Призрак коммунизма

      — Ещё бы к утру припёрся. Ты за вещами, я надеюсь? — Слава вывалился в коридор и с недовольством посмотрел, как Мирон распаковался и как ни в чём не бывало попёрся на кухню убирать славино свинство. Слава напрягся, так, что в его призрачной голове затрещало. Мирона обдало волной пронизывающего холода. Он огляделся по сторонам и опасливо выглянул в коридор, после чего почти спокойно смёл все осколки, протёр пол и отправился спать.       — Я тебя понял. Окей, ладно. Значит, будем придерживаться первоначального плана. Сначала крыша твоя съедет, а потом и ты, — Слава оскалился и воинственно выразил свою позицию в пустоту. Ощущение победы после того, как Мирон сбежал, длилось недолго, быстро сменилось на вакуумное состояние. Останавливаться на достигнутом не хотелось, но было совершенно ничего непонятно про Мирона. Он кто такой? Он тут что делает? В книжки заглядывает и диван чужой оккупирует? Мирон и его чемоданы пережидают какой-то сложный период? А откуда у него ключи? А если квартира теперь сдаётся посуточно?       От последней идеи Славе стало совсем не по себе. Каждый раз встречать новых сожителей... можно совсем двинуться. Тут вот этот лысый три дня как приехал, а уже успел вывести Славу из себя и расшатать его призрачную нервную систему. Нет, и, главное, какой невозмутимый! Обратно завалился как к себе домой, на лице так и читалось: «Ты мне ничего не сделаешь». А Слава сделает. Сейчас вот немного соберётся с мыслями и сделает, почему нет?       ***       Мирон проспал всю ночь. В первый раз с момента возвращения его ничего не тревожило, разве что приходилось кутаться в тонкое одеяло всю ночь из-за липкой прохлады, но это показалось мелочью. Он проснулся и сразу же насторожился. Что-то неуловимо изменилось. В какую сторону — неясно, и оставалось только взять себя в руки и пойти варить кофе.       «А если правда показалось? Даже дышится легче», — размышлял Мирон, уже опасаясь привычки говорить вслух наедине с собой. Мало ли кто услышит.       — Млеешь, падла? — Слава вошёл в кухню и уселся на подоконник, перекрыв Мирону поток света. Если вокруг и стало немного темнее, то Фёдоров этого не заметил. Слив в скромную чашечку своё варево, он встал напротив окна, глядя ровно поверх славиной головы.       — Знаешь, Мирон, — Слава наблюдал за происходящим и не мог сдержаться от очередного жёлчного плевка в его сторону, — вот такие, как ты, — это просто пиздец. Сколько у вас умных книжек, с полчемодана, рубашечки розовые, кофе в турочке, степени докторские, вискарь не левый. Губа не дура. Делаешь вид, что всё в порядке, держишь лицо. Интеллигенцию так просто не вытравишь, да? А по сути ты же лох подъездный. Такой на похуе, с таблеточками, ебало на ноль, а стоило тебя чуть-чуть шатнуть — шарахнулся, как тёлка. Абсолютно глух, слеп и туп — мы будем это игнорировать, и оно уйдёт, да? Нет.       Славик жаловался в пустоту. Она не могла ему ответить, но могла впитать всё его раздражение и равномерно распределить вокруг. Хотя на ответ никто и не рассчитывал. Может, где-то и теплилась надежда, что Мирон его услышит, так же случалось, но Слава не был уверен, как именно это происходило. Просто как-то. Кое-как. Он бы очень хотел Мирону сказать, чтобы тот уёбывал как можно дальше, что ему тут не рады, что тут чужая территория. Если бы Слава умел со всеми этими фишками своими обращаться, он бы так и сказал и для убедительности взорвал бы ещё все лампочки в квартире, красиво так. Чтобы ебануло, как салют, и стало точкой в его уверенной речи.       — Ты что, в чужие окна пялишься? Вуайерист больной, — он и сам не без любопытства проследил за чужим взглядом, попытавшись что-то рассмотреть на той стороне дома. И что там такого? Чем оно всем так нравится, это окно? Происходящее там, конечно, гораздо интереснее происходящего прямо здесь. Конечно, сраная утренняя рутина важнее, чем то, что Слава тут сидел вообще-то и пытался Мирону донести важные вещи. Он почувствовал, что снова начал внутренне подкипать, и встал. Зажмурился и услышал, как шумело у него в ушах, от несправедливости и от этого чужого умиротворённого ебала.       А Мирон думал о своём и даже успел заплести хитрую теорию про то, что нужно было признать проблему, и она исчезла — ему же стало попроще? Полегче как-то, посвежее. Выспался, что ли? Он, конечно, оглядывался по сторонам, но по итогу только ухмылялся и, правда, не очень понимал, почему так вцепился в происходящее мозгом, что именно его не отпускало во всей этой ситуации. То есть поверить в какую-то дичь он был готов. Прям готов, прям ждал. Но, как только в нём зародилось это предвосхищение с какими-то азартными нотками, вся атмосфера тут же стухла и всосалась обратно. Что оставалось думать? Только нехорошие вещи о себе. Или хорошие — проблема же решилась, и прислушиваться внутри себя было не к чему. Поэтому Мирон просто стоял, пил кофе, смотрел в окно и успешно игнорировал все свои условно-важные дела, выставляя в приоритет абсолютный бред и абсурд. Ещё и приходил к выводу, что он сам молодец. Сам придумал — сам справился.       Слава стоял за его спиной, в нескольких шагах. Ему казалось, что вот ещё немного, и стёкла зазвенят от напряжения. Он протянул руку к плите, и пальцы на мгновение замерли. Коснулся ручки кофейной турки. Просто рискнул, просто попробовал. Донышко медной посуды с мерзким звуком проехалось по решетке. Мирон обернулся на звук и успел только выдать тихое: «Ой блять», а потом турка с остатками кофе грохнулась, забрызгав плиту, шкафы и стену. Капли на белой плитке, покрывавшей почему-то только часть стены, складывались в вольные пятна Роршаха, а он как будто ждал, что сейчас они соберутся в какую-нибудь жуткую надпись.       Но всё, что получилось, — некрасивая лужа на полу. Мирон смотрел на испачканный линолеум как-то растерянно, будто не знал, что теперь с этим делать. Слава тоже смотрел. Смотрел и никак не мог понять почему.       — Ты только срать умеешь, что ли? — нервно сглотнув и оглядев всю кухню, Мирон сделал глубокий вдох. И ещё один. Сердце колотилось как бешеное. Вот! Он же так и знал! Все мысли путались, спотыкались одна о другую, завязывались в странные узлы.       — Ну мы ещё не знаем, что ты умеешь, — язвительно процедил Слава, наблюдая за мимикой чужого лица. Ты посмотри на него, какой сдержанный и бесстрашный. — Если что можешь визжать и убегать, никто тебя не осудит.       Слава подождал ещё самую малость. Это было честно — дать человеку возможность уйти. Но Мирон и не собирался сваливать, только негромко хмыкнул и повернулся обратно, решив продолжить свой унылый завтрак, состоящий из кофе и созерцания.       — А, вон как. Нет, да? Хорошо, — бесполезный даже для эстетических задач графин, изначально принадлежавший Фёдоровым и гордо простоявший на кухонном столе двадцать с лишним лет, попался под горячую руку. Слава чувствовал в себе какой-то пульс. Двигать этот ебучий кувшин было тяжелее, но он вёл его к самому краю. — Смотри, Мирошкин.       И Мирон смотрел, обернувшись и застыв, и думал почему-то о том, что эта вся чертовщина работала, только когда он отворачивался. Что за полтергейст такой, стеснительный, что ли? Резко выдохнув, Фёдоров в шаг оказался около стола и поймал хрустальный графин почти у самого края. Вздувшаяся венка рассекла лоб, который в мгновение покрылся испариной. Окей. Допустим. Всё едет. Что это за хуйня?       — Стой, стой-стой-стой! Оставь посуду в покое, блять, у тебя есть ещё какие-нибудь опции или нет?!       — Да ну что ты делаешь?! Чё ты орёшь? — Слава возмущался на высоких нотах, взывая к чужой совести. Мирон, конечно, смешно оглядывался и как-то загнанно дёргался. Но смешно — это недостаточно.       