Мир, где только ты и я

      За последние две недели почти ничего не меняется — они продолжают ездить между квартирами и ночевать вместе, кажется, забыв ту жизнь, когда приезжали друг к другу только на вечер и уезжали под ночь обратно к себе — сейчас это кажется какой-то несусветной глупостью.       И Эд даже перестает искать оправдания своих мыслей и желаний, приняв значительную часть своих чувств по отношению к Егору. Ему тяжело, несмотря на опыт. Прошлые, еще по юности, отношения не были похожи на те, что зарождаются у них с Егором, поэтому Эд учится по-новому смотреть на отношения и понимать поступки и слова партнера.       У Егора зарождаются новые мысли насчет показушных отношений с Аней, и он на очередную просьбу пиар-менеджера поехать с ней в ресторан после работы отвечает отказом, потому что он уважает чувства, испытываемые Эдом, и не хочет портить свои настоящие отношения из-за показушности ради прихода новой аудитории.       Постепенно стираются границы, а рамки становятся все отчетливее, и Егор знает, где Эд еще может промолчать, а где обязательно зацепится и выскажется — эмоциональность не всегда так хороша, как показывается в фильмах. — И шо ты думаешь насчет Нового Года? — бессмысленно пялясь в экран телевизора и не вслушиваясь в стендап какого-то известного комика, имя которого забыл, Эд трется виском о подбородок Егора и морщит нос, чувствуя щетину, которую тот вдруг захотел отрастить, чтобы посмотреть, как ему будет.       Этот вопрос они пытаются обсудить уже третий раз, и, кажется, в этот раз их опять ждет провал. — Я не хочу в городе оставаться. Лучше свалить. Хоть куда-нибудь. Вон, хоть в Карелии домик снять или улететь в Сочи. Москва — она какая-то рабочая, и я не особо представляю прям отдых здесь. Если понадобимся, то нас нет в городе, уехали, улетели — ищи свищи, — он запускает руки в отрастающие волосы на макушке, перебирает еще влажные после душа пряди и пожимает плечами. — Если ты хочешь, то свалим куда-нибудь. — Если ехать, то заранее хату снимать, планы набрасывать. Пожрать мы и тут можем, — Эд не особо любит постоянное движение, — всякие экскурсии, по типу Кудыкиных гор, не для него совсем — но и лежать на диване весь отпуск не собирается, вроде как движение — до сих пор жизнь. — Давай потом это порешаем?       И опять это «потом», которое непонятно когда наступит. Ни дат точных, ни времени, остается ходить и ждать, когда же они решат планировать свою жизнь. Импровизация — это, конечно, сильно, но вряд ли можно просто сесть в самолет, просто заселиться в отель и просто поехать на экскурсию, не задумавшись об этом хотя бы за несколько часов до.       Кивая, Эд прикрывает глаза — на экране все равно ничего интересного, стендапы больше слушать нужно — и ощущает, как Егор скользит пальцами по колену, поднимается выше и щекочет подушечками пальцев живот, скользнув под футболку. Оставляя Егора без особой реакции на вполне обычное для них действие, Эд накидывает в голове варианты того, чем им еще можно заняться, — ничего лучше сна не приходит в голову, и он надеется, что уже через полчаса они будут спать, не думая ни об отпусках, ни о работе. — Могу? — останавливаясь на резинке спортивок, Егор прижимается губами к его макушке и, как он думает, неслышно сглатывает. — Можешь, — у Эда тон сразу меняется, приобретает оттенки игривости и какой-то хитрости, которую еще только предстоит или увидеть, или обломать.       Кивнув, Егор ловко растягивает узел на завязках штанов и скользит пальцами под резинку, чувствуя, как Эд съезжает ниже по дивану и выдыхает ему в шею, куда тут же утыкается — не из-за стеснения, скорее из-за желания как-то проявлять инициативу, — в его голове еще куча неразгребенных стереотипов, и в ней еще копаться, но не сейчас. — Останавливай, если я буду борщить, — Егор на мгновение останавливает руку, чтобы напомнить про возможность все оборвать в одно мгновение, и сразу после, не встретив сопротивление и не услышав просьбы перестать, накрывает его пах ладонью.       У него у самого ощущение такие, как будто ему лет шестнадцать, и он хочет впервые заняться сексом с одноклассником или одноклассницей, чтобы потом они могли друг другу в глаза смотреть.       Собирая мысли по кусочкам, получившихся в результате взрыва из-за происходящего, Эд жмурится, облизывает постоянно сухие и трескающиеся из-за мороза губы и ерзает задницей по дивану, пытаясь найти позу удобнее.       Они оба не девственники, им не нужно лезть в справочник, чтобы уточнить, что, собственно говоря, нужно дальше делать, но Егор выглядит именно так, потому что предельно осторожничает и тянет время — Эд это бесконечно ценит. — Это, слух, — в этот момент у Егора появляется мысль, что Эд сейчас напомнит про работающий телевизор, который напрягает, про незакрытую коробку пиццы на кухне или про то, что они не подкинули еды бездомным котятам сегодня утром.       