Рай на земле

Cause heaven is a place I know I tell myself I shouldn't go A place where we could live together Playing with fire, but certain we live forever

Как и в школе, в колледже для Леви и Эрвина всё иначе. Забавно, потому что на каждом этапе их жизни динамика между ними — и миром вокруг — постоянно меняется, но, несмотря на всё, они проходят через это вместе. На этот раз в колледже социальная жизнь Леви расцветает. В первые недели занятий он заводит друзей — двух первокурсников из другого штата: Изабель Магнолию, которая ходит с ним на многие пары, и её лучшего друга, Фарлана Чёрча. Леви не скажет, что они ближе ему, чем Эрвин, но Изабель и Фарлан его понимают, и для них быстро находится место в его сердце, таком закрытом и настороженном. В первый год Фарлан и Изабель таскают Леви по вечеринкам, и тот, как хороший друг, берёт с собой Эрвина. Леви знает, что Эрвин уходит домой с парой симпатичных блондинок на этих тусовках, но он и сам после пары бокалов оказывался в постели с одним-двумя симпатичными парнями. Но, конечно, дальше этого не заходит. Первый курс проходит, наступает лето, затем начинается второй, и Леви пытается убедить себя, что не может удержать отношения дольше одной ночи, потому что сосредоточен на учёбе. Только вот это ложь. Он хорошо учится, но не учёба мешает ему привязаться к кому-то. А Эрвин. Всегда Эрвин. Это дурацкая искорка надежды, которая вспыхивает, когда Леви ловит его украдкой брошенный взгляд. Когда Эрвин делает мелочи — держит наготове обезболивающее после бурной ночи или предлагает помочь с подготовкой к экзаменам. Это правда глупо, — они знакомы уже десять лет, если что-то между ними и должно было случиться, оно бы уже давно случилось. Но Леви не может ничего с собой поделать. К третьему курсу Леви и Эрвин снимают крохотный домик недалеко от кампуса, и Леви, как бы ни отрицал это, безнадёжно влюблён в своего соседа и лучшего друга. А потом Эрвин его целует. Леви постоянно прокручивает события той ночи в голове снова и снова. Канун Нового года, третий курс. Леви и Эрвин уезжают домой на Рождество, но вместо того, чтобы провести все зимние каникулы с семьями, возвращаются в свой домик, чтобы встретить Новый год и следующие дни в тишине и покое. Но когда тебе двадцать один и это канун Нового года, тишины и покоя не бывает. Естественно, Фарлан и Изабель затаскивают Леви и Эрвина на какую-то дикую домашнюю вечеринку 31 декабря, и, хотя это не совсем для них, они соглашаются пойти. В конце концов, это хоть какое-то занятие. Но, опять же, это не для них — Леви не против выпить с парой близких друзей, но эта тусовка слишком шумная. Идти через дом — как шагать по минному полю. Даже к их приходу около девяти вечера повсюду уже валяются стаканы и пустые бутылки. Леви узнаёт пару лиц из колледжа, но большинство — незнакомцы. Это, мягко говоря, заставляет его чувствовать себя не в своей тарелке. Спустя час на вечеринке Леви замечает Эрвина — тот стоит в другом конце комнаты, прислонившись к стене, потягивает пиво и выглядит искренне незаинтересованным во всём, что творится вокруг. Леви решает, что сейчас лучшее время, чтобы свалить. — Хей, может пойдём? — голос Леви низкий, как обычно, но, к счастью, пробивается сквозь гремящую музыку и привлекает внимание Эрвина. Тот смотрит на него сверху вниз с лёгким удивлением. — Пойдём? — Тут что, эхо? — подначивает он, его губы растягиваются в лёгкой ухмылке. — Не знаю, просто мне тут не нравится, ещё и тебе… скучно. Эрвин