Мир, где только ты и я

      Территория дома не такая большая, как обычно показывается во многих новогодних фильмах, но им хватает, потому что завалы снега все компенсируют. Очищена только дорога от калитки к дому, и этого практически достаточно. Они все равно не планируют шумных уличных застолий, пожарят шашлык — на морозе в сугробах это будет выглядеть отчасти нелепо, — и салют запустят, это же не город, где каждый пятый сосед выходит со своим во двор, и можно бесплатно любоваться похожей красотой.       На всякий случай, Егор все-таки уточняет, есть ли где-то в доме лопата, если им вдруг понадобится разгребать выход на улицу или дорожку к калитке.       Автомобиль остается за воротами, и можно подумать, что теперь они на время отделены ото всей жизни и посвящены только друг другу. Одно неудобство — нет поблизости гаражей. Это было предсказуемо. Кто будет строить гаражный комплекс посреди леса для десятка домов, практически равно отдаленных друг от друга, если приезжают сюда или на майские праздники, или для недельного отдыха летом, или для встречи Нового года. Странно, что дома не разграбили мародеры, которые могут просто-напросто выбить окна и вынести все, что не прикручено и не прибито. Возможно, что та охранная будка у подъезда к территории не пустует. — Это прям хоромы, — комментирует Эд, поднимаясь на второй этаж по крутой лестнице, и бегло осматривает бессмысленные картины на стенах, купленные будто у уличных художников где-то в горах. — Я всегда хотел двухэтажный дом.. или квартиру, на крайняк. Знаешь, очень удобно разделять работу, оставляя ее на первом этаже, и отдых в спальне. Можно столько всего наделать, даже собственную небольшую студию. — И тогда ты из дома не вылезешь. Курьеры, когда ты ничего не закажешь, начнут тебе названивать, чтобы спросить, живой ли ты, — первое впечатление было не таким сильным, как второе, потому что арендодатель дома что-то объяснял, показывал и уточнял у них.       К дому сразу ни Егор, ни Эд не присмотрелись, хотелось побыстрее закончить с документами о сдаче и точными датами выезда, которые они называли арендодателю, еще будучи дома. Только через час после отъезда арендодателя и внесения сумок в дом они решили выдохнуть — это все же отпуск, а не спортивное соревнование, кто больше поднимет и занесет сумок. Им удается оставить все мысли и дела на первом этаже, и они вваливаются в спальню с небольшим балконом — оба мысленно подмечают, что очень удобно курить по утрам.       Очень удачно получилось, раз арендодатель их не узнал, — может, узнал, но не стал дергать их, не стремясь к тому, чтобы получить пару подписей. Будет очень неудобно, если каким-то волшебным — некоторые люди не умеют держать язык за зубами, когда дело касается не самих себя, и это факт — образом все узнают, куда и какой компанией они поехали. Вероятнее всего, они зря подозревают человека в подобных поступках, потому что оба не настолько звезды, чтобы их узнавало старшее поколение. Это ж вам не Басков домик решил снять.       Пока еще кровать не заправлена и постельное белье лежит ровной стопкой на широкой тумбе, они синхронно валятся на чистый, практически белый матрас, не снимая ни джинс, ни толстовок, и замирают минут на пять. После дороги и разбора сумок хочется помолчать и выдохнуть, наконец-то давая себе понять, что начался двенадцатидневный отпуск. Можно было брать разом две недели, но у Егора в следующем году тур, и к нему нужно готовиться, подогревая аудиторию треками — никак иначе, потому что на концерты люди ходят из-за музыки, а не сплетен — и встречами со знаменитостями. — Я не думал, шо мы с тобой будем так Новый год отмечать, — Эд с закрытыми глазами находит его руку, сплетает между собой их пальцы и улыбается уголками губ.       Егору почему-то нечего ответить, да и, кажется, не хочется. Он только крепче сжимает чужую ладонь в своей, намекая, что все услышал, и, повернув голову в сторону Эда, осматривает его профиль и заметные татуировки, выученные, по ощущениям, наизусть.       Это спокойствие отдает такой правильностью и приятностью, что Егор практически готов провести их долгожданный отпуск именно таким образом — в объятиях и тишине.

