Мир, где только ты и я

      Эду кажется, что вся взволнованность уходит, стоит им отвлечься от серьезных разговоров и переместиться на диван в гостиную. К счастью, на нем может поместиться человека четыре точно, и на нем не нужно ютиться, чтобы не задевать друг друга во время игры. Но получается так, что этой возможностью они сейчас не пользуются и полностью ее избегают, будто и нет.       Между ними никакого напряжения, на их общение произошедшее особенно не повлияло — разве только на мысли. Все происходит так же, как и раньше, — Эд не стесняется пихаться, толкаться, хвататься за его плечо или локоть, тянуть Егора за край футболки, пытаясь заставить его срочно проиграть, и в свою очередь Егор на все это отвечает смехом, ответными улыбками, смехом, утыкается ему в плечо после проигрыша или в порыве чувств после победы лезет обниматься.       Все по-старому, только если в мыслях оказаться, то у обоих там можно заблудиться без возможности выйти к свету. В совсем коротких перерывах между играми, бывает, задумываются и выпадают из реальности. Еще немного и станут зависать посреди жизни, не заметив никаких предпосылок, как в мелодрамах с первых каналов — герой замирает на улице, камера подъезжает к его лицу, и в глазах так и написано, что он что-то серьезное сейчас обдумывает и осознает.       Они не говорят о том, что будет вечером, и тактично избегают даже намеков, потому, вероятнее всего, останутся без ужина. Приготовить, конечно, что-то можно, но это неизбежно приведет к размышлениям в процессе, и ни одному из них это не нужно, как собаке пятая нога. Избегать своих мыслей — дело хуевое, и они это понимают.       Просто хочется хотя бы сейчас, когда обсуждать серьезные вопросы еще необязательно, побыть в зоне комфорта и суметь провести день хорошо, не думая о том, что вечером им придется говорить. Одно дело — найти не касающуюся их тему для разговора и вступить в сугубо личные прения, другое — решать, что они будут делать дальше, и рулить своей судьбой. Ее капитаном моментами быть все-таки не хочется, но приходится. — Еще раз ты отпиздишь меня, а не уебка зеленого, и я отпизжу тебя прям здесь и сейчас, — заявляет Эд, когда Егор в очередной раз, кося под дурачка, убивает его персонажа.       Выглядит как попытка развеселить, выдернуть из сосредоточенности и немножко побесить. И это не только так выглядит, но и является этим. Егору сейчас жизненно необходимо посмотреть на Эда, который думает не о том, что будет позже, а о том, почему он, уебок такой, убивает его в очередной раз и бровью не ведет. — Я случайно, че ты бесишься, — и, ясное дело, от случайности там нет ничего, все спланировано, и Эд не идиот, в такие россказни не верит. — Дядь, ты ни хуя не случайно меня пиздишь, — было бы странно, если бы он не заметил подозрительной постоянности.       Ладно еще раз ошибся, может быть, два, но больше — уже чересчур. И Эду не нравятся эти поползновения Егора на их же команду по приколу, они не на щелбаны играют в конце-то концов. — Случайно! — Ты отличить зеленый от красного не можешь, я не пойму? — он шуточно закипает, откидывает на подушку свой джойстик и тянется к Егору, намереваясь забрать и у него. — Отхуярил меня и ржешь сидишь, — Эд хватается за его плечо, останавливая себя от дальнейшего падения, и старается выдернуть из его рук джойстик.       Драться с ними или, еще хуже, ими — идея, оценка которой не больше единицы из тысячи.       Надо же как-то проучить Егора, пускай и шутливо, без серьезных намерений, и Эд, не задумываясь, тянет его за рукав футболки, подбирается к ее вороту и придерживает и его, имея несколько возможностей удержать Егора. — Хочу и ржу, че ты пристал-то? — Егор смеется, прижимая джойстик к груди и поднимая вверх по возможности колени, не оставляя Эду шанса защекотать его или отобрать джойстик честным путем.       И это его, естественно, не устраивает. — А ты шо доебался до меня? — они едва сдерживаются, чтобы не засмеяться чересчур громко и чтобы не выдать этим самым друг перед другом свое желание перекрыть волнение приколами и стебом. — Дядя, ты ахуел. — Смелое заявление, иди на хуй, — смешно морща нос, Егор подается ближе, вопреки ожиданиям, и утыкается лбом Эду в плечо.       Он хочет сыграть на неожиданности, успеть обдумать план будущего отступления, но Эда вряд ли на такую удочку можно поймать — не в мире иллюзий и мечтаний жил. — Ты сам пойдешь на хуй такими темпами, — встретившись с Егором взглядами, Эд приподнимает бровь, ухмыляется в какой-то степени едко и все же срывается на смех, не выдержав.       