хмыкает. — Так заметно? — Ещё бы, — отрезает Леви. — Давай, допивай, и сваливаем. Эрвин бросает взгляд на пиво, затем подносит стакан к губам, осушая его, и следует за Леви через гудящую толпу вечеринки. — Не хочешь попрощаться с Фарланом и Изабель? Леви пожимает плечами. — Без понятия, где они. Я, думаю, они не расстроятся, если не увидят нас, — бросает он через плечо. До дома недалеко, так что вместо того, чтобы ждать убер, они решают идти пешком. Леви, слегка пьяный, покачивается, пару раз нарочно задевая бедром Эрвина. Он становится такой расслабленный, когда пьёт. Рассеянный. Флиртующий. — Ты реально так надрался? — дразнит Эрвин. Леви фыркает. Честно говоря, он выпил больше, чем планировал, и ему очень хорошо, но он отвечает: — Неа, просто хочу тебя побесить. — Он разворачивается и идёт спиной вперёд, глядя на Эрвина с хитрой ухмылкой. — Получается? — Ага, похоже, пора искать нового соседа, — парирует Эрвин, но его ухмылка выдаёт ложь. Он не умеет врать, тем более пьяный. Леви подыгрывает, театрально ахая: — Не посмеешь. Эрвин стоит на своём: — Ещё как посмею. И тут Леви осеняет. — Если добегу до дома первым, то он будет только мой, — заявляет он, и видит, как в глазах Эрвина вспыхивает искра. Без лишних слов они срываются с места и мчатся к дому. Через десять минут они, задыхаясь, взлетают по ступенькам к крыльцу. Леви касается двери первым, но, решив проявить милосердие, впускает Эрвина в свой дом. Через десять минут они уже валяются на диване, потягивая водку с содовой (ну а что ещё пьют студенты?) и смотрят «New Year’s Rockin’ Eve». В такие моменты Леви хочется наконец-то признаться. Когда они сидят тихо на диване — колено Леви задевает бедро Эрвина, когда он поджимает ноги, Эрвин мягко улыбается, когда тот бормочет извинения, — это кажется таким… правильным. Будто они созданы, чтобы быть рядом. Быть партнёрами. Быть вместе. И в такие моменты Леви хочет всё ему сказать, но не может. Не может, потому что боится потерять все эти моменты. Потерять одного из немногих, кто ему дорог в этом мире. Поэтому он молчит. Каким бы идеальным ни казался этот момент, ему нужно молчать. За пару минут до полуночи Эрвин встаёт с дивана и быстро идёт на кухню, будто вспомнив что-то важное. Леви провожает его взглядом, и только когда Эрвин начинает рыться в холодильнике, он спрашивает: — Сейчас начнётся самое интересное! Перекус что, подождать не может? Эрвин смеётся из другого конца комнаты. — Нет, я… — он выпрямляется, держа бутылку шампанского так, чтобы Леви увидел. — Забыл, что у нас есть это! Логично же выпить его в полночь, нет? Леви фыркает, встаёт с дивана и, слегка пошатываясь, идёт к Эрвину. Чёрт, насколько же пьяный он был. Но, оказавшись достаточно близко, чтобы заглянуть Эрвину в глаза, он видит, что тот тоже изрядно навеселе. Это заметно по стеклянному, счастливому взгляду, которым Эрвин смотрит на него, протягивая бутылку шампанского. Они откупоривают шампанское за пару минут до полуночи, и Леви еле сдерживается, чтобы не отчитать Эрвина, когда тот проливает немного на столешницу и пол, пока пена лезет через край бутылки. Леви суёт ему кофейную кружку, чтобы хоть куда-то лить шампанское, — нормальных бокалов у них, конечно, нет, — и вскоре они хихикают, как дети, потягивая шампанское из кружек, как типичные нищие студенты, и слушая обратный отсчёт по телевизору. К полуночи Леви стоит, прислонившись к кухонной стойке, потягивает шампанское из кружки и изо всех сил старается не пялиться на