***

      Блаженством не назвать то, что они просыпаются в половину двенадцатого. У них обоих едва ли получается разлепить глаза после тринадцати часов сна. Это такая роскошь, что их организмы реагируют слишком предсказуемо, только не кричат «Пошли нахуй со своими режимами, вот вам ломоту в теле, головную боль и сонливость на весь день!», как злые волшебники, но легче от этого не становится.       Егор, в отличие от Эда, находит силы дойти до балкона и покурить, стоя в расстегнутых джинсах и толстовке, предусмотрительно наброшенной на голову. За курткой идти долго, прямо до входа в дом, до вешалки в коридоре, а Егор на такие жертвы не готов. Там кошмарно непривычная лестница, и, не разойдясь после долгого сна, можно опробовать ступени или пол первого этажа головой. Такого опыта не хочется.       Эд, оставшийся в спальне, где-то под слоем толстого тяжелого одеяла, только переворачивается с одного бока на другой, высовывается из своего теплого мира и бросает взгляд на настенные часы. Даже это дается нелегко — свет бьет в глаза, часы давяще тикают, а Егор гремит чем-то на балконе, матерится и через несколько минут возвращается в спальню, прыгая на ходу от холода. Это не в окно покурить, это балкон без стекол и москитных сеток, где холодно так же, как на улице, снега только нет. — Шо ты там шумишь? Я думал, дом рушится, — из-под одеяла смеется Эд, жмурясь после своей секундной вылазки на белый свет.       У Егора всплывает в памяти поговорка «Смеется тот, кто смеется последним», и он, резво сбросив обратно на кресло толстовку и джинсы, валится на кровать. Эд еще не понимает ничего и сам приподнимает одеяло, приглашая к себе «в домик». Складывается очень удобно, безусловно. Егор, строя из себя самого предсказуемого и не замышляющего ничего человека, подлезает Эду под бок, жмется уже согревшимся носом к его плечу и с осторожностью пробегается подушечками пальцев по его талии. — Ах ты блять, шо ты делаешь, приперся холодный, твою мать! — Эд его еще не кроет хуями, и это только от сонливости, так бы Егор сидел с панамкой, полной хуев. — Спокойствие, только спокойствие, — напоминает Егор и, убирая от его тела наверняка неприятно холодные ладони, сует их себе между бедер, чтобы согреть. — Щас буду теплым, — сонливость у обоих снимает как рукой, только спина ныть не перестает и голова не прекращает болеть. — А шо ж ты заперся сюда холодный? — по тому, что Эд делает, не кажется, что он совсем против происходящего.       Скорее даже наоборот, потому что он разворачивается, подползает ближе и жмется своим лбом ко лбу Егора, опустив ладонь ему на холодную румяную щеку. От Егора пахнет сигаретами, причем их общими, и Эд тоже хочет добраться до балкона в ближайшее время, но получается только жаться ближе к Егору и игнорировать холод его ладоней и пяток — выпираться на мороз без обуви оказалось не лучшей идеей, это уж точно. Эд, несмотря на Егоровы попытки заморозить все вокруг, целует его в щеку и трет большим пальцем начинающую отрастать щетину.       Егору точно пойдет с несильной растительностью на лице. Эд не хочет думать о том, что они оба будут ходить с раздражением, — и не только на лицах, к слову. Выбор стоит сложный: или эстетическое наслаждение, но с зудом на бедрах, шее и заднице, или обыденность, которая ничем никогда не вредила. Хреново будет скатиться в обломовщину. — А куда мне еще было идти холодным? — Ты ко мне можешь приходить хоть теплый, хоть холодный, но я буду кусать тебя за нос, если буш меня трогать своими холодными лапищами. — Ну за нос не больно, я согласен.       Эд смеется, не соглашаясь и не отказываясь, пока Егор натягивает одеяло себе на голову, окончательно вспушивая кудряшки. Как все-таки удобно, когда одеяло может быть и палаткой — хоть ты в него замотайся, хоть вдоль тела протяни — не кончится все равно. Легко прятаться от света, который через светлые шторы и бесполезную тюль все же проникает в комнату и дразнится, прыгая солнечными зайчиками по стенам и лицу. В очередной раз — а они сюда вообще-то только приехали — накрывает ощущением правильности. Никак иначе и сложиться не могло, только вдвоем под одеялом в ожидании Нового года и глинтвейна, который еще по пакетикам, коробочкам и бутылкам, как удивительно легкий — присутствие инструкции и Интернета под рукой помогает разобраться во всем, что остается непонятым и не складным — пазл.       