Егор пробегается взглядом по татуировке на шее и ждет, пока Эд, наконец, скажет все, что хотел, чтобы дальше не прерываться — в конце концов, возможно, там что-то безумно важное, и Егор просто не может его не выслушать. — А я не совсем гладкий, — и это, безусловно, важно, потому что волнует Эда. — И что? — Егор перебрасывает ногу через его бедра, садится сверху и целует сначала в лоб, понимая, что с Эдом нужно, вопреки всем его попыткам показаться грубым, осторожно. — Ну, я не испытаю от этого дискомфорта, — он пожимает плечами, гладит Эда по щеке и, дождавшись доверительного взгляда, целует уже в губы.       В поцелуях Эд не старается принимать ведущую роль и позволяет Егору направлять, вести и намекать. Он и сейчас откидывает голову на спинку дивана, позволяя опуститься губами к шее. Мазнув языком по ключице, Егор прикусывает воротник чужой футболки и оттягивает вниз, вызывая громкий очевидный выдох, — если бы Эду не нравилось, он бы все это остановил еще в тот момент, когда Егор не пересел к нему на колени, у них договор — не на крови, конечно, но тоже значимый. — Снимешь? — Егор продолжает аккуратничать и перед тем, как потянуть вверх чужую футболку, уточняет, может ли это сделать.       Он на секунду задумывается, что его первый раз, еще в Пензе, был совершенно другим, и то, что происходит сейчас, по всем пунктам выигрывает у него, несмотря на все сказки про то, что все свой первый раз запомнят на всю жизнь — Егор скорее первую связь с Эдом запомнит в деталях, чем уже забываемый и максимально неуместный свой первый раз.       Пока Егор выплывает из собственной головы и включается обратно, Эд с помощью его рук выпутывается из футболки и оставляет ее в стороне.       Почему-то не решившись ответно начать раздеваться, Егор опускает ладонь Эду на плечо, скользит ей вниз и цепляет подушечкой пальца сосок. Он не знает его эрогенных зон, не может догадаться, касание чего Эду будет приятнее остального, и собирается узнать его сполна. Пальцы второй руки, тоже скользнувшей по груди, разъезжаются, пропуская сосок, и ласково оглаживают пресс. Егор подается вперед, прихватывает зубами его нижнюю губу, оттягивая, и трется носом о переносицу, вызывая мурашки от контраста.       Эда, честно говоря, начинает не по-детски вести, и эти ощущения совсем не похожи на те, которые он вообще испытывал во время прелюдий с другими партнерами, поэтому въебывает получше виски, которое он однажды выпил на голодный желудок. — Я надеюсь, ты не будешь против, — легким движением огладив его бока, Егор отодвигается на самый край его колен, кидает короткий взгляд себе за спину — не очень сексуально будет въебаться в кружку или вообще в мобильник — и съезжает вниз.       Эд, закусывающий губу, мысленно считает до десяти, надеется, что это его самого так повело, аж галлюцинации начались, но даже через десяток секунд Егор остается на паласе, между его коленями и кофейным столиком, который для своего удобства сдвигает назад.       Наблюдая за тем, как Егор все же снимает футболку и оставляет ее где-то на полу, Эд думает о том, что, наверное, глупо было спрашивать, не против ли он. Это не красная комната Грея, чтобы так шокировать и довести до исступления, Егор уточняет, может ли встать перед ним на колени, а выглядит так, будто уже стоит с флоггером или стеком. Зажмурившись, Эд выкидывает подобные мысли из головы, решая, что подумает об этом позже и поймет, что он об этом думает, и максимально съезжает по дивану, так, чтобы ягодицы были почти на самом его краю.       Егор кидает понимающий и благодарный взгляд снизу вверх, цепляет завязки на спортивках и крутит их между пальцев, не отрывая глаз от лица Эда, с каким-то жаждущим напряжением разглядывающего его в ответ. Прозрачно намекая, Эд приподнимает бедра и позволяет приспустить штаны, упираясь ладонями в диван и устремляя взгляд куда-то выше Егора, на которого последние минуты смотрел не отрываясь. — Я так не могу, — шипит Эд, шарит рукой под ближайшей подушкой, под своей футболкой и выдыхает. — Я не могу трахаться и слушать, как на фоне кто-то шутит про говно, — он даже посмеивается, выключая телевизор и пихая пульт куда-то в сторону.       