещи, которые говорить до невозможного непривычно и даже странно, но нужно. Потому что он обещал. — Как и обещал, я планирую иметь тебя, даже если ты будешь просить остановиться… Я буду целовать и гладить, буду проникать в тебя так глубоко, чтобы ты срывал голос с каждым толчком. Ты будешь изгибаться подо мной так сильно, что утром все тело будет болеть, каждая мышца будет ныть по этому моменту, по нашей ночи. Ты не сможешь забыть ее, потому что о ней будут напоминать слишком много вещей… Уж Ким постарается. Оставит дюжину алых поцелуев на коже. А может быть даже несколько синяков… Чонгука всего передергивает от возбуждающего шепота, от слов, которые его вспарывают буквально и начиняют негой, ощутимой уже даже сейчас. Парень инстинктивно выгибается в шейном отделе позвоночника, прикрывает глаза и обескуражено выдыхает неконтролируемое: — Господи, Тэхен… — Папочка. Зови меня папочкой, милый, — все так же на ушко вздохом, который по коже Чона распространяется волной дрожи, и тот лихорадочно кивает с закрытыми глазами и распахнутыми устами, поправляя собственную ошибку: — Папочка… В качестве награды кожа под ушком увлажняется осторожным прикосновением губ, а рука Тэхена исчезает с тела младшего, помогая сохранять положение, став еще одной для него опорой. Гук гладит чужую спину, сбито дыша, мнет плечи, пока на его шее оставляются редкие плавные поцелуи. Че-е-ерт… — Что еще ты собираешься со мной сделать? Брюнет подначивает Тэ продолжать с ним говорить, как Чон и хотел в самом начале, а после этого вопроса у Кима сводит каждое нервное окончание, и он сдается, переключая режимы внутри черепной коробки на «больше не могу». В глазах, которые Гук не может видеть, блеск вселенского желания, а голос больше не тихий — грудной и вибрирующий бархат с привкусом терпкости. — Я вытрахаю из тебя всю душу, Гуки. Чонгуку плевать, что Тэ просто использует его формулировки, это так ахренительно… не важно, что эти слова не принадлежат Киму, они Гука пробирают до основания, прошивают красными нитями, стежками аккуратными, медленными. Он чувствует, как игла с этой красной нитью проходит сквозь него не торопясь, выскальзывает из его тела, а затем вонзается мучительно томно совсем рядом с местом выхода, вновь пробирая насквозь. И так снова… и снова… и парень стонет, выгибается, стараясь всем телом прижаться к Тэхену, а тот не позволяет. Ким, отстраняется, в глазах напротив ловит недовольство, неудовлетворенность и даже возмущение, но все равно отстраняется. Вначале просто выпрямляет руки, а позже и вовсе возвышается над Чонгуком, принимая сидячее положение, и, не торопясь, что Гука жутко бесит, тянется за валяющимся на одеялах тюбиком смазки. Тот звонко отрывается, позже увлажняет длинные пальцы, захлопывается и отбрасывается снова, а Чонгук в это время хнычет, наблюдая за всем, нервно кусает губы и готов от нетерпения расплакаться. — Пожалуйста, быстрее… Тэхен только взгляд на него поднимает молчаливый и ничуть не ускоряется. Водит рукой по собственному изнывающему члену и стискивает зубы от перенапряжения, но не торопится, раздражающе лениво устраиваясь между ног Гука и склоняясь над ним, лихорадочно облизывающим покалывающие губы. Ким входит медленно, растягивает мгновение как можно на дольше, но не останавливаясь ни на минуту. Заполняет Чонгука одним движением до упора, а тот хнычет от приятного чувства и выгибается. Уже. Слишком рано… Когда к положению дел привыкают оба, брюнет начинает двигаться так, что Чонгук его в этот момент ненавидит всей душой и ровно в той же степени обожает. Слишком уж медленно, слишком уж плавно… похоже на пытку. Нескончаемо нежно и жгуче трепетно, почти до тошноты сладко. Гук не так себе все