Когда Эд уже потягивает этот горячий «пазл», сидя в трусах и футболке на высоком барном стуле, Егор только выходит из душа, вытирая кудрящиеся пряди полотенцем и чересчур громко шаркая тапочками по полу. Это, как считает Эд, оценивающий его любопытным взглядом, одно из лучших проявлений отпуска — Егор никуда не торопится, не выпрыгивает в брюки на ходу — у него действительно сумасшедшие утра, только не в том смысле, в котором он об этом поет в «Холостяке», — и не учится одновременно сушить волосы, пить кофе и курить в ванной комнате без зазрения совести. — Ты чего? — Егор замирает посреди кухни, соединенной со столовой, с поднятыми к голове руками и придерживает полотенце, лежащее на макушке как парик.       Эд качает головой, не переставая смотреть на него, и ставит на столешницу бокал с удобной массивной ручкой — хорошо, что они и посуду для таких случаев взяли, чтобы уж по красоте праздновать, хотя в кружках с машинками или котами и нет ничего страшного. — У тебя все хорошо? — от любопытства прищурив один глаз, Егор опускает руки на грудь и с заинтересованным видом ждет. — Не, просто... В смысле, да, ну ты понял, — Эд путается в собственных словах и мыслях, опускает взгляд в бокал, смеясь, и умилительно морщит нос. — Глинтвейн, кстати, во, — свободной рукой он показывает большой палец вверх и незаметно — по крайней мере, он сам себе кажется неимоверно скрытным сыщиком — следит взглядом за подходящим ближе Егором.       Ничего не говоря и никак не обозначив свой поступок, Егор обхватывает его пояс со спины, прижимается щекой между его лопаток и мажет губами по плечу. Именно в отпуске их отношения ощущаются чем-то большим и важным — работа приносит усталость, которая перекрывает все иные эмоции в нередких случаях.       Отнимая ступни от железного нижнего поручня стула и мягко отталкиваясь от столешницы ладонями, Эд разворачивается и принимает Егора в объятия, выдыхая ему на ухо. — Что будет дальше, в голове рисую... — Егор сыпется первым, схоже с Эдом морщит нос и опускает ему на колени ладони. — Не тащи сюда работу, а то я тебя сожру, — напоминает Эд, в ответ накрывает его ладони своими и подмигивает, играя бровями. — Это не работа, это мой трек! — Да хоть шо, хоспади, — он сейчас больше похож на южанина, может быть, на воронежца, со своим характерным то ли «гэканьем», то ли «хэканьем», не разобрать. — Поди лучше сюда, Булк, — подходить никуда не нужно, фигура речи, но Егор все понимает, подается вперед и целует его для начала в нос, намереваясь продолжать его дразнить, — то, что было с холодными руками, уже не актуально, да и Егор не в Антарктиду ездил ради душа.       Эд несколько секунд ждет, прикрыв глаза подрагивающими ресницами, и, встретившись с медлительностью Егора и подавшись слегка назад, непонимающе приподнимает бровь. У Егора в глазах прыгают самые настоящие черти, и Эд этот взгляд с легкостью узнает — так Егор смотрит только на него. — Ты шо, блять? — так может только Эд, который понимает, что Егор за атмосферой никогда не бегает и принимает самые разные шуточки-приколы в любой момент. — Целуй давай, — это уже игра кто кого переспорит, а не утро двух людей в отпуске. — А то что? — Егора не хватает, он едва ли не сразу начинает смеяться, прижавшись своим лбом к чужому.       Эду легче перехватить инициативу, чем передразниваться и хихикать, потому что Егора поцеловать ужасно хочется прямо сейчас. У него с приездом сюда образовывается нехватка нежностей, потому что время течет медленнее, да и думать практически не о чем. Они оба в отпуске, имеют право на сон до двенадцати и поцелуи до опухших губ. — Знаешь, что хочу? — Егор останавливает его в миллиметре от своих губ, блестит глазами и оглаживает его пальцы.       Эд в вопросе приподнимает бровь, ожидая наконец-то хоть какого-то объяснения, — именно сейчас его волнует именно то, почему они не целуются, не то что раньше. — Хочу, чтоб ты во мне был уверен, — его плавит от самого же себя, если такое вообще возможно. — Дальше не продолжай! — смеются уже оба, Эд запрокидывает голову, не сдерживая себя от счастливой улыбки, и, вывернувшись, влезает пальцами под Егорово полотенце на голове, чтобы достать до влажных, наверняка вкусно пахнущих волос. — А то знаю я, шо там дальше идет, хороший мой. — Не продолжаю, — Егор кивает, подставляясь под его пальцы, и прикрывает глаза, как это обычно делают коты, которых гладят по головам. — Завтракать хочешь? — и правда ведь не продолжает, потому что Эд его попросил, пускай и в относительно шуточной форме; они друг друга слышат и слушают. — Я шашлык так сразу, конечно, обещать не могу, но если тебе нравится идея с яичницей и кофе, то мы точно позавтракаем. — Мне нравится сама идея спокойного завтрака, особенно, когда мы в телефоны не тыкаемся носами по-кошачьи, — Эд сбрасывает полотенце с его головы на плечи, вплетается пальцами в мокрые отросшие пряди, осторожно оттягивает их вверх, массирует у корней и укладывает на правую сторону, приглаживая ладонями для большей устойчивости импровизированной, но такой уютной