Егор, опираясь лбом на его колено, смеется, держа приспущенные штаны Эда на лодыжках и кидая взгляд на татуировки, — он их тысячи раз видел издалека, но настолько близко впервые, поэтому выдыхает, заталкивая все вопросы насчет них обратно в голову и не решаясь добивать атмосферу, которая и так накрывается медным тазом. Ему хватает нескольких секунд, чтобы утрамбовать собственные мысли и вернуться в реальность, где Эд с какой-то неуверенностью перебирает его отросшие волосы, становящиеся больше кудряшками, чем прямыми и гладкими, как на обложках журналов. В один момент Егору вообще кажется, что это один из самых прекрасных моментов за последние несколько недель, и он ласково касается губами чужого колена, окончательно снимает с Эда спортивки, помогая выпутаться из них, и ощущает, как ему передают управление ситуацией, не пытаясь исказить свое внутреннее «я».       Оставляя всю свою редкую неуверенность где-то вместе со штанами Эда, Егор похлопывает его по внутренней стороне бедер, прося раздвинуть ноги, и, дождавшись выполнения молчаливой просьбы, скользит вверх губами, собирая едва заметные родинки и пушок волос.       Эд меньше спрашивает и, кажется, читает Егора как открытую книгу, потому что вплетает пальцы глубже в волосы, массирует подушечками макушку и затылок, невесомо тянет ближе и сам запрокидывает голову, не выдержав того, что сам и делает. Слишком-слишком. Все вокруг кажется чересчур, и Эду хочется отключиться полностью, чтобы не теряться в своих хлынувших эмоциях.       Происходящее вызывает совершенно новые чувства, не те, что Эд чувствовал, будучи в постели с партнером до этого момента, а какие-то другие и чуть-чуть пугающие — как будто бы есть то, чего можно бояться.       Егор целует иначе и даже в других местах, вызывая волну мурашек и желание наконец-то продвинуться дальше прелюдии, которая для первого их раза должна быть долгой и размеренной, чтобы не наделать нежелательных ошибок. Он осторожничает и тянет время, давая привыкнуть к степени обнаженности, к ситуации и к себе между ног — не каждый вечер оказывается между его ног, и сам как-то волнуется, пускай и уверен в том, что Эд скажет, если его вдруг что-то не устроит. — Шире, — шепчет Егор, похлопывая по чужим бедрам, и, получив больше места, придвигается ближе.       Будет смешная история, если Эд случайно сведет ноги и чуть его не придушит. Прямо такая история, какая нужна всем желтушным газетам, чтобы заголовки большими красными буквами на первой странице, чтобы люди мысленно уже жалели Егора — такой молодой и так нелепо умер! — и потом материли издателей, потому что никто не умер, и кто-то даже, кажется, получил удовольствие — не от придушивания, а от хоть каких-то шагов в сторону раскрепощения.       Когда Егор замирает губами на линии трусов, Эд отпускает его волосы и оглаживает пальцами его лоб, смазывая испарину и напоминая о том, что вообще-то ждет продолжения и более решительных касаний. Они сталкиваются взглядами, и первым не выдерживает Егор, опускает глаза на его татуировки, гладит большими пальцами коленные чашечки и мажет языком по резинке трусов. Он не ощущает себя тем, кто должен указать, направить и потребовать, и просто делает так, как чувствует, как считает правильным и нужным, конечно, в отличие от эмоций Эда, которые безумно легко читать по его глазам и мимике — он может говорить без слов, и Егор его, как ни странно, поймет.       Еще пару минут — и у Эда лопнет терпение, потому что одной дрочки в душе будет маловато, естественно, с учетом того, что вибратором воспользоваться было почти нереально — не придет же он просто к Егору домой и не предложит взять и подрочить втроем: Егор, Эд и его вибратор — это так, наверное, только в дешевом порно. — Ты долго еще мельтешить планируешь? А то оно как-то уже хочется... — и это одна из самых неловких, по мнению Эда, фраз посреди секса — он бы мог завести отдельную книгу и сразу поставить эту фразу на первое место, не предполагая того, что в ближайшем или не очень будущем может появиться что-то еще более неловкое и смущающее. — Прям хочется? — у Егора хитрый прищур, и Эд вымученно стонет, прикрывая глаза с мыслью, что он отсидит себе колени из-за упертости и желания подразнить по полной программе — в рамках допустимого, естественно. — Прям пиздец, — преувеличивает Эд, полагая, что Егор не станет после этих слов доебывать своими дразнилками и перейдет сразу к делу.       Кидая заинтригованный взгляд снизу вверх, Егор подавляет в себе желание как-то по-идиотски подкатить и поднимается губами выше, намеренно касаясь сквозь ткань головки члена. Ему кажется, что Эд выжидает момент, чтобы остановить его, чтобы оборвать происходящее, но с каждой минутой это предположение тает, и Егор позволяет себе напирать в имеющихся рамках.       Подцепляя пальцем резинку трусов, Егор отпускает ее и, вслушиваясь в легкий шлепок о кожу и выдох Эда сверху, целует кожу на внутренней стороне бедер. Хорошо, что Эд подвинулся сам, и Егору не приходится каждый раз подтягивать его ближе для поцелуя.       