стрекозы и люди

в доме пусто, несколько раз громкими ударами стучит форточка о раму, минхо сжимает корзинку с яблоками в руках до побелевших костяшек и немного озадаченно вглядывается в открытую дверь чужой комнаты. внутри необыкновенно просторно и даже пустовато, вместо привычного беспорядка – подозрительная чистота, почему-то отсутствует любимая музыкальная шкатулка джисона, нет разбросанных фантиков от конфет с ромашками на упаковке. единственное, что неизменно – цветочный запах простыней и яблок под кроватью, опущенные темные шторы и несколько маленьких мягких динозавров на краю стола. начинался август, минхо не виделся с джисоном почти неделю. он безусловно знал, что джисон любил сидеть дома и несколько раз они пропускали день или два, потому что хан любил побыть в одиночестве, но в такие моменты, признаться честно, минхо было ужасно тоскливо. он так и не познакомился больше ни с кем в этой деревне за это время. ли помнит, что раньше общался с двумя мальчиками, но те давно уже перебрались из деревни, и минхо даже точно не уверен, как их звали. он не испытывал колючего раздражения на джисона за его дурацкий протест против окружающих: они все равно созванивались вечерами и долго разговаривали. джисон любил говорить о звёздах, он мог тянуть о них рассказы часами, так увлечённо, что можно было загипнотизировать любого. минхо слушал об этой волшебной бесконечности над головой, представлял на собственном потолке зеркальные звезды, и понимал, что ему приятно слушать голос джисона и видеть любопытный взгляд, особенно когда тот так увлечённо рассказывал о том, что его интересует. а интересует его, как оказалось, многое: космос, телепередачи про динозавров, про диких зверей, почему-то особенно про белок, древняя архитектура и все глупые легенды, которые с ней связаны. минхо не заметил, как невольно выучил абсолютно все, что связано с джисоном, начиная от его увлечений и заканчивая маленькими привычками, как, например, давать своим игрушечным динозаврам имена, почему-то всегда иностранные, царапать крахмальные колени от волнения, или в приступе смеха всегда разбиваться лбом о чужое плечо, или краснеть ушами каждый раз, когда минхо невзначай брал его за руку. он рад, что замечал все эти мелочи, которые по итогу превращались в маленькие тату на его запястьях, хорошо сокрытые под толстым слоем цветных стрекоз. с заднего двора слышен скрип двери, и минхо в надежде двигается на звук. его встречает взрослая женщина с потухшими глазами и толстой шалью на плечах, что совсем не вязалось с жарким началом августа. её черты лица отдалённо напоминали джисона. минхо не узнали, джисон, кажется, ничего не рассказывал своей матери о нем, потому что холодность и грубость в голосе женщины от её "приветствия" слышались очень отчетливо. минхо охватывала пряная и приторная злоба от её слов. а женщина улыбается как-то жутко и грустно, усталось на её лице сменяется на благодарность.