прически. — Если так, то я согласен на все, шо хош. — Вот честно, я в душе не ебу, где мой телефон, и так насрать, — оставаясь на месте и податливо поворачивая голову вслед за касаниями, Егор мажет языком по губам и шумно сглатывает. — С тобой пиздецки хорошо вот так вот посреди леса. Никто мозги не ебет, никуда не нужно, никаких камер.. Оно вроде и хорошо, когда тебя узнают, но и херни сваливается сверху много, — его посещает мысль, что когда-то он все же забьет на чужие мнения и желания и поцелует Эда прямо на улице, не опасаясь ни статей в желтушных газетах, ни фотографий, ни падения популярности из-за несходства с ожиданиями. — У меня тут девиз: «Спи, целуйся и ешь». — Приоритеты правильно расставил, — Эд чмокает его в нос, стирает со лба капли воды с волос и подталкивает в плечо, намекая на то, что хочется встать со стула и помочь ему с завтраком.       Все-таки они в отпуск приехали время вместе проводить, и Эд будет брать от этого все, что только может. Разве что его готовности не хватает на совместный душ, но, кажется, они это быстро здесь исправят — здесь, в месте, где на других не придется отвлекаться и можно посвящать время только друг другу, грех не воспользоваться шансом. — Так, и шо ты решил? Шо мы буим делать? — речь, конечно, про завтрак.       Пока Егор окидывает взглядом столешницу и вспоминает, что именно они привезли с собой сюда, Эд щелкает включателем электрочайника и убирает с индукционной плиты кастрюлю с оставшимся, еще теплым глинтвейном. — У меня есть план, — Егор осматривает наполненность холодильника, большим и указательным пальцами трет собственный подбородок, постепенно зарастающий уместной к лицу щетиной, и сам себе по инерции кивает. — Не зря же мы столько еды привезли, да и новогодних приколов, а-ля «Не ешь, это на Новый год!», не будет. — Я тебе нужен?       Подвисая и оставляя дверцу холодильника открытой, Егор поворачивает к нему голову и с улыбкой приподнимает бровь: — В каком смысле? — В таком, нужно ли тебе помочь с завтраком? Или я могу заваливаться в постель и ждать тебя с завтраком? — в Эде по утрам просыпается ленивец, который при любой возможности готов вернуться в постель.       Это не потому что он не хочет проводить с Егором еще больше отпускного времени, это потому что Эд — такой человек, которому бы поспать даже тогда, когда он выспался и об этом заявил. У него, как он в последнее время часто говорит, хроническая усталость. Работа есть работой, какой бы она ни была, и от нее людям свойственно уставать — а чем Эд не человек? — Ты мне нужен, — Егор кивает, несколько секунд медлит, как будто бы на что-то ответственное решаясь, и, продолжая смотреть на Эда с непередаваемой теплотой и нежностью, продолжает: — И щас с завтраком, и просто. — Я понял, — у Эда на лице расцветает довольная улыбка, словно ничего лучше он и не мог сегодня услышать, словно рад Егоровым словам больше, чем поступкам.       По ощущениям, Егор берет всем: и поступками, и словами. У него нет распространенной особенности обещать, но не делать. И при этом его слова редко отличаются от дальнейших поступков. Егор с Эдом говорит, спрашивает его эмоции и ощущения на тот или иной поступок, чтобы не перегнуть, чтобы не задеть, и Эда от такого обычно плавит. И то, что они достаточное время вместе, чтобы привыкнуть к открытости и прямолинейности, совершенно неважно. Эду все же нужно еще время для того, чтобы свыкнуться с такими отношениями и не искать никакого подвоха. В Егоре подвохов просто нет.       Еще ни об одном своем решении, имеющем отношение к Егору, и слове, произнесенном по решению какого-либо серьезного вопросы, Эд не пожалел. И это, по его мнению, дорогого стоит. Егор вряд ли похож на тех идеальных парней из сериалов, у которых дома, автомобили, яхты и миллионы в сейфах. Во-первых, обычно у таких героев находится любовница или скелет в шкафу, а у Эда с Егором такого точно не случится. Во-вторых, это все слишком пафосно, громко и широко, Эду подобное не нравится — не хочется потом все долгожданное интервью потратить на рассказы про Егора и их отношения, а не про свою музыку. В-третьих, никакие яхты не смогут заменить, даже если очень хорошо постараются, честные разговоры и совместное решение любых важных вопросов — речь и про цвет покрывала на диван в гостиную, и про их отношения.       С Егором спокойно, уютно и правильно настолько, что Эд согласен не выходить в сеть еще как минимум неделю, чтобы уж ни на что не отвлекаться. Новогодних фильмов, заранее скачанных на ноутбуки, хватит. Да и от мировых новостей хочется абстрагироваться хотя бы на какое-то время. Отдых от бесконечного множества информации, поступающей самыми различными способами, еще никто не отменял.