Приподнявшись, Егор жмется лбом к татуировке на чужом животе, щекочет своими кудрями кожу и стягивает с Эда белье, понимая, что больше ждать просто нечего. Если бы Эд хотел остановиться, то уже бы обозначил это — у них с этим все серьезно, потому что комфорт, безусловно, важен и обязателен. — Я хочу, чтобы ты взял меня за волосы, — у Егора с подобными разговорами полегче, и он, ни капельки не краснея, смотрит Эду в глаза, пока говорит.       У Эда на губах застывает иступленное «блять», но он возвращает руку в кудрявящиеся пряди, на пробу тянет к себе ближе и, когда Егор подается вперед под натиском пальцев и врезается носом в лобок, свистяще стонет. Он хочет стиснуть зубы, чтобы так сразу не выдать своих ощущений, но получается еще хуже, и стон кажется еще громче. Эд тут же закусывает губу, выдыхая через нос, и надеется, что этот эмоциональный всплеск только из-за того, что Егор впервые настолько близко к его члену. — Блять, Егор, — Эда ведет так, будто он залпом выпил весь дедовский самогон, и он собирает брови на переносице, съезжая бедрами ниже.       Егор позволяет себе поднять голову, усмехнуться, рассматривая выражение лица Эда, и опуститься обратно, оставляя поцелуи от солнечного сплетения до внутренней стороны бедер. Ему самому вдруг перестает хотеться тянуть время, доводить Эда, который, кажется, отдается процессу сполна. Заведя руку за его спину и опустив на одну ягодицу ладонь, Егор ерзает коленями по царапающему кожу паласу и слизывает каплю смазки с головки члена. Он понимает, какую реакцию это вызовет у Эда, так чутко реагирующего на все касания, и, желая встретиться с ним в этот момент взглядом, обхватывает головку губами.       Эд, у которого и без того сносит крышу, тянет Егора за волосы на себя, но тот, удерживаясь свободной рукой о край дивана, не поддается и поднимает взгляд вверх, вскрывая все свои карты, — ему нравится смотреть на Эда, получающего от его касаний удовольствие. Возможно, так он пытается удостовериться в том, что делает все верно и не приносит дискомфорта. — Ще, Егор, — у Эда мысли вышибает из головы, и он способен только на то, чтобы перейти на украинский, всплывающий в памяти каждый раз, когда эмоции бьют ключом и когда у него просто-напросто выключается голова.       Все идиотские стереотипы, обещая вернуться, исчезают вместе с вышибаемыми мыслями, и Эд расслабляется, перебирая мягкие пряди между пальцев и шумно дыша, — у него пока в голове мало что укладывается, остается только плыть по течению и ориентироваться на Егора, который, кажется, держит все мысли в голове, в отличие от Эда. Может быть, потому что Егор просто серьезнее к этому относится и сейчас не позволяет себе отдаться эмоциям — моментами это прекрасно, но Егор не хочет зацепить зубами его член, забывшись в ощущениях. — Блять, будь ласка, Егор, — не звать его у Эда не получается, ему не хватает на это выдержки, потому что хочется до ярких мушек перед глазами.       Вместо ответа Егор кончиком языка обводит головку, задевая чувствительную щелку, и с ухмылкой мычит, когда Эд сильнее вцепляется в его волосы. Видимо, он просто не выдерживает и тонет каждый раз, когда чувствует его язык. Это что-то про ощущения, бьющие через край и выдающие все желания.       Эду хочется добавить, что он еще подобной минуты не выдержит, но в голове всплывает собственная дрочка в течку на Егора, и он давится воздухом, уже будучи уверенным в том, что щеки приобрели розоватый оттенок. Вероятнее всего, Егор понимает, о чем сейчас он думает, и потому на мгновение тормозит, облизывается и обхватывает член рукой. — Боже, блять, мiй, — Егору очень хочется напомнить, чье имя нельзя упоминать всуе, но он молчит, не решаясь прерывать такой момент собственной душнотой. — Ты ахуенно выглядишь, — а это уже уместно.       Запрокинув голову, Эд жалеет о том, что в квартире нет зеркала на потолке, и, едва успев подумать об этом, вскидывает бедра, потому что Егор большим пальцем размазывает естественную смазку по головке и второй ладонью неторопливо надрачивает ему. У Эда в голове одиноко мелькает мысль, почему же Егор не думает о себе и зацикливается только на его удовольствии, но Егор запускает головку члена за щеку — и больше ни одной мысли.       Эд расставляет ноги шире, массирует Егору затылок, в волосы на котором вцепился, и несколько раз подмахивает бедрами для какого-то приличия, если в постели оно вообще имеется.       