***

ноги обвивает трава, больно впивается колючками в кожу, будто пытаясь остановить и не дать мальчику бежать дальше, туда, где блестит на солнце водонапорная башня, высокая, с разбитыми ступеньками. под руками шуршит перекладина, крошится громко ржавая сталь, и минхо боится, что еще немного, и та вовсе упадёт вниз. из-за солнца слипаются мёдом глаза, но ли не щадит их – пытается разглядеть где-то там, наверху, голые колени и босые ноги – чужие кроссовки с нарисованными на пятках ромашками были брошены неподалёку в осоке. дежавю: минхо чувствует, как слабеют шершавые руки, и корзина медленно стекает вниз. – минхо, что ты тут делаешь? джисон почти кричит, опасно свешивается с перекладины вниз с самой высокой площадки башни, узкой и совсем не безопасной, пачкая ржавчиной белоснежную майку. на фоне солнца он светился, словно ангел, своей грустной улыбкой с натянутой родинкой на щеке. – отойди от края, – минхо не слышит собственный голос, только громкий пульс в голове и какую-то тревогу, рассеянные мысли. джисон не шутил, он бы не стал шутить так, он вообще ужасно боится высоты. джисон силится сказать "уходи" как можно безразличнее, жмурит глаза, и минхо видит даже с такого большого расстояния, как у того дрожат колени: они сбиваются внутрь, ломают суставы и крошатся друг о друга, как хрустальные неотреставрированные вазы. – почему ты думаешь, что это должно закончиться? а джисона терять вовсе не хочется, даже если от него останутся оборванные страницы красивых раскрасок из ссср и зелёные тридэшные стрекозы, перечеркнутые в ярости цветными карандашами, даже если из крови на траве под водонапорной башней расцветет шедевр современного искусства и в маленьком соседнем городе наконец узнают о мальчике с выбитым глазом. – я только мешаю, – он качается на ветру, словно безвольная кукла и сплевывает куда-то в сторону озера едкую то ли кровь, то ли слюну, то ли вообще лепестки хризантем и грифели от цветных карандашей, утирает измазанный рот дрожащими пальцами и вновь виновато, подбитым щенком смотрит прямо на минхо. на землю с чужой макушки сыпятся ромашки, они жестоко разрезают землю и тянутся стеблями к ногам минхо: тот уже готов свалиться вниз, шатаясь на третьей ступени хрупкой лестницы и ища успокоение в выдумывании несуществующих икон в голове. – я знаю, что я недостаточно важен для тебя и недостаточно близок, чтобы ты послушал, но ты гораздо больше... ты не мешаешь, – минхо готов уже разрыдаться, он чувствует, как грохочет сердце и неприятно липнут будто бы не к шее, а к самому горлу, волосы, формулировать свои мысли становится сложнее, но он уверен, что это сейчас очень необходимо, – гораздо больше, чем замечательный, джисон. в лучах солнца вновь блестит улыбка, немного грустная и смущенная, и джисон опускается на колени, прижимаясь щекой к перилам, и минхо не уверен, что может произойти через секунду, сможет ли хан не струсить и разбиться на миллионы созвездий прямо на глазах у минхо. он готов был зажмуриться в любой момент. – знаешь, иногда мне кажется, что я могу летать. – люди не летают. – к сожалению. – к счастью. – те, кто решаются сделать этот последний шаг вперёд, наверняка становятся уверены перед смертью, что они птицы. – прекрати, джисон, спускайся... хотелось доказать джисону, что его желание смерти сожрет с потрохами. поглощённый этим существом, его голова в одну секунду взорвётся, мозги разлетятся в разные стороны, секунда эйфории, а затем вечная темнота и больше ничего: оно под именем "жизнь" будет совсем недолго раздирать на мелкие куски на съедение диким животным. – но если я и птица, то точно без одного крыла, – мальчик скребет повязку на лице – символично и иронично – и делает шаг назад – колени все ещё трясутся, осыпаются жженными перьями на землю, но он держит подбородок высоко и виновато смотрит вниз, – мне не суждено летать. последнее, чего хотел бы джисон – умереть на глазах минхо.