***

      Эд с хитрым выражением лица высовывается из-под одеяла, корябает ногтями голый торс Егора, скользя руками вверх, к ключицам, и замирает в ожидании, как будто бы ничего больше от него не зависит. Откидывая голову на специально подложенную под затылок подушку, Егор шумно сглатывает, в шуточной манере хмурится и зарывается пальцами во вспушенные волосы Эда, с аккуратностью направляя его лицо в сторону и открывая для своего взгляда боковую и немного заднюю части шеи. — Егор, — Эд зовет его, прижимаясь щекой к руке, и смотрит покорно-счастливо. — Егор, — голос уже ниже и заискивающе, и Егор прищуривает один глаз, не отводя от Эда взгляда. — Егор, давай зайдем дальше... дальше всего того, что у нас было?       И выглядит Эд настолько серьезно, что Егору не хочется прикалываться — «Молодой человек, да что у нас было, я вас первый час знаю!» — или отшучиваться из-за своей нерешительности — «Куда дальше? В подвал?». Эд обычно не заводит сам разговоров на такую откровенную тему и только в случаях крайней необходимости решается на это — пусть лучше рот будет занят не разговорами, а чем-то другим, поинтереснее и поприятнее. — Если ты го.. — А ты? — Эд его понимает с полуслова. — Я — кажется, да, а ты?       Егор смещает ладонь с макушки на щеку, гладит ласково, соединяя между собой крошечные родинки, и смотрит так, словно на все давно согласен, если сам Эд решился.       Подаваясь вперед и ладонью направляя Эда навстречу, Егор шире разводит ноги, чтобы ему было удобно между них располагаться, и большим пальцем оглаживает скулу перед поцелуем. Они целуются с растягом, медлят, прикусывая друг другу губы, трутся случайно носами, жмурятся практически синхронно и тянутся еще ближе, хотя, кажется, некуда уже. — Это да? — между поцелуями вставляет Эд, оглаживая его плечо пальцами и пытаясь глубже вдохнуть, чтобы не накрывало сильнее. — Конечно, да.       Дождавшись наконец ответа, Эд уже смелее подается вперед и, по ощущениям, перехватывает инициативу, решаясь действовать быстрее и шире, — чего ждать, если оба согласны? Егор же его совсем немного тормозит, кладя ладонь ему на грудь, и углубляет поцелуй, растягивая удовольствие. У Эда перед глазами приятные звезды, голову едва-едва кружит, и он опирается Егору на плечо рукой, нависая сверху. Подушка съезжает с деревянного изголовья, и Егор опускается за ней, не желая в порыве стукнуться и прерваться из-за этого. Эд ерзает между его колен, трется своими о постель и практически ложится сверху, пытаясь схватить еще немного поцелуев, — его магнитом тянет к Егору, и от этого не избавиться, это желание по венам течет вместе с кровью, без него уже никуда.       Животом Эд чувствует чужой член и каплю смазки, нарочно продолжает двигаться, якобы ища удобное положение, и, оглаживая плечи, грудь и торс, опускает ладонь вниз, под одеяло, начинающее сползать с поясницы и окончательно оголять, — до этого момента Эд чувствовал хотя бы его и набирался уверенности в своих действиях.       Егор выдыхает еле слышное «блять» в поцелуй, внимательно собирает брови на переносице и перехватывает руку Эда в низу живота, не давая устраивать внеплановую самодеятельность. Не то чтобы ему не хочется сейчас подчиниться Эду, настроенному на это, просто нужно растянуть этот момент, а не потрахаться и забыть то, как все случилось. — Иди сюда, — Егор хочет его вернуть, стоит только Эду развернуться через плечо, чтобы сбросить одеяло в ноги и не запутаться в нем.       В спальне тепло, возле кровати стоит обогреватель, от которого теперь, когда они оба разгорячились, валит лишний жар, и Эд бегло на него смотрит, мысленно думая, подняться и выключить ли его или оставить все, как есть. Закончить размышления ему не дает Егор, потянувший за талию обратно к себе, и Эд, столкнув на пол пяткой мешающееся одеяло, перекатывается на вторую часть постели.       Ему самому хочется передать ведение Егору, и он себе в таком желании не отказывает. Егор понимает его жест, перемещается на бок, а затем перебрасывает ногу Эду через бедра и садится сверху. Эд пробегается взглядом по его татуировкам на груди, скользит языком между губ, когда ненамеренно смотрит на покачивающийся член с блестящей — после его же губ, к слову — головкой, и съезжает ниже, головой полностью укладываясь на подушку, уже неизвестно чью. — Вот теперь и идти не нужно, — на выдохе шепчет Эд, поднимая глаза к его лицу и сталкиваясь с поблескивающим взглядом, в котором плавает одновременно безумная нежность и желание. — Никуда не нужно.       