Не получается у него пытаться строить обиженного и оскорбленного, при этом сдерживая смех и желание высказать в шутливой форме все, что он думает. — Нет, ты! — детский сад, группа от трех до пяти, разговор вместо тихого часа.       И Эд, чтобы подловить его, делает вид, что воспринимает его фразу буквально, и перекидывает ногу через его бедра, не переставая смеяться. Егор сначала опешивает, но вовремя обхватывает рукой его пояс — сзади кофейный столик, и не особо хочется ехать в травмпункт вместо разговора. Способы уйти от решения, конечно, существуют разные, но этот чересчур радикальный.       С серьезным видом устроившись на его коленях, Эд кладет ладони ему на плечи, пару десятков секунд разминает затекшие от полулежачего положения плечи и смотрит едва ли не прямиком в душу. Егор особенно не реагирует и ждет, пока Эд сам заговорит — даже шутки хватит для начала.       А Эд, мысленно отметив, что собственные ладони очень эстетично смотрятся на плечах Егора, упирается коленями в диван и все-таки опускает взгляд, не выдержав. Ему хочется контролировать ситуацию, вести хотя бы сейчас, но он сам себе проигрывает — Егор без вопросов уступает ему лидирующие позиции и даже любуется этим. Дело в самом Эде, твердости и бараньей упертости здесь не хватает, — не дожимает совсем чуточку и не понимает этого. — Это ничего пока что, — за это можно зацепиться вечером, — не значит, усек? — Эд прижимается своим лбом к его, прикрывает глаза и за одно мгновение превращается из нахохлившегося воробушка в ласкового кота.       Он не целует первым — не решается — и только кончиком носа выводит неясные узоры на крыльях его носа, щеках и скулах. — Это все физиология, — отмазка, конечно, не самая худшая, но Егор-то понимает, что течка у Эда почти закончена и не может так сильно вызывать желание целоваться.       Эд хочет этого сам, но хорошо скрывает.       Его взгляд бегает с губ на собственные ладони и обратно так, что Егору не нужно быть гением, чтобы увидеть в жестах неуверенность и одновременно желание поцеловать.       Если бы он попытался отмазаться физиологией во время течки, это выглядело бы более чем правдоподобно. Но сейчас Эд только больше себя утопил, сославшись на нее, — значит, нет больше идей, значит, он в тупике. Но Егор этим не пользуется ни в коем случае, только кивает, сдерживая усмешку, и ждет.       Он, на самом деле, совершенно не против поцелуя, раз уж к нему подходит дело, и только из-за слов Эда все же тушуется, принимая касания и совершенно ничего не отдавая в ответ. Другого человека это бы смутило, но не Эда, который в своих же мыслях барахтается как котенок в полупустой ванне. — Конечно, физиология, — Егор решает подыграть ему, чтобы не смутить нечаянным словом и не наткнуться на один из камней преткновения, которые им еще обсуждать.       Сейчас легче и себя, и Эда убедить в том, что целуются они, только потому что у Эда все еще течка, и его влечение — до этого прекрасный был контроль, намека не было на поцелуи, а сейчас напасть какая-то таки! — сильнее стойкости. А Егор просто так поддерживает, так сказать, за компанию, чтобы не скучно. — Не веришь? — Эд сам своим словам не верит, потому и переспрашивает. — Верю, конечно, физиология так физиология, — Егор начинает принимать участие в касаниях, трется с Эдом носами, расслабленно прикрывает глаза и отстраняется от всех органов чувств, кроме осязания и слуха.       Ему хочется от всего спрятаться за огромной красной ширмой, как в театре, и с Эдом побыть наедине, без собственных мыслей и постоянных опасений, что вечерний разговор ни к чему хорошему не приведет. Предпосылок к этому нет никаких, и Егор, не имея никакой причины на это, себя накручивает, как спагетти на вилку.       Им стоит поговорить прямо сейчас, пока есть желание и, так сказать, настроившаяся связь — будто бы две рации снова ловят сигнал друг друга. Но ни Эд, ни Егор не торопятся. Решили, что вечером обговорят все от и до, значит, к вечеру и начнут. — Точно веришь? — Егор в эту байку про физиологию верит больше самого Эда и решает просто кивнуть, не разбрасываясь громкими словами и широкими жестами. — Тогда ладно.       Эд будто бы сам себе верит, потому что уверенности у него вдруг становится непочатый край, хоть консервы на случай войны готовь.       Подавшись вперед, Эд его в который раз за это утро целует, положив обе ладони на чужие щеки и оглаживая большими пальцами линии скул. Егор обхватывает его пояс рукой, отвечает настолько же ласково, не давая ни одного повода усомниться в своих желаниях ни себе, ни Эду рядом.       