Гладя напрягшиеся мышцы на ногах, Егор перекатывает член на языке, громко дышит через нос, а на лбу появляется испарина, которую Эд уже не торопится стирать, — Егор и с ней выглядит сексуально. Скрыть свою чувствительность не получается, как бы Эд ни старался поплотнее сжать губы или сдержать стон. У него просто не выходит скрыть свои эмоции от происходящего. В один миг Эд даже задумывается, что ему давно не было так хорошо — вибратор и своя ладонь — это, конечно, прекрасно и безопасно, но Егор на коленях перед ним приносит намного больше ощущений и чувств.       Дав себе несколько секунд на подышать, Егор пропускает член глубже, конечно, не в самое горло, не так, чтобы видно было, как по глотке ходит член. Он мысленно подмечает то, что, несмотря на стереотипы и порно, член у Эда средний, им не приходится давится, он как-то даже слишком правильно ощущается во рту.       Не давая рухнуть далеко в свои мысли, Эд тянет его ближе, насаживая на член, и срывается на какой-то полустон-полускулеж. Честно говоря, Егор бы и без этого понял, что Эда развозит, по дрожащим бедрам. Он не может оставить все это просто так, берет глубже и утыкается носом в слегка колющийся лобок. Если уж играть, то сразу по-крупному, и Егор с хлюпом естественной смазки отстраняется, кидает на лицо Эда внимательный взгляд и вытирает губы, зная, что Эд сейчас посмотрит в ответ, не удержится.       И Эд, оправдывая ожидания, смотрит на него на долю секунды и почти сразу запрокидывает со стоном голову. На Егора сейчас невозможно смотреть, Эд жмурится во вред самому себе, потому что на внутренней стороне век будто бы выбита недавняя картина с Егором на полу, облизывающим губы от смазки и чего-то ждущим.       Ему хочется попросить, чтобы Егор продолжал и не пытался тянуть время, которого и так, кажется, им не хватает — все время нужно больше минут рядом друг с другом, но больше двадцати четырех часов в сутки не вырвать. Эд давится собственным стоном, потому что оказывается, что Егора просить не нужно.       Подставляясь в ладони в собственных волосах, Егор подается вперед, обхватывает губами головку и размеренно, выверенно начинает скользить по члену вниз. У Эда вышибает воздух из легких, он выдыхает сквозь стиснутые зубы и тянет Егора за волосы еще ближе, хотя кажется, что уже некуда. Когда Егор поднимается выше, с хлюпом направляет головку себе за щеку и поднимает на него взгляд, Эд выгибается, становясь почти как перетянутая гитарная струна, и стонет уже в голос, прекращая подавлять в себе желание выражать свои эмоции и ощущения через звуки, — наверняка это только ему кажется чем-то смущающим, потому что Егор по ощущениям идет во все тяжкие. — Егор, будь ласка, — эти моменты хорошо останутся у обоих в памяти, несмотря на вскруженную голову. — Блять, Егор, я не можу, — пальцами одной ладони сжимая диван под собой, Эд чувствует, как в уголках глаз начинают скапливаться непривычные слезы удовольствия — еще заплакать прямо сейчас не хватало, Егор может расценить это в негативном ключе, и тогда тушите свет.       Егор дальше не заходит, языком и губами ласкает член, то насаживаясь глубже, то сцеловывая каплю смазки с головки, и гладит его коленные чашечки, крутя большими пальцами незамысловатые узоры, — он не волнуется, скорее отвлекает от особого всплеска эмоций Эда. У Егора начинают опухать губы, и он, в который раз облизываясь, размазывает слюну, смешанную со смазкой, по подбородку.       По мимике Эда все можно понять, даже если он будет молчать, как партизан. В особенности, все кристально ясно для Егора. Он, вновь поймав его бегающий взгляд и, насколько это возможно, растянув губы в ухмылке, начинает постепенно ускоряться, направляя и придерживая пальцами член у основания. Свои игривые взгляды из-под ресниц он не кидает и весь переключается на член во рту, вслушиваясь в хриплые выдохи и сумбурные бормотания сверху.       Эд тянет его за волосы, наматывает некоторые пряди себе на пальцы, чтобы держать процесс под контролем уж наверняка, и искусывает свою нижнюю губу до крови, не сдерживаясь. У него давно так не было, чтоб до назревающих слез в уголках глаз, чтоб до дрожи в ногах, чтоб до желания обматерить всех вокруг от того, насколько все-таки ему сейчас хорошо, чтоб, в конце концов, до такой раскрепощенности.       Егор берет глубже настолько, насколько у него получается, сипло выдыхает носом и ластится к сжимающей волосы руке, высказываясь без использования слов, — у них это в последнее время все лучше и лучше получается. Как только он начинает перекатывать в свободной ладони яички, при этом придерживая член у основания и вбирая его по своему максимуму, — вряд ли подавиться членом партнера в процессе будет выглядеть сексуально, — у Эда поджимаются пальцы на ногах, он шумно сглатывает, пытаясь оттянуть кульминацию. Его ладонь, вплетенная в кудри, скорее движется за головой, чем направляет Егора и дает ему понять, как будет лучше, и это нисколько не разочаровывает — Эду нравится это необычное ощущение, и он считает, что оно возникло только из-за Егора.       