***

что такое любовь? это ли объятия джисона сейчас? они такие тёплые, готовые сжечь все внутри к чёртовой матери, расплавить яблоки в старой микроволновой печи. минхо думал, что любовь — лишь страсть и влечение, прокрученная в голове сцена французского поцелуя на столе в кухне, которую он видел в каком-то взрослом фильме по телевизору однажды. личное лето минхо могло бы стать его любовью? джисон тихо плачет, душа у минхо тихо ликует – мальчик здесь, внизу, лежит на траве, целый, с разбитой душой, но с целой головой, с ним все в порядке, он дышит, говорит, плачет, но дышит. горячее дыхание испепеляет шею, когда сквозь плач минхо слышит: – ты снова меня спас, я благодарен тебе. но минхо уверен, что джисон сейчас не чувствует абсолютно ничего. – почему у тебя такие холодные руки? мальчишка смеется, утыкается носом в ключицу и стирает с щёк слезы жёстким безразличием. – горячую воду дома отключили. минхо стирает увечья подорожниками с чужого лица, замечая, как тот дергается, когда пальцы касаются чёрной повязки. – больно? у минхо дома тепло, джисон сидит в его футболке, с накинутым на плечи пушистым пледом и оценочно рассматривает то красный узорчатый ковёр на полу, то свои пальцы с обгрызенными заусенцами. – почему твой глаз все еще болит? на его коже распускается весна, когда минхо аккуратно стягивает чёрную ткань и смотрит на зажмуренный мертвый глаз, второй смотрит в ответ маленьким услужливым зверенышем, каплю виновато и немного смущенно, с него будто бы одежду сняли, а не повязку с глаза. это было чем-то интимным и личным, что показывать другим было стыдно: джисон даже при своей маме всегда был в повязке, его голое лицо последние годы видели только врачи. минхо касается пальцами дрогнувшего покрасневшего века, затем колкими губами, а внутри джисона тут же шумят голоса, ругаются, сцепляются и жрут друг друга, проваливаются все вместе в один большой чан с глазурью. от губ ли тянуло чем-то теплым и молочным, конфетами от ангины, от его рук на щеках – сладким мармеладом и травами. джисон не замечает, как обмякает, закрывает второй глаз: ещё немного и постыдно заурчит, словно дворовый брошенный кот. – я испугался за тебя. хан знал, что его глаз выглядел уродливо: украшенный черно-белыми булавками, он был изрезан шрамами с гвоздиками швов, изломанные ресницы, прилипшие к нижнему веку. он был отражением души джисона, и вот она, обнаженная, трясётся перед, самым любимым питомцем, который только был у джисона. кот по имени минхо смотрел на его главный недостаток и грустно улыбался, зажеванной губой цеплял гвоздики на шраме у виска. от этого тепло и приятно, немного щекотно: кажется, ещё немного, и глаз сам по себе мог исцелиться только от одних прикосновений. магия. – в твоих шортах все еще остались цветные карандаши? джисон рассыпает перед ним карандаши из бездонных карманов, и минхо аккуратно облизывает грифель одного оттенка красного и ведёт от щеки выше, к нижнему веку, старается, пока джисон задерживает дыхание и следит за тем, как дрожат у того ресницы. вблизи лицо минхо очень красивое, почти нереальное, джисон подумал бы, что это сон, если бы не чёткое ощущение тепла на своей коже сейчас. он невольно засматривается, хочет запомнить это мгновение и не замечает, как на щеках у него расцветает множество красных сердец, больших и маленьких, почти все кривые, заваливаются либо на один бок, либо на другой. минхо вручает ему зеркало, и джисон считает ценные рисунки на своем лице: рядом с мёртвым глазом, на виске, около крыла носа, на подбородке. – видишь? лицо минхо все еще слишком близко, и джисон нервничает непривычно для самого себя, почти инстинктивно дергает себя за передние отросшие пряди волос. лицо минхо яркое и совсем живое, не такое, как у джисона, даже цвет его лица был прекрасным, идеальным. – что именно? – ты прекрасен. джисон ойкает, кладет ладонь на сердце, чувствует – то вот-вот лопнет и рассыпется ромашками. он прячет пунцовые щеки и разваливается гроздьями веснушек прямо в руки минхо, который безуспешно пытается убедить себя, что все так или иначе будет хорошо. минхо улыбается, джисон чувствует эту улыбку на своих лопатках, и он поистине