Они целуются так, точно созданы для этого и где-то натренированы друг под друга, потому что носами, к счастью, не трутся, зубами до звона в голове не бьются, губы друг другу не прокусывают в порыве и не двигаются дальше, замирая перед границей.       Если табу поцелуев до разговора можно обойти стороной, сделав вид, что такого в помине нет, то с большей близостью придется подождать, да и они не готовы настолько быстро принять проявления симпатии друг к другу и привыкнуть к мысли, что они не просто рубятся в плойку или завтракают, а целуются, бесят в шутку друг друга и едва ли за руки постоянно не держатся.       В попытке устроиться удобнее Эд ерзает коленями по дивану, натирая кожу, и приподнимается, чтобы нависнуть над Егором, упереться одной рукой в стену возле его головы и заставить задрать голову для продолжения поцелуя — ни в коем случае не проверка, просто наверняка у Егора затекает шея, Эд сам на себе ощущает это сейчас.       Эда хочется целовать долго, без остановок и каких-либо американских горок. Только спокойствие, возможность идти по привычному сценарию и не импровизировать, потерявшись в ситуации или оказавшись в тупике. Но у них это, благодаря вчерашнему спонтанному вечеру и так приятно начавшемуся утру, не получается. То в одну степь, то в другую, такими темпами можно самому не выпутаться, а другие люди вообще бросят все и не станут копаться — оно и к лучшему в их случае.       Еще несколько минут — и им точно придется купать губы в гигиенической помаде, чтобы не остаться с припухлостями не к месту. У Эда они и без того пухлые, объемные, и после поцелуев начинает казаться, что он их точно подкачивает регулярно чем-то.       Егор отнимает его руки от своего лица, обхватив запястья, и отрывается на десяток секунд, чтобы прижаться губами к костяшкам, собрать татуировки поцелуями и перевести дух между поцелуями. Долгой паузы не получается, потому что Эд, особо не церемонясь, целует его снова и в собственническом жесте кладет ладони на плечи.       Со стороны, честно говоря, выглядят как давно помолвленная пара, у которой в отношениях все чересчур хорошо, аж слезы счастья катятся. Но у них все еще трудно и запутано настолько, насколько клубок после пары минут игры несмысленыша-котенка.       У Егора сейчас намного меньше проявлений тактильности, но при этом он не отказывает себе залезть ладонями Эду под футболку и обхватить бока, сминая их и щекоча без какого-либо умысла. Хочется касаться безумно, но Егор постоянно себя одергивает, не зная, как к тому или иному отнесется Эд. Его комфорт, безусловно, важен, и Егор не может пихать свои руки туда, куда не следует, а это у них не обговорено еще — и это первый минус откладывания разговора, его избегания и решения проводить свободное сегодня время вместе.       Подумать толком не успеют, придется заканчивать собственные мысли на ходу, ища выражение получше и постоянно поправляясь.       Чем дольше они целуются, тем больше у Егора появляется уверенности, что вечерний разговор пройдет гладко, без сучка и без задоринки. Как будто он не в жизни, а в той компьютерной игре, где нужно целоваться, пока кто-то не подойдет или не обернется на персонажей — контролировать ситуацию нужно было в самой игре, и в жизни, чтобы никто не застал за этой игрой, — тогда это казалось чем-то постыдным и жутко смущающим.       Правда только они с Эдом сейчас целуются ровно так же, разве что на них не оборачивается никто, и они сидят в пустой квартире, находя уют не за кухонным столом или в постели, а в объятиях друг друга, и это ценно. — Тише, не торопись, — Егор берет привычку отстраняться первым, мягким похлопыванием по плечу прося Эда взять хотя бы короткий перерыв — губы горят, невозможно касаться ими друг друга.       Им и правда некуда торопиться, впереди день наедине и, возможно, целая жизнь, в которой они друг у друга будут занимать не последние места.

***

      Оба представляли себе этот разговор чуточку иначе. Они думали о том, что, наверное, сидели бы на кухне, держа в руках чашки с остывшим чаем, и не знали бы, о чем говорить. Но получилось как-то совершенно иначе, и ощущалось это странно.       В спальне разговор казался не напряженным, а интимным, от чего волнение у обоих немного отступило назад.       Шторы Эд предварительно задернул, чтобы создать какую-никакую атмосферу единения. Когда в комнате свет, есть ощущение, что все вокруг видят происходящее и тактично молчат про то, как им удается заглядывать в окна высоток.       