лёгкую улыбку, что играет на губах Эрвина, на то, как он слегка покачивается, но ловит равновесие, и как его глаза загораются, когда часы наконец бьют полночь. Леви пытается не пялиться, но не может, и, к счастью, Эрвин либо слишком пьян, чтобы заметить, либо ему правда плевать. — С Новым годом! — восклицает Эрвин, протягивая свою кружку, чтобы чокнуться с Леви, который в ответ фыркает, но всё же подыгрывает. — Надо было остаться на той тусовке, — бормочет он. — Некого поцеловать даже. И тут это происходит. Так быстро, так мягко, нежно, мило и невинно, что Леви нужно время, чтобы его мозг осознал, что только что случилось. В один момент они стоят на кухне, Леви прислонился к стойке, Эрвин перед ним, желает ему счастливого Нового года, а в следующий — Эрвин наклоняется, упираясь одной рукой в столешницу, и быстро целует его в губы. Прямо перед его губами он останавливается на долю секунды, смотрит, будто обдумывая, что собирается сделать. Время ускоряется, когда их губы соприкасаются, и почти замирает сразу после. Простой, закрытый, невинный поцелуй, но у Леви уже кружится голова, приоткрывается рот и широко распахиваются глаза — ошеломлённые, удивлённые, растерянные. Время замедляется. Леви пытается сообразить, как правильно реагировать, потому что он ни за что в жизни не ожидал оказаться в такой ситуации. Что делать? Наконец сдаться? Выложить всё и рассказать Эрвину о своих чувствах, ведь если он его поцеловал, значит, чувства взаимны, да? Но они пьяные, и это осознание заставляет Леви отступить, потому что последнее, чего он хочет, — спугнуть Эрвина. Может, это был просто игривый, невинный поцелуй. Даже Изабель целовала его в губы по-дружески после пьяной ночи, хоть Леви и ворчал. Да и Фарлан пару раз чмокал его в щёку. Друзья целуют друзей. Бывает. И сейчас это тоже самое. Верно? Леви не признаётся. Он берёт паузу, чтобы собраться, и бурчит: — Вау, спасибо за поцелуй из жалости. Это в его духе. Поддразнивающе, но ворчливо. Оставляет простор для объяснений, не спрашивая прямо, что Эрвин к нему чувствует. Но он не ожидает ответа Эрвина. — Это было не из жалости. И только тогда — потому что его мысли были заняты другим, вроде того, стоит ли признаваться в чувствах, — Леви замечает, что Эрвин не сдвинулся с места после поцелуя. Тот всё ещё упирается одной рукой в столешницу, другой держит кружку с шампанским, фактически прижимая Леви к стойке. Глаза Эрвина опускаются к губам Леви, затем возвращаются к его взгляду. Леви должен бы смутиться, но он даже не может переварить это, потому что… Потому что, после секундного колебания, он наклоняется вперёд, сокращая расстояние между ними, и снова целует Эрвина. Это совсем не так, как он представлял их первый — или второй — поцелуй: поздняя ночь, пьяные, на кухне, без разговоров о том, что это вообще значит. Но он это принимает. Он принимает это, потому что всего через секунду Эрвин серьёзно отвечает ему. Он убирает руку со столешницы, мягко опускает её на лицо Леви, и хотя тот сначала удивлён контактом, в конце концов он наклоняется ближе, наслаждаясь ощущением, как большой палец Эрвина касается его скулы, его тёплая ладонь баюкает его лицо. И на долю секунды Леви глупо верит, что вот так всё и должно быть. Но поцелуй заканчивается так же быстро, как начался. Эрвин отстраняется, его глаза широко распахнуты от удивления и… Это написано у него на лице. Эрвин пьяный. Он не продумал это. Не планировал, и сейчас явно жалеет. Так что Леви пытается казаться