представлял, когда Тэ сказал, что вытрахает из него всю душу, но ему это чертовски нравилось. Он умирал под нежностью плавных движений, пронизанный чувственностью каждого толчка и пропитанный каждым вздохом с губ им же искусанных и обцелованных раз не меньше, чем тысячу. Он умирал, усыпанный поцелуями нежными, изрисованный мягкими узорами чужих пальцев, насыщенный терпкостью чужого голоса и согретый теплом не своего дыхания. Нет… своего. Ведь Тэхен его весь и полностью. До капли. До крупицы. До атома. Гук неосознанно тянется за поцелуем, продолжая стонать от удовольствия, окутывает чужие бедра кольцом собственных ног, впивается пальцами в широкие плечи своего парня и целует жадно, в чужой рот стараясь заключить словно в тюрьму как можно больше своих неконтролируемых вздохов, примешавшихся к звукам, что с каждым толчком из его глотки рвется. Красиво… и руки его на чужой спине, и чужие губы на его губах… и даже плоть чужая в нем — это очень красиво. Чон плавится под каждым толчком, но словно этого мало, Тэхен губами переходит на шею и целует, покусывает, дарит напоминания об этом момента, что на медовой коже распускаются алыми бутонами любви. И, нет, то, что он делает, не называют «траханьем», «имением» и даже сексом. Это… зовется любовью. И они это оба знают: Чонгук, теряющий очередной стон удовольствия, и Тэхен, от него пьянеющий. У Гука изумительный голос. Особенно, когда он стонет… — Я хочу, чтобы ты стонал мое имя, когда будешь кончать, — шепчет на ушко Тэхен, вспоминая о своей на сегодня обязанности, а еще не сдержав внутри столь занимательного желания. — Я готов стонать твое имя днями напролет, хен… боже! — Звучит как привлекательное обещание. Чонгук изгибается, мешая парню оставить поцелуй прямо в ушко, но тот ни капли не злится, только придвигается ближе и воплощает в жизнь задуманное, бедрами подаваясь вперед. — Мой Чонгук такой мягкий, такой сладкий… — прикосновения губ так и сыплются на чонгукову шею, переходя на переднюю поверхность, покрывая дергающийся кадык и кочуя в другую сторону, где снова стремятся к ушку. — Хватит… — А еще такой беззастенчивый извращенец… Мой Гуки самый настоящий пошляк. Его заводит идея быть хорошим мальчиком… — Перестань… — Чонгук умоляет, потому что медленно, но верно подходит к передозу. Описать свои чувства он не сможет, но это… слишком. Нежные прикосновения, плавность движений, глубина толчков и этот чересчур развратный шепот на ушко Чона просто стирают в пыль постепенно особенно странным сочетанием. Гук пытается сосредоточиться на красоте рисуемого Тэхеном момента, а тот распаляет в парне желание все больше своими интимными фразами, своим голосом умопомрачительным. Чонгук не вынесет… — Знаешь, насколько ты был привлекательным, стоя передо мной на коленях? — игнорируя просьбы младшего, продолжает Тэхен, трется об него носом, гладит шею с другой стороны, толкается осторожно, не меняя темпа, и шепчет снова: — Ты был таким усердным, так старался сделать мне приятно, а я сходил с ума из-за тебя. Твой невинный румянец странным образом сочетается с развратным взглядом, а приглушенные стоны… я чуть не кончил еще в первую минуту. А сейчас… ты хоть знаешь, сколько сил мне потребовалось, чтобы не взять тебя сразу же? — Тэхен, прошу, замолчи… — Ты так красиво стонал, принимая в себя мой язык и пальцы… так выгибался… мне было физически больно сдерживаться. Мне даже сейчас тяжело, когда я чувствую, как сильно ты хочешь меня. Все еще. Но в этот раз я буду нежен, Чонгуки, я буду осторожен и ласков с моим мальчиком, потому что он заслуживает только того, чтобы его носили на руках… — Пожалуйста, хен, прекрати…! Это слишком! Гук не справляется, он откровенно скулит, пытаясь держаться