Когда Егор нависает сверху, скользнув выше по его бедрам, у Эда внутри все приятно стягивается, и получается только кусать губы, чувствуя ласковые касания подушечек пальцев на шее и губы на ключицах. Егор не оставляет следов, тысячи раз облизанными губами мечется по его груди, пальцами поднимается от лобка, избегая при этом вставший член, до сосков. — Посмотри на меня, — у Егора голос незнакомо приятно проседает, и Эд, отвлеченный до этого на его ходящую ходуном грудь, возвращает взгляд к его лицу.       Дождавшись момента, когда Эд сфокусируется, Егор мажет кончиком — его совести хватает только на это — языка по подушечкам двух пальцев, растирает слюну по всей их площади большим пальцем по очереди и с аккуратностью касается соска, наблюдая за реакцией на чужом лице. У Эда брови складываются в домик, кадык предательски дергается, и он падает в собственные ощущения.       В первые мгновения он не испытывает ничего сверхъестественного и выдыхает, но, стоит Егору повторить, он закусывает губу и мысленно сравнивает эти ощущения с теми, которые испытывает, когда точно так же трогает себя сам. Или у Егора получается лучше, или Эд просто весь ему отдается без надежды на возвращение. — Хорошо? — Егору свойственно уточнять, чтобы не перейти границ или не переборщить.       На довольное мычание в закушенную губу он кивает, опускает вторую ладонь Эду на грудь и кружит пальцами вокруг нетронутого соска, пуская мурашки по животу и выхватывая чужие вздохи в полной тишине. Эд, как оказывается, очень чувствительный, и Егор понимает это только сейчас, переступая прежнюю линию допуска по разрешению.       Когда Эд старается глубоко вдохнуть, становится слышно, как сильно его плавит, — вдох срывается, грудь вздрагивает, и он на несколько секунд жмурится, давая себе время. Егор не торопит его, съезжает вниз по бедрам и жмется губами к родинке рядом с солнечным сплетением. Стягивая губы в трубочку, он выдыхает Эду на кожу, поднимаясь выше, и окончательно расслабляется после появления на плече теплой ладони.       Эду хочется его прижать ближе возможного, несмотря на то, что от происходящего его мажет. Внутри от одной только мысли, что будет дальше, начинает приятно тянуть.       Егор утыкается носом во впадину между ключиц и прикрывает глаза, прислушиваясь. От Эда пахнет приятнее, чем в течки, и это Егора почему-то радует. Наверняка он еще и влажный становится постепенно, но Егору об этом думать не хочется, чтобы не поторопиться и не прийти к ответственному шагу раньше времени — да, десяток минут ничего не решает, но ему почему-то жизненно необходима долгая прелюдия, будто бы у Эда это будет первый секс с проникновением.       Честно говоря, Егор не задумывается сейчас ни о чем, кроме Эда, ерзающего задницей по постели и сбивающего простынь под собой в один ком. Запах проникает внутрь, ударяет в голову, и Егор облизывает вдруг пересохшие губы, выхватывая время на подумать.       Ему все время кажется, что Эд может геройствовать и принимать такие решения ради него. Это не радует, но, являясь всего лишь догадками, не пугает. В конце концов, Эд не еблан, чтобы идти ради кого-то на жертвы. Да, пусть раньше он и мог так поступить, но, Егор на это надеется, сейчас такой вариант событий искоренил из своей головы. — Егор, давай мы немного... немного продвинемся? — и, поймав его, приподнявшегося с груди, взгляд, продолжает: — Иначе я кончу сразу, как ты ко мне прикоснешься..       У Эда на лице не расцветает румянец, уши не краснеют и его смущения не выдают, и Егор, опешив, кивает и опирается на руки по разные стороны от его головы. Несколько мгновений они смотрят друг другу в глаза, и образовавшегося напряжения первым не выдерживает Егор, наклоняется ближе к лицу Эда и целует, щекоча ему лоб своей упавшей челкой. Эд не пытается себя сдерживать, в отличие от Егора, скользит, надавливая до белых полос, пальцами по его спине, опускается до ягодиц и гладит тазовую косточку, ввернув руку между ними.       Подушка съезжает, и Егор в последний момент ее ловит, продолжая держаться над Эдом на одной руке. — Хочешь, может, перевернуться? — это не порно, в котором партнеры друг друга резко переворачивают, хотя в метках стоит первый раз, дергают и шлепают до ярко-красных отпечатков ладони.       Егор хочет, чтобы все прошло комфортно и приятно для них обоих, чтобы никаких внезапных эмоциональных всплесков, чтобы ни капли давления. — На живот?       Почему-то Егор не передразнивает его чем-то, наподобие «Нет, блин, на бок» или «Можешь на спину перевернуться, у тебя ж их две», и только кивает, встряхивая при этом кудрями, свалившимися на лоб в процессе.       