невозмутимым, проглатывая эмоции и выдавливая шутку: — Ну, меня засосал хотя бы не какой-то фрик с вечеринки. Так что спасибо, Смит. — Он едва слышит собственный голос, и тем более не осознаёт, что говорит. Стыд заливает щёки. Леви отворачивается, прежде чем Эрвин успевает что-то сказать или сделать. Хорошо, что Леви мастер избегать конфликтов и прятать эмоции. Годы тренировок. Эрвин заговаривает о поцелуе только один раз, на следующий день, когда наконец выползает из спальни около одиннадцати, с похмелья, всё ещё потирая глаза. К тому времени Леви уже три часа как не спит, прокручивая в голове события прошлой ночи. И к моменту, когда Эрвин наконец поднимает тему, Леви убеждает себя, что это был просто невинный чмок, шуточный поцелуй между друзьями в полночь на Новый год — ничего больше. Он убеждает себя, что, будь он рядом с Фарланом или Изабель, когда часы пробили полночь, кто-то из них тоже чмокнул бы его, хотел он того или нет. Он знает, что в глубине души так думать будет проще, зарыть чувства и жить дальше, как жил последние десять лет, чем серьёзно разговаривать с Эрвином. Эрвин — его лучший друг с детства. Сосед. Единственный, кто его по-настоящему понимает. Последнее, что Леви хочет, — оттолкнуть его. Так что, когда Эрвин садится за стол и смотрит на него с виноватым, смущённым видом, Леви уже знает, что тот скажет. — Леви, насчёт прошлой ночи… — Не парься, — быстро перебивает он и ставит перед Эрвином кружку кофе — точно такую, как тот любит, — но держится на безопасном расстоянии, будто это облегчит дело. Брови Эрвина хмурятся, а губы поджимаются: — Ты уверен? — Да, — резко отрезает Леви. — Мы оба были в хлам. Эрвин выдыхает, будто с его плеч сняли груз. — Знаю, но я не должен был… То есть… — Эй, — теперь уже мягче перебивает Леви. Он садится напротив и выдавливает лёгкую улыбку. — Хорошо, что это правда был ты, а не какой-то придурок с тусовки, который чёрт знает с кем целовался до меня. И наконец Эрвин улыбается, и для Леви этого достаточно. Поцелуй — это… преграда, которую нужно пережить. К счастью, после разговора на следующее утро всё вроде возвращается в норму, и Эрвин больше не поднимает эту тему, но, если Леви честен с собой, это пожирает его изнутри. Цепляться за это очень по-детски, но он не может иначе. Не может остановить мысли о том, как нежно Эрвин обнимал его лицо, о том, как его полуприкрытые глаза смотрели на его губы перед вторым поцелуем. Он думает об этом поздними ночами, когда не может уснуть, когда нужно просто снять напряжение или когда ловит себя на том, что пялится на Эрвина через комнату, надеясь, что тот не заметит. Это так глупо. Детская влюблённость, не больше. Но поцелуй остаётся в памяти Леви дольше, чем он готов признать. По крайней мере, это не меняет их отношения. Напротив, после той ночи — после того поцелуя — они кажутся ближе, чем когда-либо. Леви твердит себе, что хотя бы попробовал на вкус, каково это — быть с Эрвином, даже если по-настоящему никогда не будет. Со временем всё возвращается в норму. Леви учится жить в таком ритме, чтобы не взорваться и не начать какой-то странный разговор. Всё нормально. Они продлевают аренду маленького домика у кампуса, и не успевает Леви оглянуться, как начинается четвёртый курс. Ему почти двадцать два, он взрослый и вроде как начинает разбираться в своей жизни… А потом всё меняется. Накануне двадцатидвухлетия Эрвина всё возвращается. Стены. Война. Разведкорпус и… Тринадцатый командир… его правая рука… Сильнейший