наплаву хотя бы в полуживом состоянии, льнет ближе к красивому телу любимого, выгибается, чтобы грудью к его груди прижаться, и хмурит бровки в страдальческом выражении лица. Потому что это, правда, слишком. Для него одного этого слишком много… даже если хочется сверху получить еще. А Тэхен согласен. Это, правда, слишком… красиво. Выглядит, звучит, ощущается… все вместе. Это слишком… вкусно. И тоже по списку. Ощущается. Звучит. Выглядит. Безумие какое-то. Но ему жутко нравится. Продолжать шептать, даже если это не его собственное желание, и даже если это все еще жутко неловко — ему это нравится. Нравится, что за каждой фразой сбитый вздох снизу, что пальцы в его кожу от особенно низкого тембра голоса впиваются глубже. Ему нравится, что его мальчик тлеет в объятиях возбуждения, медленно становясь чем-то невесомым, что стремится к космическому… многоточие здесь не случайно. Оно здесь по праву, которым его наделили Тэхен и космос, к Чонгуку протягивающий свои бережные руки. Тэхен любит Чонгука любить. Вот так… неторопливо. Бережно. Давая прочувствовать весь восторг, что к нему испытывает, всю свою ласку на него выплескивает и растирает бережными мазками ладоней по телу, втирает осторожно в кожу цвета бронзы, проталкивает глубже с каждым движением бедер… Хотя можно было сказать намного короче. Тэхен любит Чонгука. Целиком и полностью. Поэтому заставляет млеть и плавиться, менять свое агрегатное состояние на более легкое, отбрасывать в стороны все абсолютно ненужное, включая мысли и заботы, и просто наслаждаться его любовью. Безбрежной. Бездонной. Вселенской. — Ты должен знать, что творишь со мной. Должен знать, как сильно я люблю тебя… Что мысли о тебе не покидают меня ни на минуту, ни во сне, ни наяву… Волны, что гуляют сквозь юное тело, теряют направление, сталкиваются друг с другом и вынуждают Чона дрожать, практически не останавливаясь, а все из-за чудесного голоса, опаляющего его разум, давно отключенный. Все из-за слов, которые проникают слишком глубоко и поселяются в нем навечно. — Тебе это нравится? — интересуется Ким, едва сдержав стон от того, как приятно было вновь протиснуться в горячее сладкое тело, ему дарованное вечностью. — То, что я от тебя зависим? Нравится, что я без тебя ничто? — Да…! — Гук задыхается почти, но отвечает послушно, потому что знает, что должен ответить. Даже если это жизни ему будет стоить, он ответит. — Мне нравится. — И мне нравится, Гуки… Чонгука кроет. Окончательно кроет от этого голоса ему прямо в ухо, от хрипотцы в нем, от придыхания, ко всему великолепию нот домешавшемуся. Его кроет от жара, исходящего от любимого тела, кроет от глубоких ритмичных проникновений, что задевают, кажется, его душу с каждым разом все более ощутимо. Чонгука кроет от Тэхена, а он отчаянно сопротивляется, желая разделить лучший момент за вечер вместе с источником всепоглощающей нежности и причиной его счастья. Гук скулит и напрягается, стараясь удержаться в реальности как можно дольше, не уплыть в космос, но все усилия рушатся почти мгновенно. — Мой прелестный мальчик… — обращается к нему Тэ, не прекращая движений бедрами и намеренно задевая губами чужое ухо. — Кончи для папочки. Блять, нет, нет, нет! — в голове своей кричит отчаянно младший и все цепляется за тонкую нить благоразумия, но ничерта это не помогает справиться с Тэхеном и его откровенной восхитительностью. Чонгук бы выразился менее литературно, но хорошие мальчики не ругаются. Да чтоб его! Чон чувствует, как его разбирают по кирпичикам, забирая все здравое, что в нем было, прихватывают с собой сосредоточенность и возможность самоуправления, выметают прочь все без остатка. Все лишнее… и заменяют терпким тембром великолепного голоса