У Эда шорты с утками, причем такие дурацкие, что Егор уверен — будет смеяться, пока говорит с ним, потому что иначе, к сожалению, не получится. На коленях татуировки смотрятся привычно, и Егор не удивляется, когда их колени сталкиваются, неплохо так смотрясь вместе, — хоть фотографируй и в пинтерест выкладывай! Если бы не серьезность и важность разговора, он бы обязательно оставил несколько снимков на память. — И как обычно это делается? — Эд приподнимает бровь, складывает ладони на своих коленях и задевает кончиками пальцев кожу на его, совершенно не обращая на это внимания, будто бы так и нужно.       Егор обдумывает его вопрос и приходит к тому, что жаль, раз в обычной жизни нет функции звонка другу или отсечения двух вариантов. Но ответ так и не рождается в его голове, и он только передергивает плечами, не зная, что будет правильнее и уместнее ответить. — В каком смысле? — лучшее решение, если не брать в счет их поцелуи в кино, за последнее время — ответить именно так. — Разговаривается насчет отношений как? Мало ли ты в курсе, — Эду не хочется скрывать от Егора то, что его прошлые отношения мало были похожи на то, что у них есть сейчас.       Да и как-то странно сравнивать землю и небо. С одним человеком подобные темы не обсуждались, все решалось волей случая. С другим какой-никакой разговор, результатом которого послужит окончательное решение. И, Эд считает это самым странным моментом, именно первые отношения существовали как романтические. Сейчас-то понимание похуизма к отношениям и их постройке пришло, и Эд осознал, что на таких санях далеко не уехать, лучше уж быстрее свалиться в сугроб, получить шишек и отправиться лечиться, чтобы позже не биться и не тратить времени на получение опыта. — Оно с разными людьми по-разному, ты же понимаешь, — Егор касается его ладони, но пальцы не переплетает.       Эду хочется сказать, что он ни хуя не знает и вообще числится в дураках, поэтому ему нужно разжевывать буквально все сказанное и сделанное, но он молчит, поджав губы с таким видом, будто они выбирают парные венки на могилы, а не планируют свое, возможно, совместное будущее. — Давай так, — Егор подхватывает инициативу и собирается вести Эда до конца разговора, давая легкие толчки и задавая наводящие вопросы, пускай это и очень похоже на стереотип об умном альфе и глупенькой омеге, удел которой дом и творчество, — выскажусь я, выскажешься ты. Зададим друг другу вопросы и после этого уже придем к чему-то, — он смотрит Эду в глаза и не замечает там никакого волнения, видит только ответную заинтересованность. — Согласен? — Да, давай, так буит легче. — Начну я?       Нужно же понимать, как двинется их диалог, потому что молча сидеть друг напротив друга и ждать, пока начнет говорить другой, — хуйня полная. — Если хочешь, то давай ты, — по Эду видно, что он не уверен в том, что сможет сформулироваться первым, и Егор не хочет переводить стрелки и перекидывать все волнение на него, пусть и сам слегка напряжен из-за обстановки. — Самое трудное — начать, — Егор смеется, делая вид, что ему легко говорить сейчас, но на самом деле он еще как взволнован. — Начинать нужно с того, где все началось, поэтому так и пойдем, постепенно намного лучше, — они держат взгляды друг друга и стараются не отводить глаз даже на мгновение, чтобы понимать эмоции друг друга. — Если прям думать, прям головой, то именно в твою последнюю течку я ощутил что-то кардинально другое. То есть, раньше да, я предполагал, что мы в быстром темпе сближаемся и уже скорее передрузья, но осознал это только несколько дней назад.       Эд оказывается чуть решительнее и переплетает их пальцы, подтягивая соединенные ладони ближе к себе и вместе с тем заставляя подвинуться вперед Егора. — Я зашел тогда к тебе, и твой запах был настолько резкий, что я такого у тебя никогда не чувствовал. Просто хуйнул по рецепторам, я подумал, может, у меня мои подавители просрочены или изготовитель уебок, экономит на них. И даже к чему-то не пришел больше, но думал много, честно говоря, — Егор на десяток секунд замолкает, чтобы перевести дух, а Эд понимающе кивает, кусая губы и оставляя на и без того чувствительных губах трещины. — Подавители, к слову, нормальные, и это у нас с тобой что-то по пизде пошло. Твои тоже хорошие, я спрашивал у фармацевта.       Вместо того, чтобы сразу расспрашивать и узнавать мнение Егора на этот счет, Эд молчит и дает возможность ему сказать все, что он думает, и выразить именно те свои эмоции, которые он считает нужным открыть. — Запах острее ощущался, я сначала в таком ахуе был, ты бы знал, — по-доброму усмехнувшись, Егор подается вперед, на долю секунды жмется к его лбу своим и оставляет на кончике его носа поцелуй, решая таким образом прощупать почву и немного расслабить Эда, который так-то и не напряжен, и поцелуй скорее нужен был самому Егору. — Потом запах у тебя стал еле уловимый, я обосрался, что ты подавителей больше пьешь, и мы это даже обсуждали, пытались к чему-то прийти.       