боец человечества. Леви спит, но всё кажется слишком реальным. Сны — они… туманные. Далёкие. Мягкие и сюрреалистичные, а эти… Нет, эти — болезненные, полные скорби, крови и смерти. Сны не сравнятся с горем, тоской и душераздирающей агонией этих воспоминаний. Они полны жертв и сомнений, и годами после того, как Эрвина не стало, Леви спрашивает себя… сделал ли он правильный выбор? Эрвин. Чёрт, Эрвин. Конечно, он там. Сильный, уверенный, бесстрашный лидер. Человек, который за закрытыми дверями признавался в своих страхах, сомнениях и боли одному Леви. Который позволял Леви проводить рукой по его растрёпанным волосам, проходя мимо его стола, и говорить ему: «Хватит страдать. Ты справишься. Как и всегда». Он же пару дней спустя приходил к Леви на грани срыва и признавался: «Нет, я не справлюсь. Я совсем не знаю, что мне делать». И Леви всегда собирал его по кусочкам, делал целым, потому что так поступает правая рука, Капрал, лучший друг. Леви давал Эрвину обещания, которые знал, что не сможет сдержать, но будь он проклят, если не попробует, только чтобы увидеть эту прекрасную улыбку на его лице ещё раз. И в итоге именно Леви позволил Эрвину уйти, потому что видел его боль и не мог больше смотреть, как он страдает. Потому что Эрвин сделал бы то же для него. Так поступают лучшие друзья. Или партнёры. Леви просыпается с резким вздохом, мокрыми от слёз глазами и телом, дрожащим от шока. Он тут же тянется к лицу, чтобы нащупать шрам, которого нет, и находит… Ничего. Только воспоминания. Воспоминания. Леви снова задыхается, но теперь не от боли или страха, а… от возбуждения. Потому что он знает, что это не сон. В глубине сердца он знает, что это воспоминания, и, наконец, всё встаёт на свои места. Как они с Эрвином сблизились ещё детьми. Родственные души, так называли их родители. Как Эрвин до сих пор единственный, кто по-настоящему понимает Леви. Как Леви чувствует к Эрвину — чувства, которые он нёс не одну, а две жизни, и… Эрвин. Эрвин, который, наверное, уже проснулся. Живёт с ним под одной крышей. Живой. Леви чуть ли не выскакивает из кровати и распахивает дверь спальни. Только шагая по коридору, он задумывается, что Эрвин может не помнить, что он сейчас будет выглядеть как псих, ворвавшись на кухню и требуя знать, помнит ли тот их прошлую жизнь, но… Но в ту секунду, когда Леви видит Эрвина — Эрвина, живого, сидящего за их крохотным кухонным столом с кружкой кофе, — всё накатывает с новой силой. Последнее, что он помнит перед тем, как отключиться, — это тревога на лице Эрвина и свой шёпот: — Эрвин, я… Прости, что не убил звероподобного. Прости, что оставил тебя умирать. Прости, что не был тем, кем ты меня считал. Прости, что никогда не сказал, что… Очнувшись, Леви лежит на холодном деревянном полу, кто-то сидит рядом, придерживая его голову и тихо говоря: — …ви… Леви, слышишь меня? Ты в порядке? Когда зрение Леви наконец фокусируется, он не удивляется, когда видит Эрвина, склонившегося над ним, с паникой и беспокойством на лице. Даже если Леви ударился головой, боли пока нет, так что пытается сесть, убирая от себя руки Эрвина. — Я в норме, старик, дай дышать, чёрт… Прозвище — из другой жизни. Из далёких воспоминаний, но всё так свежо, что просачивается в реальность. Если это вообще реальность. Леви не уверен. Эрвин вдруг улыбается: — Старик, да? Даже не командир или… — Чёрт, — шипит Леви, его широко распахнутые глаза встречаются с глазами Эрвина. — Дурак, ты шутишь… Эрвин первым срывается и начинает