рад. минхо улыбается, и ему совсем не нужно знать, как больно было джисону все эти годы. как больно въедались просьбы о том, чтобы тот никогда не рождался, как больно было от отстраненности и явного страха в стеклянных глазах от сверстников, как резко ощущались одиночество и боль. минхо совсем точно не умел читать мысли, но почему-то сейчас понимал джисона лучше, чем он сам. – почему ты всегда смеёшься над тем, что остался один? почему-то джисон чувствовал, что минхо не все равно. он вообще впервые чувствовал себя в такой безопасности, чувствовал, что он не остался один в этом огромном необъятном мире. глазированные глаза были наполнены чем-то по-сказочному теплым: джисон чувствует, как подгибаются пальцы на ногах от осознания того, что сердце его буквально пылает. все дни, когда он старательно избегал минхо, сейчас казались ему невозможной пыткой, он бегал от того, что, кажется, невозвратно становилось для него единственной путеводной звездой там, где заканчивалась жизнь, но еще не начиналась смерть. и этот факт его ужасно пугал. хан откидывается на подушки и прикрывает глаз: с кухни слишком приторно пахнет зеленым чаем с малиной, а от простыней – минхо, слишком отчетливо, так, что этим запахом забивается нос, горло, лёгкие, слизистая. уют вперемешку с зависимостью. шуршит простыня и прогибается матрас где-то совсем рядом: минхо молча садится у чужого бока и вертит в пальцах сухую трость пшеницы, не прерывает молчание, даёт джисону полностью окунуться в собственные воспоминания. он будто бы знал, что тот хотел сейчас сделать. он слишком хорошо пытается сделать вид, что знает его шаги наперёд. – когда все это произошло, мама решила подать в суд на тех мальчиков. честно, я уже даже не помню их имён, хотя мы, вроде как, долгое время дружили. – наверное, ты пытался стереть их имена из своей жизни. джисон хмыкает, это было интересным предположением, но джисон не был согласен: скорее всего, он просто наплевательски относился к жизни в целом, для него всегда было слишком много всего, и он думал, что так будет всегда, что он останется тем популярным маленьким хулиганом из деревни. – их семьи выплатили какую-то сумму, но после я остался один. они все сторонились меня, чуть позже это переросло в травлю, меня избивали и унижали: из-за меня у некоторых семей начались проблемы с деньгами. не осталось абсолютно никого, кто поддерживал бы меня. – а мама? джисон стопорится, катает на языке язву вместе со сладкой конфетой, пытается выдавить из себя фразу, которая стала для него колыбельной на ночь. – "лучше бы ты никогда не рождался". повисла тяжёлая тишина. джисон ожидал этого, он приоткрыл глаз и сощурился из-за яркого солнца из окна: оно легло на щеку большим жирным блином и не хотело уходить с обожженой кожи, подсвечивало красные сердца на коже. пальцев коснулось что-то мягкое: минхо аккуратно взял его за руку. – она ненавидит меня буквально за то, что я дышу. постоянные траты на врачей, разборки в суде, еще и её сын – изгой. я стал посмешищем для неё. – джисон с ужасом замечает, что солнце на его щеке обжигается о что-то влажное и солёное, и он почти молниеносно стирает "это" бежевым колючим рукавом. одно сердце отпечатывается на ткани и стекает по щеке небрежным мазком, маслом, – но я её не виню. – а надо бы, она ужасно слабый человек, а ты очень сильный, джисон. хан яростно мотает головой, в неё снова лезут картины из прошлого, и он старается отогнать их: визуализировать все это оказалось намного болезнее, чем он думал, мигрень подступала. – она права, от меня слишком много проблем. его плеча аккуратно касаются пальцами и почти сразу прижимаются макушкой: тепло от этого места растёт в геометрической прогрессии по всему телу, и хан с ужасом осознает, что он не хочет, чтобы это заканчивалось. наоборот, он рад был бы провести остаток времени здесь, с минхо, пока тот лениво играется с ниткой на его рукаве и шепчет всякую чепуху себе под нос, чтобы отвлечь джисона от тревожных мыслей. кажется, у него получается, ведь джисон больше не плачет, не думает о прошлом, сейчас он улыбается, думая, что его улыбку никто не увидит. – улыбайся чаще, у тебя очень красивая улыбка.