Почему-то мысль о том, что кончить слишком быстро нельзя, твердо сидит в голове, пристегнувшись и привязавшись, и отказывается уходить. Ее с легкостью перекрывает своими касаниями Егор. Эду хватает еще нескольких минут, чтобы кончить, зажмурившись и оскалившись от приятного чувства, вызывающего шторм эмоций где-то в груди.       Егор сглатывает, облизываясь от размазанной по подбородку и щекам слюны и смазки, опирается лбом на колено Эда и расслабленно прикрывает глаза, чувствуя, как в волосах едва движутся пальцы, перебирают пряди и перекатывают кудри по подушечкам пальцем, сминая их. Теперь и у Егора отключается голова, он приводит дыхание в норму, на несколько секунд жмурится, чтобы уложить все произошедшее в голове, и совсем замирает. Ему нужно хотя бы пару минут, чтобы прийти в себя и при этом сбить возбуждение, — думать о мертвых котятах или подстреленном фазане он не собирается, потому что тогда воспоминание будет скорее смешным, — хоть на «Зашкварные истории» идти — чем фантастически пошлым. — Блять, Егор, це пиздец, — это все, на что Эда хватает сейчас.       Да и Егор как-то не похож на человека, который готов сейчас обсуждать что-либо, у него ощущения тоже срывают крышу, потому что они наконец-то пришли к близости и перешагнули границы, теперь сдвинутые в очередной раз. У него дрожат ресницы, он гладит на автомате голени Эда, поднимается пальцами до колена и мысленно уже отпускает его на несколько минут в душ — вряд ли они продолжат, потому что сам Егор пока не готов к таким подвигам. Нужно сближаться постепенно, а не после минуты знакомства уже трахаться, не зная даже, есть ли у человека какие-либо венерические заболевания. И Егор решает, что свершений на сегодня достаточно, садится бедрами на собственные голени, тем самым сдвигаясь дальше от дивана, и поднимает взгляд на Эда, у которого глаза все еще слезятся и блестят от спадающего возбуждения.       Отлично видно, что ощущения настолько накрывают Эда, что все остальное для него накрыто пеленой, и даже на глазах Егора он фокусируется с трудом. Его слишком повело, и он не понимает, откуда взялась такая крышесрывающая реакция на интим. Раньше было хорошо, оставались приятные ощущения в большинстве случаев, а с Егором получается так, что пальцы на ногах поджимаются почти до неприятной судороги, что в голове пустота. И это удивляет.       С усилием поднявшись, Егор с шумом падает на диван, кладет Эду на плечо голову и затихает, слушая чужое дыхание и бессмысленно впирая взгляд в стену, как будто там бесконечное пространство.       Эд улавливает его настроение и не предпринимает попыток сделать что-то в ответ, пусть и хочется. Это же не игра «ты — мне, я — тебе», и никто друг другу не обязан делать что-то в ответ, если нет желания. А в их паре желания нет у Егора, Эд же только «за». Всплеск эмоций дает такие результаты, потому что сама ситуация необычна, и еще одной эмоциональной волны Егору будет выше крыши.       Когда сердце успокаивается, Егор вновь «включается» в жизнь и, только сделав вдох, ощущает, какой стал сильный у Эда запах. Конечно, не сильнее, чем в предыдущую течку, но не услышать его невозможно. Он опускает Эду ладонь на ближайшее колено, гладит кожу с пушком редких волос и скользит подушечкой указательного пальца по примерному контуру татуировки, не открывая глаз. Ему хочется полагаться только на запахи вокруг, и один, самый громкий из них, хорошенько бьет по рецепторам и приносит смутное слабое головокружение — и, главное, приятное. — Это реально пиздец, — наконец подает голос Егор, которому хотелось отойти, поставить на место собственную сорванную голову и только после о чем-то говорить. — Пиздец — это то, как ты пялился на меня, пока мне отсасывал, — у Эда и без этого было бы множество приятных ощущений и положительных эмоций. — Это просто сдохнуть можно, — у Эда необычно развязывается язык после оргазма, и Егор, зная его реакцию на приятные потрясения, только усмехается. — Ты просто сам не видел.       Его, видимо, совершенно не смущает то, что он сейчас продолжает сидеть на диване полностью голым, в конце концов — Егор ему только что отсосал, так что теперь, прятаться? Сосать член можно, а смотреть на него — нет, странная логика, особенно если учитывать то, что Эд спокойно мог и до отношений переодеваться в присутствии Егора — да, до снятия белья не доходило, но в трусах он перед Егором спокойно стоял. А теперь, когда они вроде как пытаются строить отношения и взращивают появляющиеся ростки их чувств друг к другу, Эд совсем раскрепощается, ощутив себя по-новому приятно.       