смеяться, и это самый прекрасный звук, что Леви когда-либо слышал. Конечно, он не раз слышал смех Эрвина в прошлой жизни — всегда удивлённый, когда Леви отпускал грубую шутку или язвил в чью-то сторону, — и Леви сбился со счёта, сколько раз заставлял Эрвина смеяться в этой жизни, но этот… этот смех другой. Он звучит как музыка, как-то, чего Леви ждал всю жизнь. Этот смех звучит так счастливо. Не проходит и минуты, как Леви тоже начинается смеяться — тихо, с облегчением, — а потом, не успевает он опомниться, Эрвин притягивает его в тёплые объятия. Леви не знает, сколько они так сидят, обнимая друг друга на полу, но спустя вечность и одновременно слишком мало времени, Эрвин отстраняется, держа Леви на расстоянии вытянутых рук. — Похоже, ты тоже помнишь. — С чего это ты взял? — огрызается Леви, но в его тоне лёгкость, игривость. Будто с плеч сняли груз, будто всё внезапно обрело смысл. Эрвин, конечно, лишь смеётся в ответ. Само собой, в тот день они прогуливают занятия, заказывая доставку еды и пытаясь осмыслить, что всё это значит. Помнить — одно, но понять — совсем другое. Это загробная жизнь? Они мертвы? Переродились? И, что важнее, как давно знает Эрвин? Это первый вопрос, который Леви задаёт, придя в себя. Через десять минут они сидят за кухонным столом, перед Леви дымится кружка чая, а Эрвин потягивает, похоже, третью чашку кофе, судя по почти пустому кофейнику. — С утра. Я встал часов в четыре или пять. Думал, это кошмары, но они были слишком реальными, а потом всё начало возвращаться и… да. Леви сглатывает. Судя по времени, у Эрвина было около пяти часов, чтобы переварить это. Леви же всё ещё находится в шоке. — Я, кажется, понял, когда проснулся, — бормочет он. — Но до конца не дошло, пока не осознал, что ты реален. Эрвин качает головой. — То есть мы оба просто… — Ага, — подтверждает Леви. — Я не… как ты думаешь, что это спровоцировало? — Я… без понятия, — признаётся Эрвин. Леви так привык, что у Эрвина есть ответы на всё, и в этой жизни, и в прошлой, но сейчас он так же растерян, как Леви. — Знаешь, мне кажется, кусочки пазла были всегда. Леви вскидывает брови. — Да? Почему так думаешь? — Не знаю, просто… — Эрвин пожимает плечами. — Это прозвучит глупо, но какая-то часть меня всегда знала, что мы должны были встретиться, стать друзьями. — Типа судьбы? — Ага… — отвечает Эрвин, тон осторожный, и тут настроение ломается. Леви не может сдержать самодовольную ухмылку и смех, что срывается с губ. — Ага, звучит тупо, — поддевает он, вызывая смех у них обоих. Что он не говорит — так это то, что всегда чувствовал то же самое. Слова застревают в горле Леви и не находят выхода. Вместо занятий Леви и Эрвин проводят утро, день и большую часть вечера за разговорами — сначала на кухне, потом в гостиной. Иногда беседа принимает лёгкий, поддразнивающий тон… — Помнишь, как в детстве играли в войнушку у тебя во дворе? — спрашивает Леви в какой-то момент. Глаза Эрвина расширяются: — Ты хочешь сказать… Леви фыркает, смеясь. — Вот это уже мрачно. Они также тратят кучу времени, пытаясь осмыслить ситуацию. Это странно, Леви говорит об этом Эрвину: воспоминания о прошлой жизни ясны, как день, как воспоминания о вчерашнем дне или о детстве. Это не кажется реальным, но в то же время отрезвляет. Воспоминания о войне — о титанах, мёртвых телах, стенах и ужасах прошлой жизни — не должны так легко уживаться с воспоминаниями о выпускном, драках в школе и каминг-ауте лучшему другу, но, чёрт возьми, уживаются. Это