***

джисон и правда начинает улыбаться чаще. минхо молча едет рядом и наблюдает, как ветер бьёт в лицо джисона, раскачивая того на велосипеде в разные стороны. он чуть впереди, крутит педали своими новыми кроссовками и приподнимается с сиденья, разгибая ноги, в попытке достать пушистыми пшеничными волосами до неба. на улице жарко и сухо, они ждут, пока сведут пешеходный мост через реку, перекусывают яблоками в тени старой, почти разваленной, автобусной остановки, сложив велосипеды на горячий асфальт. выбраться в ближайший город было идеей минхо, но его не покидало стойкое ощущение, что, выйдя за эту невидимую границу, джисон обязательно бесследно пропадёт, будто он уже давно стал заложником деревенской размеренности и совсем не был предназначен для городской суеты. он был в этом городе в последний раз, когда приезжал в больницу навещать джисона. слишком много едких воспоминаний вонзилось в голову за раз. прошло всего несколько лет, а этот город теперь выглядел совсем по-другому. джисон был слишком ярким солнцем на фоне серых многоэтажек и шумных дорог. он – слишком цветная пшеничная макушка с тонкими глазированными косичками у висков. он был слишком солнечным для этого города, и минхо не замечает, как засматривается на то, как пестрят невидимые светлячки на чужих щеках, как минхо почти тут же тянут с энтузиазмом дальше, как восхищаются любой мелочи по пути, что для минхо в более большом городе давно стало обычным и привычным. джисон был тем любопытным маленьким ребёнком, и это пугало: ощущение, будто тот застрял в том возрасте и по каким-то причинам выбраться оттуда не может. минхо сидит на лавочке, наблюдая за тем, как джисон кормит голубей крошками, сидя на корточках и смотря на большой фонтан перед собой. минхо вновь переводит на него взгляд: джисон несуразно цокает зубами и чешет затылок, качается на мысах вперед-назад. – он такой красивый. – кто? – фонтан, – джисон восхищенно открывает рот и поворачивается к ли, тот лишь пожимает плечами, избегая чужого пылающего взгляда, – посмотри, какие узоры там внизу, а какой он формы, все это изгибы, как оттуда красиво пущен поток воды – это это правда кажется восхитительным. и минхо правда вглядывается: благодаря джисону, он видит что-то новое, что долгие годы казалось скучным украшением города. и минхо готов признать, что джисон заставлял его видеть красоту там, где её, казалось бы, совсем не было. – ты творишь волшебство. – в каком...смысле? – хан дергается, поднимаясь с земли, покачиваясь на пятках и любопытно, с долей страха, всматриваясь в голубую рубашку минхо. голуби разлетаются в разные стороны. но минхо не отвечает и вновь садится на велосипед.