У Эда от воспоминаний приподнимаются уголки губ, и он кивает, сообщая, что помнит эту ситуацию. — Потом это с Аней все закрутилось, и все на второй план куда-то, — Егор крепче цепляется за его пальцы, подозревая, что их могут убрать из-за упоминания Нюши, но Эд не двигается и еще раз кивает, подтверждая.       Видимо, Эд к чему-то важному в своей голове пришел после их разговора. В конце-то концов, они не малые дети в детском саду, где любое общение друга с кем-то другим расценивается как предательство — это же чепуха на постном масле.       Говорить друг с другом и высказывать свои точки зрения и виденья ситуации — важно. И Эд, посмотрев на те дни глазами Егора, многое для себя понял и нашел почву для размышлений. — А потом уже поцелуй, закрутилось все так, и теперь нужно прийти к общему решению, что дальше мы будем делать, — Егор процентов на шестьдесят-семьдесят уверен, что они не изменят кардинально свои жизни после этого решения и придут к тому, что им обоим необходимо.       И теперь для Эда наступает период разговора, во время которого лучше пять раз подумать и только после сказать, чтобы лишнего не сболтнуть. Не получится завтра или через неделю, пока они курят на крыльце, выдать Егору в лоб что-то наподобие «у меня тогда запах тише стал из-за того, что я подрочил, думая о том, как ты меня трахаешь». Это как минимум выглядит хуево, а как максимум должно остаться в памяти самого Эда и стен. — Тебе тоже нужно выразиться, чтобы мы могли принимать решение, зная ощущения друг друга на тот момент, — Егор не знает, насколько сильно может пожалеть после этой просьбы, если Эд все-таки решится выдать ему в лоб факт из своей — по сути, Егор — тоже ее участник — сексуальной жизни. — Я помню, — Эд, чтобы слова не выглядели так недовольно и жестко, решил поправиться. — А у тебя еще есть мысли по этому поводу?       И не списать же на то, что у него яйца поджались от напряжения, а лучше бы от возбуждения, но об этом позже. Он просто интересуется, точно ли Егор готов поставить точку после своих слов или еще планирует дополнить чем-либо их диалог. А интерес — дело серьезное как-никак. — Да нет, кажется.. — Егор пожимает плечами, касается его запястий и успокаивающе их гладит, стараясь подготовить то ли самого себя, то ли его к дальнейшим словам и решениям — еще ничего не ясно, потому что Эд молчит и тянет время получше партизана. — Если что, я добавлю после твоих слов.       Эду бы еще пару минут подумать, найти оптимальные варианты слов, которые ему говорить сейчас, но времени катастрофически мало, и ему приходится смотреть на Егора, задумчиво закусив губу и делая вид, что подбирает в своей голове слова и поджидает момента, пока сам будет готов начать. Это не на хуй послать, здесь и подумать, и перестроить предложения, и решить, как выразиться будет лучше, нужно, а Эду тяжело, ему включать голову совсем не хочется и на самом деле больше страшно. — Если тебе трудно, мы можем попробовать штуку с наводящими вопросами.. — после такого предложения Эд не знает, куда себя деть.       В конце концов, он не ребенок, сейчас соберется по-быстрому, выскажется, они придут к чему-то, и все будет дальше хорошо. Вариант, где все оказывается хуево, Эд не собирается рассматривать хотя бы потому, что Егор не выглядит как человек, недовольный произошедшим между ними в кинотеатре и после, у Эда дома. Эду кажется, что максимум негативных решений такой, что Егор попросит времени подумать и посоветует ему тоже перекинуть на досуге пару мыслей, но явно не больше.       Да и это же его Егор, которого он давно знает и ценит, и ничего хуже отсрочки решения быть не может. У него же на лице просто написано, что он сейчас треснет от счастья, если его еще раз поцеловать, — Эд не целует, потому что не хочет его потом половину ночи склеивать. — Это как? — время выиграть можно и с помощью подобных, отчасти глупых вопросов. — Я спрошу у тебя что-то из тех дней, а ты ответишь, и так постепенно мы разберемся в ощущениях и эмоциях друг друга. Тем более, так удобно, потому что я смогу задавать именно те вопросы, которые меня в жопу ебут не первый день, — Егор, задумавшись о невысказанном, цокает и дополняет свою речь. — И ты тоже сможешь спросить у меня то, что тебя интересует. Так же лучше?       