неправильно, но в то же время идеально логично. Они проводят большую часть дня, изучая реинкарнацию, будто пишут курсовую, которую надо сдать до завтрашнего дня. Леви сидит на диване с ноутбуком на коленях, пока Эрвин горбится над своим компьютером на столе, — и каждый раз, когда Леви находит интересную статью, он толкает Эрвина локтем, чтобы показать, или наоборот. Эрвин тоже копается, пытаясь найти информацию о местах, людях, событиях из их прошлой жизни, но безуспешно. Нет никаких записей о стенах, титанах или тех, кого они знали. Даже в библиотеке абсолютно ничего. — Думаешь, это какая-то альтернативная реальность? — спрашивает Леви позже. Теперь он потягивает водку с содовой, чтобы успокоить нервы. Напиток приятно обжигает горло, но вопрос всё равно кажется глупым, хоть и логичным. Эрвин просто смотрит на него, Леви прочищает горло и продолжает: — Ну, мы же не можем найти доказательства, что те события были… — Или это загробная жизнь, — добавляет Эрвин. Эта теория крутится в голове Леви с утра, но он не хотел её озвучивать. — Я не чувствую себя мёртвым, — бормочет Леви в ответ. — Хотя, кто знает. У меня голова раскалывается. — Ага, — соглашается Эрвин. — У меня тоже. Леви никогда не был из тех, кто заполняет тишину неловкой болтовнёй, вопросами или лишними словами — ни в этой жизни, ни в прошлой, — но сейчас ему нужно, чтобы Эрвин продолжал говорить. Ему нужно было какое-то отвлечение от мыслей. Так что, когда становится тихо, Леви неожиданно для себя нарушает молчание. — Так… — он смотрит на тающий лёд в стакане, слегка взбалтывая прозрачную жидкость. — Ты сказал, что это одна из причин, по которой нас тянуло друг к другу с детства. Это не совсем вопрос, но, поймав взгляд Эрвина краем глаза, Леви знает, что тот понял. — Может быть, — тот пожимает плечами. — Не знаю… Хочу верить, что мы всё равно были бы друзьями, Леви. Леви отвечает лёгкой улыбкой, но, прежде чем он успевает что-то сказать, настроение Эрвина резко меняется. Он широко распахивает глаза и быстро разворачивается всем телом к Леви на диване. — Наши родители, — почти задыхается Эрвин. — Думаешь, они… Чёрт, как Леви мог забыть? Мама. Кенни. Неужели они… правда? Они знают? Без слов Леви пытается вспомнить хоть какие-то намёки, что его мать или дядя могут помнить, но это тяжело. Тяжело перебирать воспоминания этой жизни и более туманные, старые воспоминания прошлой. Странно, но старые воспоминания кажутся тусклее, чем дальше он копает. Но, роясь в глубинах разума, он вспоминает сырой подземный город, трущобы, где его растила мать, тесные комнаты и узкие переулки, тёмные дни и ещё более тёмные ночи, полёты на краденом УПМ и как Изабель визжала от восторга и… Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Фарлан и Изабель. С широко распахнутыми глазами Леви поворачивается к Эрвину, и, судя по его лицу, та же мысль только что осенила и его. Леви открывает рот, чтобы заговорить, но не может сказать ни одного имени. Всё, что он видит, — лужи дождевой воды, смешанные с тёмной кровью, широко распахнутые невинные глаза и безжизненные тела его лучших друзей. За него это озвучивает Эрвин. Как всегда. — Фарлан и Изабель, — тихо говорит он, возвращая Леви к реальности. Значит, ему не показалось. Он не сходит с ума. — Как ты думаешь?.. — Не знаю, — отвечает Эрвин. Это тревожит — слышать кого-то вроде него таким неуверенным, но, по крайней мере, они в этом вместе. (Той ночью у Леви не хватает духу позвонить Фарлану и Изабель и прямо спросить, помнят