Преодолеть давление чужой руки в целом не удавалось. Слава сосредоточился так, как никогда раньше. Он сам чувствовал, как пространство вокруг него начинало понемногу вибрировать.       — Воу! — сопротивление, которое оказал графин, стало неожиданным для Мирона, и он отдёрнул руку. Графин упал, и миллиарды хрустальных осколков сложились в его фантазии в слова: «тобi пiзда». Может, он поторопился с любопытством? Выдохнул снова тихое «блять» и сел на подоконник, отступив обратно.       — Ну чего «блять», красиво. Ну здорово же? Чума, правда? Хочешь, я тебя тоже научу? — Слава на минуту даже выпал из своего яростного состояния. Радовался происходящему совсем по-детски и вдруг нашарил вот эту правильную ветку: спокойствие, только спокойствие. А всю ярость надо вложить в руки. Основной принцип действия как будто подстветился. Бесконечное количество (как Славе самому казалось) дней назад он не мог вообще ничего, а теперь загнал этого лысого на подоконник и заставил дёргаться. Это было весело. Это было очень-очень весело.       — Понаставлю камер. Вызову экзорциста, — Мирон рассуждал вслух, даже не пытаясь контролировать дрожащий голос. Он пытался хоть краешком глаза зацепить чужое присутствие. Чувство такое было, сомнений никаких, но пока что это всё ещё история про какое-то сумасшествие.       — Ты знаешь, — рассуждал Слава, прикидывая, что бы ещё такого нахуевертить, — мне кажется, ты не учитываешь один важный фактор. Мне похуй.       Он едва тронул небольшую баночку с чужими колёсами, и она упала набок, покатилась, сваливаясь со стола в самую гущу. Таблетки, кофе, хрусталь. Всё перемешалось. За своей фармой Мирон дёрнулся, ругнулся и зашипел, наступив на незаметный осколок, но достал баночку, тут же спрятав её в карман. Обратно он садиться не стал, переступил через грязь, чтобы добраться до ванной, умыться, отрыть в себе последние капли сознательности. Надо бы бежать отсюда. Мотать куда подальше, пока есть такая возможность, не лезть во всё это дерьмище.       Надо было подумать. Надо было проветриться, принять здравое решение. Огромный внутренний страх просто орал ему: «БЕГИ, ГЛУПЕЦ!», но Мирон почему-то предпочитал слушать другой голос, робкий, едва различимый. Он говорил: «Да-да, но любопытно же. А вдруг это что-то важное? Ну? Рискнёшь бросить? Нет, ну если так страшно...»       И вот этой второй, совершенно нелепой идее хотелось доверять как можно больше. Мирон ушёл в ванную, закрылся там. Холодная вода остужала эту горячку. Он смотрел на своё отражение, видел там напуганного долбаёба.       — Что у тебя тут? Личное пространство? — Слава сунул голову прямо через дверь и с улыбкой наблюдал, как мелко дрожали чужие пальцы, открывающие вентиль холодной воды. — Обосрался? Окей. Приводи себя в порядок, и продолжим.       ***       Слава ожидал, что Мирон выйдет из ванной и свалит в одних кроссовках, по стеночке добравшись до входной двери. Но тот только вздохнул устало и принялся сметать осколки. Он убирался и злился. Никак не мог понять, кто у него завёлся: полтергейст, домовой или матерный гномик. Решил, что нечисть и есть нечисть. Блядь какая-то.       — Ещё и босиком, вот ты конечно отчаянный, — Слава искренне поражался такой выдержке и даже простил Мирона за игнорирование. — Или ты баран немножко?       Он выдохся, попробовал ещё что-то, но собрать себя в кучу не удавалось, поэтому просто смотрел. Стало понятно, что его возможности тоже не безграничны, хотя получалось всё лучше и лучше.       ***       — Блин, чувак, камон. Ты опять? — отсидев в своём углу какое-то время, Славик решил проверить, чем там его подопытный хомячок занят, и застал Мирона на той же кухне, с телефоном в одной руке и с полупустым бокалом в другой. Он тут прописаться, что ли, решил? — Да ты бухаешь каждый день, что за проблема у тебя? Стоп, ты бухаешь мой коньяк?..       