Не задавая лишних вопросов и понимая, что на данном этапе им будет легче в такой позе, Эд, не вылезая из-под Егора и не пытаясь его сдвинуть, переворачивается и ложится на живот, подкладывая по щеку ладонь, — у Егора тут же возникают ассоциации с массажем. — Я щассс, — окончание тонет в выдохе, и Егор, оставляя Эда на постели, поднимается за рюкзаком, к счастью, лежащему возле изножья кровати.       Пока он, кусая губу, пытается подрагивающими пальцами открыть молнию на внутреннем кармане, Эд, смотря через плечо, оббегает его грудь взглядом, закусывает губу и на десяток секунд замирает, не отпуская взглядом едва покачивающийся от возбуждения член. Егор чувствует на себе взгляд, считает до трех и без лишних трудностей достает из открывшегося наконец кармана небольшой бутылек смазки и презерватив. — Ты прям.. готовился? — Эд взглядом провожает до прикроватной тумбы презерватив и сразу после опускается лбом на свою ладонь. — И ты тоже, да?       Они оба друг друга отлично понимают. Конечно, они, блять, готовились — не планировали, но предполагали и, следовательно, готовились. — Ты, если я что-то не так, говори... Или ты можешь сам, если хочешь, — вариантов тьма тьмьщая, и Егор готов перебрать их все, чтобы Эду было комфортно.       Вряд ли получится устроить грязные разговорчики, пока один утыкается лицом в свою ладонь и ждет, вдыхая распространяющиеся, постепенно сливающиеся воедино запахи. Егор пахнет не сильнее, чем в гон, и Эд боится предполагать, какой силы будет запах, когда они займутся сексом в его гон, — до этого еще далеко, потому что страшно перегнуть, переборщить, но все же.. — Я хочу, чтобы ты.       Кивая самому себе, Егор садится ему на бедра, накрывает его спину своей грудью и, уложив ладони на плечи, начинает плавно приподниматься обратно, целуя позвонки, и оглаживать Эду спину, покрывающуюся из-за чувствительности мурашками. Когда терпение начинает заканчиваться, Егор подхватывает с простыни смазку, осматривает знакомые надписи на этикетке и щелкает крышкой. Эд даже не вздрагивает, покачивает ягодицами и намекает Егору на то, чтобы он слез с бедер и позволил развести ноги.       По ощущениям, Егор волнуется больше Эда. Поднявшись с чужих бедер и коленями уперевшись в постель, Егор глазами собирает родинки на пояснице, ягодицах, капает себе на пальцы немного смазки, так сказать, на пробу, и наблюдает за тем, как Эд разводит ноги и приподнимает ягодицы, допуская к себе.       У Егора сейчас разорвется сердце то ли от волнения, то ли от желания, то ли от всего вместе. — Точно? — он для начала капает смазку на кожу, давая Эду привыкнуть или отказаться, и, собирая пальцы свободной руки в кольцо, скользит по своему члену вниз.       В ушах звенит от происходящего, и Егор надеется вывезти до конца. — Точно, — в этот раз Эд успокаивает его словами, а не непонятным мычанием или кивком.       Следующая капля смазки опускается в ложбинку, скатывается между половинок и попадает на кольцо мышц, заставляя Эда выдохнуть и вздрогнуть. Егор предполагает, что долго они оба не протянут, садится, поджимая ноги под себя, разводит пошире бедра Эда и подтягивает его ближе к себе, практически укладывая его ягодицы себе на колени. Грея на пальцах смазку, Егор облизывает снова сухие губы и дергается взглядом от головки своего члена к блестящему колечку мышц.       Огладив вход подушечкой, Егор совсем легко надавливает и проникает внутрь на половину фаланги — и он соврет, если скажет, что в эту секунду не представил, как Эд трахает сам себя пальцами или вибратором. Эд едва реагирует: выдыхает и практически незаметно покачивает ягодицами. — Давай ще, — после нескольких минут с одним пальцем шепчет Эд, надеясь, что Егор услышит.       Егору не хочется избегать его просьб, он добавляет смазки — в ней уже кровать под ними и колени Егора — на пальцы и добавляет второй, давая снова привыкнуть. Стоит только Эду начать ерзать на пальцах, Егор разводит их в стороны на манер ножниц и погружает глубже, вслушиваясь в сорвавшийся с подпухающих губ стон. Теперь Егор ждет дольше, чем в прошлый раз, на провокации не поддается и плавно его разрабатывает, то входя пальцами до упора, то размазывая смазку по колечку мышц. — Блять, як добре... — Эдовы слова пропадают в выдохе, он трется носом о свою ладонь и подается назад, насаживаясь на пальцы, плавно движущиеся внутри. — Так, Егор, — Егору очень повезло, что жизнь с Эдом наполнила его словарный запас украинскими словами, и не нужно догадываться, о чем идет речь, при наложении языков.       Еще немного — и зазвенят яйца. По крайней мере у Егора, который касается себя лишь несколько раз и уделяет все время растяжке Эда, который, покачиваясь на пальцах, трется сочащимся членом о простынь. — Третий? — Егор наклоняется ближе и выдыхает вопрос Эду в поясницу. — Ще, ще, — Эда хватает только на это и сбивчивый кивок.       