ли они прошлую жизнь — помнят ли, как жестоко погибли от лап титанов, — но спустя недели, когда он наконец набирается смелости и окольными путями спрашивает, верят ли они в реинкарнацию, те лишь улыбаются и говорят: — Ну и долго же ты.) Но в ту первую ночь Леви засыпает растеряннее, чем когда-либо. Он не помнит, как вырубился на диване, но, проснувшись утром, обнаруживает лёгкое одеяло, укрывающее его, подушку под головой и полный стакан воды на столе перед ним. Проснувшись, он видит свежие образы в голове — то ли сон, то ли воспоминание: Эрвин. Как он медленно становился его правой рукой, их близость, связь и доверие друг к другу. Любовь и обожание, которые Леви всегда к нему испытывал. Само собой, на следующий день они тоже прогуливают учёбу. И к тому времени, как Эрвин, непривычно поздно, наконец выходит из спальни, он, похоже, всё продумал. — Леви, помнишь, сколько тебе было, когда мы встретились? — спрашивает он за чашкой кофе, пока Леви садится за кухонный стол со своим чаем. Леви сразу понимает, что речь не об этой жизни, где они познакомились в детстве. — Не знаю, — пожимает он плечами. — Двадцать? Двадцать один? — И мы встретились примерно в это время года, да? — настаивает Эрвин. Леви невольно гадает, к чему он клонит. — Кажется, да… На лице Эрвина вспыхивает гордая улыбка. Такая, что появлялась, когда он придумывал безумную новую формацию для вылазки… Некоторые вещи не меняются. — Леви, что, если мы вспомнили сейчас, потому что именно тогда мы встретились в прошлой жизни? Вообще-то, неплохая теория, если подумать. Первые воспоминания, что хлынули потоком, были о первой встрече с Эрвином, а всё остальное последовало за этим. Леви отвечает вопросом на вопрос: — Что ещё ты помнишь? Эрвин смотрит на него мгновение, хмурит брови — как всегда, думает Леви, — прежде чем ответить: — Всё. Вчера иногда было непонятно, но чем больше времени проходит, тем яснее. У тебя так же? Леви вспоминает, как посреди дня вспомнил Фарлана и Изабель, как даже не подумал о матери или Кенни, как засыпал, гадая, что стало с остальным его отрядом… Он просто кивает в ответ. Да. Воспоминания возвращаются по кусочкам. Это нервирует. К его удивлению, Эрвин продолжает говорить. — Я помню, как ты был строг к детям, — говорит он отстранённо, будто где-то в другом месте. Леви знает, что так и есть. — Твою страсть к чистоте… Леви фыркает, закатывая глаза, но Эрвин продолжает, голос искренний. — И шутки твои паршивые… — Они не изменились, — вставляет Леви, вызывая лёгкую улыбку на лице Эрвина. — Твою решимость и честность. Как хорошо ты владел клинками… — Эрвин. Странно слышать, как кто-то, особенно Эрвин, говорит о нём так. Будто видеть себя чужими глазами. Это некомфортно, но тот словно не слышит и продолжает словесный поток: — Я помню, каким яростно преданным и целеустремлённым ты был. До самого конца, — говорит он, поднимая взгляд и встречая глаза Леви. — Я не успел поблагодарить тебя, Леви… — Заткнись, — резко обрывает тот. — Развёл тут. — Я серьёзно, — настаивает Эрвин, его голос смягчается. Он наклоняется ближе над столом. — Ты много значил для меня тогда, Леви, и я знаю, что не говорил этого достаточно. Леви снова фыркает, отводя взгляд от ищущих глаз Эрвина: — Ага, ну… И он не говорит Эрвину, что чувствовал то же самое тогда, как чувствует и сейчас. Что Эрвин был для него всем. Что он отдал бы что угодно в той жизни за него. За возможность быть с ним. Но он уверен, каким-то образом это и без слов понятно.