Эд кивает, понимая, что в его случае это еще одна возможность не выдать лишнего. Вряд ли Егор спросит, когда, на кого и с помощью чего он дрочил в последний раз, и Эд его тактичности в очередной раз рад. — Ты согласен? — откуда в Егоре столько осознанности и разумности?       Он даже кивок за ответ не принимает и ждет словесного ответа, потому что боится понять его неправильно или того, что Эд запутан в своих мыслях и его словах. — Естесна, почему нет? — эту реплику Егор пропускает мимо ушей, гладит его коленные чашечки и, выдохнув, возвращает взгляд к его глазам, прекращая осматривать почти что родные стены и давно запомнившуюся мебель. — У тебя мой запах тогда обострился? — Егор сразу в лоб, и Эд опешивает, опускает глаза и нехотя кивает, то ли боясь признать это, то ли опасаясь за реакцию Егора, который в свою очередь только кивает.       Эду не стыдно признать, что запах лучшего друга-альфы тогда ударил по рецепторам, и только реакция на это его напугала. Они договорились быть честными друг с другом, в конце концов, и Эд обозначил у себя в голове то, что сейчас говорить Егору одну правду. Он не соврет, даже если его спросят, делал ли он что-то со своей дальнейшей реакцией, которая, к гадалке не ходи, была из-за близости альфы в период течки. Пускай так, но Егор может знать эту правду. — Если ты не готов, то мы можем отложить.. — несмотря на свои предыдущие уверенные поступки, Егор пасует и сжимает переплетенные пальцы, стараясь доказать Эду, что он не обязан быть готовым говорить сейчас и они могут обрубить разговор на корню до завтра. — Нет, стой, так не пойдет, какое отложить? Ты сдурел? Сели говорить, значит, сели, — и тут уже проявляется упертость Эда, из-за которой он до последнего будет переть вперед. — Все я готов, где я не готов? — волнение читается среди слов, в глазах и в жестах. — Если у тебя нет настроения или ты передумал решать все сейчас, мы можем подождать. Даже час можем, если он тебе сможет помочь, — Егор все еще старается его остановить и хочет дать ему понять, что за эмоции и самоощущения его не осудят ни в коем случае.       Если бы Егор осудил его за нерешительность в важном разговоре или испуг после скримера в игре, то он был бы ужасным другом. Две разных ситуации, когда указывают на какой-то неприятный поступок, выражая свое мнение насчет него, и когда тыкают лицом в сделанное, оскорбляя и унижая за слабость или наоборот, за рискованность. — Булк, я не хочу ждать, понимаешь? — Эд выдыхает, отпускает свою эмоциональность и старается рассуждать и только после говорить, чтобы потом не пожалеть.       Егор, вопреки своим же заключениям и словам, молчит и даже не кивает, сосредоточенно наблюдая за тем, как у Эда в глазах, которые он все-таки отрывает от их коленей и поднимает на лицо Егора, меняются эмоции. — Лучше уже все решить сейчас, чем жить с этими мыслями. Будем, значит, будем, значит, прекрасно, а нет.. ну.. — он тушуется, не зная, как в теории может отреагировать на решение забыть произошедшее или совсем разойтись — и даже при том, что это почти нереально и выглядит как загоны той самой королевы драмы, Эд такой исход не отрицает.       Пока все окончательно не будет хорошо и не разрешится, он не сможет быть уверен в завтрашнем дне с Егором. — Если ты уверен, что готов продолжать говорить, то, конечно, давай разговаривать дальше, — и Егор с предыдущими словами Эда согласен, потому что ожидание всегда тяжелее. Лучше уж сразу узнать все, так быстрее переболит, если исход окажется плохим.       Эд не хочет прийти в этот разговор к тому, что они закончат все между собой и постараются сдвинуть границы далеко назад, до уровня знакомых, чтобы друг другу не навредить. Эду кажется, что они скорее навредят друг другу расходом, чем сближением. В конце концов, им друг с другом прекрасно, и оба это чувствуют и понимают.       Пока в воздухе висит напряженное молчание, Эд не планирует создавать статистику отношений, к которой приходят после долгой дружбы, но он уверен, что такие люди точно есть. — Давай я сам выскажусь? Без твоих, как ты сказал, наводящих вопросов, — выдохнув, Эд смотрит увереннее, не перебирает нервно его пальцы в своих и не порывается отключиться от происходящего, чтобы стеклянным взглядом смотреть в ответ и не видеть в чужих глазах никаких эмоций. — Просто это выглядит.. выглядит как-то, ну, не очень, — Эду бы суфлера, который мысли бы его переводил в слова, демонстрировал их за спиной Егора на огромной такой табличке и всегда был рядом в трудные моменты.       