Егор добавляет смазки, буквально льет ее себе на ладонь, целует поясницу Эда и входит уже тремя пальцами, продолжая контролировать ситуацию или хотя бы думать, что он ее контролирует, потому что Эд все равно подмахивает бедрами, еще не привыкнув к ощущению и кайфуя от этого еще больше, и, подсунув под себя руку, обхватывает свой член кольцом из пальцев. — Так хочется, да? — толкаясь пальцами глубже, Егор наваливается на него сверху, опорой оставляя одну руку, и прижимается к его бедру членом, оставляя разводы естественной смазки. — Блять, мне точно да... — Егор, будь ласка, я... — вместо слова с губ срывается стон, Эд разрывается от желания насадиться сильнее и потереться еще раз о простынь, что приносит больше эмоций, чем дрочка самому себе. — Я вже не можу, Егор.       От внезапной пустоты внутри Эду хочется взвыть, но времени на это не остается, потому что Егор его переворачивает обратно на спину, бережно подсовывает подушку ему под поясницу — на ней тоже теперь следы смазки, — и, прижавшись головкой ко входу, с напором целует в губы. Эд обхватывает его плечи руками, чтобы прижимать ближе, включается в поцелуй и покачивает бедрами, слыша в звуках поцелуя, как головка скользит по смазке и шлепается Егору о живот. — Я зараз тебя... — договорить он не успевает, прерывается на стон и оставляет следы пальцев на плечах Егора, слишком крепко надавливая на кожу. — Эд, подожди, — Егор вслепую находит на тумбе презерватив, отрывается от разгоряченного, возбужденного и на все согласного Эда, шелестит упаковкой, которая практически мгновенно падает с шорохом на пол, и раскатывает по члену латекс.       Голова у Егора остается на месте, и это не может не радовать — да, сейчас возбужденному Эду кажется, что Егор просто издевается, но, когда он получит желанную разрядку, то поймет, что это было крайне необходимо. — Будь ласка, будь ласка, Егор.       Егор уже не различает, столько много смазки он вылил или это Эд течет, ощущая себя на пике возбуждения и готовясь сорваться в наслаждение каждое мгновение.       Опираясь одной рукой возле головы Эда, Егор направляет член, добавляя смазки поверх той, что была на презервативе, и вводит одну лишь головку, слыша, как Эд ахает сквозь попытки быть тише, и боковым зрением замечая, как у него поджимаются пальцы на ногах. — Давай, ну!.. — Эд запрокидывает голову, обхватывает свой член ладонью и скользит по нему несколько раз вверх-вниз перед тем, как пережать у основания, — кончить до проникновения не хочется, а он к этому, по ощущениям, стремится.       Егор, подавшись бедрами вперед, плавно скользит внутрь из-за смазки и сам стонет в голос, чувствуя напряженную руку в своих взмокших волосах и бедра на поясе. Как только Эд скуляще стонет и прогибается в пояснице, Егор бросается целовать его шею, вылизывая татуировки, и постепенно наращивает темп, при этом не упуская возможности подразнить его, замедлившись.       Эд жмурится до звезд перед глазами, ускоряет ладонь, обхватывающую член, и сам принимается подмахивать, ища нужный ритм, чтобы под него подстроиться. Когда Егор замедляется, Эд подсознательно чувствует, что он тоже подходит к пику, и грубо тянет его за волосы к себе, чтобы поцеловать. Сбиваясь с ритма и путаясь в попытках его наладить, Егор целует его, размазывая слюну по их подбородкам, и позволяет Эду взбивать собственные волосы. Ему это сейчас необходимо.       Первым срывается с пика Эд, стонет громче обычного, отрываясь от его губ, стискивает пальцы в волосах и сжимается внутри, легко доводя до оргазма этим Егора, который издает какой-то полурык-полухрип, толкается еще несколько раз после своего оргазма и только тогда выходит с хлюпом смазки, предупреждая узел.       Говорить не хочется ни о чем, Егор сбрасывает презерватив на пол — вот будет смешно, если кто-то на нем подскользнется — и, завалившись на чистую половину кровати, тянет разморенного и довольного Эда к себе. Он его сам целует, не надеясь на то, что Эд включится в ближайшую минуту, — не то что бы Егор настолько уверен в себе, да и это был не самый лучший секс, просто у Эда на лице во время оргазма пронеслась такая палитра эмоций, что ему необходимо восстановиться.       Эд на автомате перебирает его влажные волосы, лениво отвечая на поцелуй и слыша, как их общий запах утихает. У него в мыслях еще слившиеся в один стоны, вдохи, выдохи и шлепки тела о тело, и это почему-то бесконечно успокаивает Эда вместе с постепенно восстанавливающимся дыханием Егора.