и изумительно ощущающимися толчками бедер. — Давай, мой хороший… давай… Тэхен сам почти что на грани, с силой сжимает челюсти и позволяет белеть костяшкам, выжимая из простыней все возможное своими пальцами. Ему очень тесно в собственном теле, едва удается сдержаться, чтобы не потерять размеренный темп глубоких проникновений в податливое тело несравнимое по красоте даже с космосом, но брюнет сдерживается, наслаждаясь приятной мукой тягучести. А вместе с тем и Чонгука мучит, подталкивая того к эйфории неторопливо, но пропуская вперед. Нет, Тэхен не то, чтобы очень джентльмен. Просто… просто для него очень важно только то, чтобы одному конкретному человеку было очень хорошо. И этот человечек никогда не меняется. Не изменится никогда… Он сейчас хнычет, сражаясь с протекающим сквозь бреши его самообладания кайфом, вырывается из рук восторга и не дает себе уйти в него с головой, потому что, черт побери, сильный и может держаться дольше… Нет, не может. Чонгука бросает ввысь, позволяя выйти за пределы душного тела и даже пропахшей развратом комнаты, и устремиться туда, где он станет своим среди озорного блеска звезд. Гук в этот момент, сотрясаясь всем телом и наполняя комнату стонами, что слаще меда, становится самой яркой и самой красивой звездой. И Тэхен в нее снова влюбляется и ни капли не сожалеет об этом. — Тэхен! Юное тело трясет от удовольствия, оно выгибается дугой в позвоночнике, неспособное дышать, и стремится передать любимому человеку каждую каплю наслаждения, что испытывает. Чонгук жмется как можно ближе, руками своими рельефными сильнее сжимает в объятиях смуглые плечи и позволяет мурашкам перекочевать на чужую кожу, чтобы Тэхена, как и его, с головой накрыло. Звезды кружат над головами парней, проникают в них и наполняют каждую клеточку их красивых тел великолепием. Сияние звезд ослепляет, разрывает на части душу и воскрешает ее, делая еще прекраснее, чем до этого. Звезды не испытывают смущения из-за откровенных стонов: сладких и терпких на вкус одновременно, они считают такое сочетание вкусов восхитительным. Звезд не смущает и блестящая влагой кожа обоих тел, что бликами берется от этого звездного света. Небесные светила просто хотят отражаться в глазах цвета ночи, хотят, чтобы их заметили… а не заметить их невозможно. — Три… Всем плевать на капли белесого, испачкавшие рельефный чонгуков живот, плевать на испачканную по вине Тэхена постель. Им не до этого, потому что в глазах напротив галактики, усыпанные несчетным количеством звезд. Им не до этого, потому что оба переполнены эйфорией. Парни едва дышат, все еще содрогаясь, сердца сходят с ума от переизбытка сладости и восхищения, их переполняющих, от любви, которую невозможно изменить, и целуются жадно, несмотря ни на что из этого. Ни на бешеный пульс. Ни на жар. Ни на нехватку воздуха. В танце губ рождается нечто прекрасное, даже если вместе с тем в нем же тонут вздохи нервные, утопают стоны сладкие, гибнут нервные клетки… последние. Ни Чонгук, ни Тэхен разорвать поцелуй этот не в силах. Оба подобный шаг считают безумием и прижимаются друг к другу ближе, больше себя в этом не сдерживая. Уж слишком долго их губы были одиноки… — Боже… — шепот Чонгука, дрожащий все еще, наполняет комнату, что только что познала истинную любовь. Парень расплывчатым взглядом смотрит в потолок, часто дыша, лихорадочно облизывает губы и не может пошевелиться, даже голову в сторону упавшего на кровать рядом Тэ повернуть не может. — Это было… Слов не хватает, чтобы описать его чувства. А Тэхену слова не нужны. Ким находит в себе силы повернуться к младшему и многозначительно ему ухмыльнуться, слегка издевательским тоном награждая свой голос. — Было? Мы еще не закончили.