Эду сложно сложить слова и мысли вместе, сделать из них готовую мысль и высказаться, потому что в некоторых моментах он еще больше запутывается и теряется, не подобрав слово с нужным смыслом. Ему нужно сесть и собрать всю кашу в голове в горшочек обратно, а потом магией вернуть ее в вид зерен, которые уже можно разложить ровными кучками по всей голове, чтобы понимать, где начинается одна мысль и где заканчивается другая, — иначе он просто в своих же размышлениях потонет как Титаник. — Эд, давай, конечно, если тебе так удобнее и комфортнее, — на это Эду хочется подняться, закричать, что он вообще не знает, каким образом ему может сейчас быть комфортно, когда решается вопрос едва ли не жизни и смерти, но он в который раз выдыхает, удерживая контроль над собой и своими словами и сжимает губы в тонкую полоску.       Сейчас ни в коем случае нельзя поступать на эмоциях, нужно вовремя себя сдержать и обратно настроить на нужный, более спокойный и уравновешенный, лад. — Не перебивай меня, — Эд заранее предупреждает его, пускай Егор не дает ему никаких предпосылок. — Даже если я заебусь сошкребать по всей голове мысли, ты молчи. Я сам найду и решу, шо мне говорить, — Егор молчит и только понимающе кивает, вспоминая, как сам всегда собирается с мыслями.       Наскоро окинув взглядом комнату, Эд поджимает губы, не найдя на тумбе и подоконнике сигарет, и возвращается к глазам Егора, чтобы видеть его эмоции насчет сказанного и суметь своевременно остановиться. — Звучит хуево, да? — Эд и себя, и Егора путает, но в плане этого нет, и хочется вывернуть руль в обратном направлении, а лучше вообще сдать назад. — Бля, если я шо-то хуево говорю, ты говори тогда, — за свои слова он редко переживает, конечно, если не дает интервью или не говорит с Егором, близким человеком, о том, как они будут существовать дальше.       В такие моменты его речь сама собой фильтруется, но замедляется, по правде говоря, раза в три из-за нервозности и взволнованности. — Почему хуево? Нормально, — Егор в подтверждение своих слов кивает, приподнимает вопросительно бровь и ждет хотя бы чего-нибудь.       Если Эд сейчас заговорит о первом дне течки и ее восприятии на тот момент времени, то будет хорошо. Если Эд постарается ответить на его вопрос, то тоже будет прекрасно. Егор ждет хотя бы чего-то, что сможет перекрыть затянувшуюся — для их ситуации это почти что пропасть между прошлыми словами и последующими — паузу. — Ладно, в пизду, — справедливо.       Для полноты образа Эду не хватает выдоха в кулак и резко задранной, чтобы смотреть прямиком в глаза, головы. Благо сейчас он не пытается перекликаться с конфликтами в сериалах, хотя бы этому можно порадоваться. — Давай, — Егор сжимает его пальцы своими, ерзает, пододвигаясь ближе, и держит его взгляд, не порываясь отвернуться, опустить или вообще закрыть глаза — убегать от проблемы, значит, по-крупному, мельчить нельзя. — У меня тоже была хуйня с твоим запахом, — Эд понимает, что дальше он от самого себя даже не убежит, не то что от Егора. — Я не говорю, шо это полная параша, нам за такое ни в коем случае не нужно бежать за сто километров друг от друга, но запах был пиздец, — горит сарай, гори и хата. — Такого раньше точно не было, я бы запомнил. Это очень странно, не находишь? Нам всегда было комфортно в плане запахов рядом друг с другом и в мою течку, и в твой гон, как бы ты ни пытался выебнуться. А сейчас так.. — он не знает, для чего лезет так глубоко и сам себя в яме забрасывает дерьмом. — Значит, шо-то повлияло?       Поначалу Егор молчит, помня просьбу не перебивать, но, заметив, как взгляд у Эда сменяется на вопросительный, пожимает плечами: — Может быть, подавители все-таки хуета? — больше вариантов он не знает или не хочет знать. — Мало ли компоненты поменялись или ты сам.. поменялся? — он смеется, и обстановка заметнее разряжается. — Был Скруджи-один, стал Скруджи-два, имеешь в виду? — Эд поддерживает настрой, убегая от своих настоящих эмоций и надеясь, что волнение по щелчку пальцев пропадет, стоит ему переключиться. — Примерно так, да, — у Егора ползут вверх уголки губ, и Эд бессмысленно пожимает плечами, улыбаясь в ответ.       Эд не понимает, может ли продолжать высказываться или еще нужно погнуть шуточную линию, чтобы и себя, и Егора уверить в возможности быть расслабленным и не ждать какого-либо словесного подвоха. — Расскажешь, что стало с твоим запахом потом? — у Егора планы едва ли не наполеоновские, и Эду они явно не нравятся, в особенности из-за того, что ему нужно либо врать и выкручиваться, либо напрямую рассказывать про дрочку.       Можно, конечно, скрывать самый основной факт — кого он представлял. Но вряд ли Егор не догадается по реакции на этот вопрос, по самой последовательности событий, и всяческими отговорками Эд себя только закапает поглубже в дерьмо. Ему не представляется возможным и выдать Егору все, как есть.       