Это как попробовать в другом месте любимое блюдо и понять, что здесь его готовят в тысячу раз лучше и подают аккуратнее.       Мысли о том, как все было раньше, к Эду даже не приходят, он крутит в голове то, что Егор удивительно хороший, и мысленно радуется, что у них получилось оказаться из-за череды случаев вместе — они как-то не особо обсуждали статус своих отношений, но в поступках и словах Егора буквально читается, что он испытывает к Эду не простую дружескую привязанность и любовь. И Эд, ощущающий это каждый раз, когда сталкивается с Егором взглядами, совершенно не против. — Не знаю, чего хочется больше: пойти спать или еще так посидеть, — по Егору видно, что запах, уже не бьющий по рецепторам, а скорее успокаивающий их, приносит размеренность и плавность в этот вечер, у которого вряд ли будет продолжение с интимом.       Это в кино после первого секса партнеры идут вдвоем в душ, чтобы заняться любовью, или разливают вино, которое приведет их снова к интиму. А у них все равно получается так, что уже и колени устали, и в сон клонит от резко вспыхнувших эмоций, и вина не хочется, потому что осознанность все-таки важна не только в первый раз. У них в развитии отношений присутствует постепенность, которая никогда плохого не приносит. Лучше немного повременить, удостовериться в том, что желание по-настоящему присутствует, а не надумано из-за стереотипов, и быть уверенным в том, что происходит с тобой и с твоим партнером, чем потом пожалеть и посчитать, что вы по дурости поторопились. — Можно посидеть и в спальне, ты шо, — на самом деле, у Эда сна сейчас ни в одном глазу, потому что полученные эмоции продолжают находить волнами и возвращать в прошедшие минуты мурашками. — Или знаешь шо, поваляться, а там слово за слово, ладонь за член, — он смеется, утыкаясь носом Егору в волосы.       Теперь можно часто и открыто шутить пошлые, даже самые идиотские, но главное не стереотипные, шутки. Эд, конечно, и до этого момента не запрещал их самому себе и иногда скидывал Егору какие-нибудь совсем-совсем рейтинговые мемы, зная, что зайдет. Но сейчас можно разгуляться. — А можно слово за слово, нос за нос и головы за подушки? — если Эду хочется покуролесить еще сегодня, то Егор, в целом, не против пойти даже еще раз поужинать, если Эд пойдет спать, то и он тоже, не потому что Егор зависим от присутствия Эда в своей жизни, а потому что именно сейчас хочется быть рядом и не копаться в собственной голове, чтобы сделать такой, в моменте, сложный выбор. — Канеш, а шо нет? Ты ж знаешь, если спать, то я всегда первый соглашусь.       На стороне сна он окажется первым тогда, когда объедается и больше не хочет передвигаться и делать что-то, когда нужно вставать рано утром, когда предстоит серьезный разговор или важное дело и когда день сразу не очень — так сказать, правило трех букв «х» — холодно, хмельно и хуево. — Тогда спать, — кивает Егор сам себе, проваливаясь куда-то в свои мысли и прижимаясь макушкой к носу Эда, и, кажется, совсем не собирается двигать с места. — Шо, прям тут?       Они однажды уснули на этом диване, когда до трех часов ночи смотрели чей-то безумно смешной стендап и по его окончании решили на пару минут прикрыть глаза, чтобы уже после убрать со стола суши и перейти в спальню на удобную большую кровать, и Эду такой опыт не понравился — проснуться поздно утром, почти в полдень, из-за того, что никто не установил будильник, и с ноющей спиной — такой себе прикол.       Егор отрицательно качает головой, целует его в голое плечо, выигрывая время, и задумчиво собирает брови на переносице, делая вид, что занят всемирно важными размышлениями. — Шо ты кота за яйца тянешь, Булка? Давай я в душ, — ему нужно не только ополоснуться, но и обдумать по-быстрому происходящее, так сказать, наулыбаться всласть, — а ты меня жди уже в койке, — и все-таки с Эдом все так правильно складывается хотя бы из-за того, что он искренний, настоящий, не пытается показаться умнее или деловитее.       Егор знает, что если согласится и останется еще на несколько минут здесь, то обязательно провалится в свои мысли и уснет, даже не поняв, как это случилось, как компьютер выключится и не запомнит то, о чем думал в последние секунды бодрствования. И Эд это понимает, поэтому аккуратно покачивает Егора за плечи, громко чмокает в макушку, вспоминая, как минут десять назад цеплялся за эти кудри пальцами, и сдвигается ближе к краю, намекая, что уже собирается идти.       