Кухня стала каким-то стратегически важным местом. Весь день Мирон оглядывался, прислушивался, не делал резких движений, молчал и наблюдал. Ничего не происходило. Он договорился о рабочей встрече на завтра, рассортировал кучу чужих вещей, сваленную в центре зала, а то в прошлый раз пришлось прерваться. Сортировка удавалась с переменным успехом. Завтра же решил заехать к своему родственнику, порасспрашивать его и уточнить про вещи. Каждое мелкое дело сопровождалось тревожным ожиданием, но всё происходило, судя по всему, без какого-либо принципа.       Чужие запасы, попавшиеся как нельзя кстати, скрасили томный вечер. Он переписывался с Дилярой, рассказывая, как его встретил унылый Питер. Делиться происходящим с ней не хотелось, она могла занервничать, решить, что Мирон там сошёл с ума в своей России. Так что он не упоминал ни о каких странностях, происходящих в квартире, рассказывал про различные юридические сложности. Их пока не было, но почему бы не использовать это как буферный аргумент? Это правда — надо же разобраться с бумагами, с вещами, с самой сделкой. Найти агента. Нет, он рассчитывал на другое. Квартира была охренительной и должна уйти довольно быстро, но по факту всё затягивалось. И проще сказать, что по каким-то левым причинам, чем по тем, которые сейчас на Мирона смотрели во все глаза, пытаясь постичь дно человеческого неуважения к чужой собственности.       — И когда успел? А тебе не говорили, что чужие вещи брать нехорошо? — Слава швырнул бутылку так, что она разъебалась о стену, а потом стал открывать дверцы шкафов в надежде найти остальные заначки. ДСПшные створки глухо хлопали, оттуда выпадала всякая ерунда. Гречка какая-то по акции, пустые пластиковые контейнеры. Финальным аккордом стал стол. Слава упёрся ладонями в столешницу, вцепившись в неё изо всех сил, и рванул в сторону.       — Хватит, всё! — голос предательски кончился на середине первого слова. — Перестань, блять, хорош!       — Да с чего бы это! Пойди в зеркало то же самое повтори, алкаш, фу, — Слава с удовольствием участвовал в этом одностороннем диалоге. Видеть, как чужие глаза затапливала хаотичная паника, просто охуенно. Сложно вспомнить, когда он был так доволен со дня своей смерти. Это странная радость, тёмная, наполняющая его ощущением собственной власти. Странное удовольствие, но тем не менее. Если этот жидяра не собирался трусливо покидать тонущий корабль, так хоть Славе смешно.       Он иссяк довольно быстро. Наверное, в человеческой форме сейчас бы чувствовал невероятную усталость. Слава смотрел на свои руки, и ему казалось, что он мог видеть в своих же собственных ладонях тонкие просветы. Хмыкнул и решил не рисковать.       Мирон чувствовал себя совершенно разбитым. Какое любопытство? Какой, нахуй, полтергейст, какие наблюдения? Второй раз за сутки его посещала мысль о том, что сматываться надо отсюда, а не наблюдать и не пытаться войти в контакт. Лёгкая алкогольная пелена слетела с него, даже не успев набрать обороты, хотя в последнее время Мирон заметил, что набухиваться ему стало легче. А может, просто пить стал больше. Хуй знает.       Он достал телефон, дрожащими пальцами нашёл Ванька в номерах, но передумал. Открыл гугл и набрал в поиске то, что никогда бы не пришло ему в голову. Такое решение казалось куда более прицельным, чем сбегать и удалённо решать вопросы с квартирой. Ваня с Женей будут опять списывать всё на резвое воображение, но Мирон же не дурак. Он же знал, что он видел. И вряд ли простил бы себе бегство. Поисковик откликнулся с готовностью, предложив массу различных вариантов. Освятить квартиру. Почистить пространство от лявр. «Лявр — вот это нормальное слово, так эта хуйня и зовётся, наверное», — думал, пролистывая страницу за страницей.