Что он скажет? Каждый прокрученный в голове вариант разговора одновременно и смешит, и смущает. Эду не хочется сидеть перед Егором красным от смущения — не от стыда, потому что каждый дрочит как он хочет.       И Эд оказывается в банальнейшем тупике — никакой отговорки, правдоподобной причины нет, скрыть ничего не получится — нет, можно придумать историю на ходу, но вряд ли в нее поверит Егор, далеко не глупый человек. — А шо говорить, — и правда, ничего необычного, каждый день дрочит на своего лучшего друга, — подавители, наверное, подействовали, — в его ложь поверит кто угодно, но не Егор, читающий в его глазах неуверенность и тлеющую надежду на то, что обман не вскроется.       На самом деле Эд расскажет, но не сейчас. Когда-нибудь через пару месяцев, если они еще будут общаться, — и это сомнение выедает Эду мозг уже который час, путая и заставляя волноваться вместо того, чтобы размышлять и приходить к выстроенной мысли. — Ты думаешь? — Егор косит под дурачка, не понимая, что там такое жуткое Эд скрывает.       Забавляет еще и не придуманная своевременно отмазка, Егор старается этого не показывать, но в душе усмехается. — Блять, тебе так правда нужна? — сейчас Эд погорячится, а потом пожалеет, что так в лоб все выдает, не обдумывая хорошенько каждое слово.       Егор как-то даже тушуется, не ожидавший ни такого напора, ни голоса, резко ставшего громче и тверже. Как будто Эд готовится к чему-то чрезвычайно важному и пытается скрыть нервозность. — Ну, мы же разговариваем, нам к чему-то прийти нужно.. А как мы придем к чему-то, если ты что-то скрываешь? — даже намека нет никого, то ли там двадцать утопленных котят, то ли случайно спизженная на кассе жвачка. — Ладно, без проблем, — Эду нужно буквально несколько десятков секунд, чтобы не выдать набор несвязанных между собой слов.       Почему-то Егор пытается его остановить, мало ли он все-таки не хочет говорить об этом сейчас, дергает за руку ближе и пытается приобнять, но Эд, упертый баран, с легкостью отстраняется, выравнивает спину, чтобы казаться увереннее, и выдыхает, не опуская взгляда от его глаз.       Никогда еще Эд не признавался в том, что подрочил на кого-то. Сам факт самоудовлетворения не смущает, он об этом может говорить без ударившей в щеки краски. Но, говоря о дрочке, он не признается в своих фантазиях и не раскрывает все свои мысли одной фразой.       Но Эд — такой человек, раз начинает, то обязательно заканчивает, не пытаясь увиливать и выворачиваться. И если он скажет про сам факт дрочки, то точно обозначит, о чем, а точнее, о ком, думал в тот момент. Этим качеством он сам себя закопает, сам себя достанет за волосы и отмоет. — Дело такое ржачное, ты даже не поверишь, — Эд старается улыбаться, но получается криво, и эта затея оказывается настолько идиотской, что он хочет сам себе дать по лбу. — Так получилось..       И еще несколько литров воды, пока он не будет готов взять и сказать. То ли радует, то ли наоборот напрягает то, что Егор за это время может себя накрутить на что-то худшее, и получившая на самом деле ситуация шокирует его не до обморока. Эд ни с чем не может определиться, собственные желания не трактует и эмоции сбивает в один серым ком, надеясь, что его не придется распутывать и разбирать. — Так вышло, что.. — скорее у Егора кончится терпение, чем Эд найдет ту самую недостающую каплю смелости — Гудвина на него, к сожалению, нет! — Это удивительная ситуация, понимаешь.. — Каждый год тридцать первого декабря мы с друзьями ходим в баню, да? — у Егора от внезапно появившейся нервозности не получается молчать, и он, обещая не перебивать, разрывает этот недомонолог.       Эд вспыхивает, распахивая глаза, и хватает воздух губами, не зная, какими матами обложить Егора, — он был почти готов к тому, чтобы вскрыть все свои карты, но его перебили, и настрой сам собой оказался сбит. — А потом бац, а ты в Ленинграде, — хмыкает Егор, крепче сжимает его пальцы, намекая на то, что пора бы и рассказать все скрытое. — Да?       И только из-за своего порыва мысли Эд не отвечает «пизда» на его «да». — Я на тебя подрочил тогда, понял? — это звучит с таким вызовом, что Егор не знает, от чего больше опешивает и зависает.       От своей же резкости Эд подается назад, подняв брови, и, в удивлении хлопая ресницами, смотрит на Егора, так и замершего с его руками в своих.       Получается даже похуже гоголевской немой сцены, потому что оба в каком-то несвойственном им тупике.