Егору хватает десятка секунд, чтобы выпасть из дремы, обхватить Эда со спины и поцеловать его куда-то мимо скулы, мазнув по щеке и контуру лица.       У них с выбором, где они остановятся сегодня, все не так просто: то в квартире Эда, то в квартире Егора. И они обычно не заморачиваются с тем, как заправлена постель, ровно, аккуратно — и спасибо.       Честно говоря, Егор смутно помнит, как оказывается в спальне, потому что еще несколько минут после ухода Эда в душ провел на диване, лениво перекидывая в голове мысли, которых, к его удивлению, слишком мало. Но то, что простынь холодит из-за отсутствия обогревателя в спальне, он отлично чувствует и кутается в такое же прохладное одеяло, надеясь, что это как-то поможет.       Ему кажется, что десять минут, проведенные Эдом в ванной комнате, скорее час, чем десять минут. Сонным лежать в одеялах и ждать его тяжело, несмотря на то, что он листает ленту в инстаграме. На самом деле, он к чужим сторис равнодушен, потому что большинство из них — еда, фотографии из известных мест или из зеркал, реклама или рассказы про то, как кого-то обсчитали или признали за вора в торговом центре. Есть, конечно, аккаунты, за которыми ему хочется следить, но их минимальное количество, и они редко что-либо постят — это закон подлости.       Но все же просмотр историй расслабляет, отключает от своих дел, и Егору это сейчас не совсем выгодно — уснет, не дождется Эда — а так хочется, — и потом утром охренеет от своего неумения удержать себя в руках — не ему о таком думать, но голова по утрам забита всем, чем только можно.       Когда вода в душе прекращает литься, Егор воодушевляется. Получается, не уснул и стоически дождался излюбленных за последние недели объятий. Всегда приятно засыпать, когда кто-то обнимает со спины или наоборот, сам кого-то обнимаешь со спины. Ощущение правильной близости всегда затягивает в пучину чувств, и можно еще час думать о том, как же они так сложились, точно пазл.       Вопреки стереотипам, Егор любит быть маленькой ложкой и всегда рад, когда у Эда появляется настроение побыть большой. Они вообще вне стереотипов, сами по себе, отдельно от всех этих средневековых устоев и якобы правил хорошей жизни. Вообще, хорошая жизнь — та жизнь, где человек чувствует себя самим собой, получает удовольствие и занимается именно тем, чем хочет. Все остальное — то еще фуфло, от которого нужно по возможности быстрее убегать. — Булк, ты спишь? — стоя на пороге в комнату, полушепотом спрашивает Эд. — Ты шо, вырубился? — Я? — с удивлением отвечает Егор, у которого как будто сна не было ни в одном глазу. — Я не сплю, тебя жду, пока ты там намоешься, напаришься.       Эд тихо смеется, подходя в темноте к постели, и почти бесшумно опускает на прикроватную тумбочку оба мобильника — один с заведенными будильниками, другой, второй Егоров, уже покоцанный о ключи в кармане, — без, что логично. Он не из тех, кто полезет человеку, даже близкому, в мобильник, пусть и во второй, который всегда есть на случай поломки первого и для всяких нужных лично Егору, а не Криду, плюшек. Одно дело играть в игры на телефоне Егора, пока он сидит рядом, опираясь на его плечо подбородком, другое — влезть в мобильник, найти часы и завести будильники. Да, это не по соцсетям пробежаться, чтобы проверить переписки, которых во втором мобильнике явно минимальное количество, но тоже так себе поступок, за который явно нельзя по головке погладить. — Меня десять минут не было, а ты говоришь, шо я там намывался, напаривался. Как этот, блять, домовенок Кузя, которого Наташа в раковине мыла. Сечешь? — Эд, который вернулся в одних трусах, сразу заваливается рядом с Егором, подползает ближе, вздрагивая от контраста горячей воды и прохладной постели, хоть и нагретой Егором, и жмется своим еще влажным лбом к его лбу. — А еще он в печке хотел жить. — Как же не сечь, Эд, я че, по-твоему, жил в изоляции? — он, не открывая глаз, шарит рукой по постели между ними и лезет в телефон. — Ты на сколько будильник поставил? — На семь, — устраиваясь удобнее, Эд хитро улыбается — это его постоянный план — все проспать.       Егор приподнимается на локте, тянет к себе свой второй телефон, заводит будильники и на нем, оставляет оба своих на тумбе, с мобильником Эда, и с облегченным выдохом опускается на кровать. Он сразу подбирается к Эду поближе, накидывает одеяло выше и замирает, чувствуя еще горячие ладони на своей пояснице и утыкаясь носом Эду между ключиц. Это, конечно, не маленькая и большая ложка, но тоже приятно, это факт.       Егор, ощущая выровненное дыхание Эда у себя в волосах, понимает, что они не ошиблись сегодня и сделали тот самый правильный выбор, который ведет к долгому совместному пути, а не к обрыву-разрыву.