***

– не устал? – немного, – джисон качается на велосипеде, упершись мысами кед в тротуар, аппетитно ест кукурузу – она рассыпалась по обочине и сытно оттягивала чужие сахарные щеки. минхо к еде за этот день почти не притронулся, крутил сейчас в руках остывший золотой плод и покачивал ногами, сидя на зеленом невысоком ограждении. отсюда было видно море, минхо прищурился: вдалеке носились птицы, и солнце уже начинало опускаться. они торопливо бегут на пляж. джисон завязывает отросшие пшеничные пряди в небрежный хвост и с невероятной скоростью скидывает с ног протухшие кеды, сигает в еще не остывший после жаркого дня песок, словно маленький ребёнок, дергает хмурого от этого ребячества минхо за руки, зовёт за собой в детскую сказку. – давай побудем детьми хотя бы на этот короткий час, а? минхо не может отказаться: во взгляде напротив какая-то подкупная нежность и доверие, марципановые щеки мерно дергаются туда-сюда, и минхо с размякшей нежностью в животе и с любовью смакует каждую эмоцию и сдерживает порыв сказать что-то глупое, что правда не подошло бы под понятия, известные для детей. они идут к воде, и джисон закатывает свои штанины до колен, заходит в море, смешно морщится от того, какое оно холодное, и под нос возмущается об этом. минхо думает, что это ужасно очаровательно, и долго всматривается в россыпь родинок на чужих коленях вперемешку с гематомами: их красиво подсвечивало закатное солнце, и минхо вспоминал каждый раз, когда джисон, дурачясь, падал на колени или обдирал их. это воспоминание, так или иначе, перемещало их обоих в детство. – море очень красивое. – джисон смотрит на горизонт и упирается  ладонями в голые колени. – вот бы домик у моря. – чтобы при наводнении нас затопило первыми. – чтобы можно было заниматься серфингом. – чтобы зимой было очень холодно. – чтобы из окна каждое утро любоваться рассветом, а вечером – закатом. – джисон, ты такой глупый романтик. – а ты такой зануда. минхо фыркает и замечает краем глаза мимолетную улыбку на лице джисона. в груди расцветало постепенно что-то большое и ласковое, касаясь лепестками сердца. его бы поскорее степлером скрепить, а то потом поздно будет. – черт, совсем забыл, – джисон внезапно выпрямляется и лезет в карманы джинсов. те у него как будто бездомные или бездонные – на поверхность воды вываливаются обломанные стебли ромашек, сирень и кусочки изрисованной цветными карандашами бумаги для заметок. минхо протягивают два браслета. они светились бисером, совсем неаккуратные, но по-своему красивые. на маленьком брелке с одной стороны висел кусочек эпоксидной смолы, внутри которого что-то находилось. минхо аккуратно наклоняется вперед, мажет макушкой по чужому носу, заставляя джисона внезапно вдохнуть запах чужого хвойного шампуня и в смущении немного отпрянуть назад. пальцы непроизвольно тронула треморная дрожь. – что там внутри? – эээ, там клевер, четырехлистник...– парень смущенно чешет макушку и тупо разглядывает, как от любопытства дергается чужая бровь, – это тебе! я не нашёл второй четырехлистник, поэтому себе пришлось брать самый обычный... браслет был правда красивым, минхо аккуратно берет его в ладони, разглядывая. внутри и правда был с любовью запечатан четырехлистник, он немного неаккуратно торчал из мутной смолы. казалось, будто он держал в руках обломок чужой души, такой же неаккуратно-уродливой, но ужасно желанной и полной надежды. – я очень хотел сделать хотя бы что-то для тебя, но этого совсем мало для того, чтобы отплатить тебе... нравится? – джисон вытягивает руку вперёд, показывая свой браслет на худом запястье, крутится вокруг себя, разбрызгивает воду, улыбается скованно, но почти сразу же стыдливо прячет взгляд и ладони, когда видит, что минхо все еще стоит и тупо пялится на блестящий четырехлистник внутри смолы,– извини, если тебе не понравилось, можешь вернуть... джисон так старался для минхо, не спал почти до утра, чтобы доделать этот подарок? хотел произвести впечатление? он невероятно расстроился, думая, что подарок не понравился минхо. но минхо кажется, что еще секунда под этим виноватым взглядом, под этим красивым солнцем, и он грохнется вниз, утопится в этой грязной прибрежной воде. его живот начнёт заполнять проволока, а лицо укроют выпавшие из карманов джисона ромашки и сирень. но минхо не падает, он все еще стоит ногами в песке и почему-то тянется к джисону ближе, толкает того легко в плечо и улыбается смущенно. – мне очень нравится, спасибо. и в этой фразе намного больше смысла, чем просто благодарность за украшение. минхо хотел бы, чтобы джисон это почувствовал. – потанцуем? – что за глупость, минхо. – джисон наигранно поднимает брови и трогает чужой лоб ледяной ладонью – от перепада температуры минхо чувствует, как табун мурашек касается прядей на шее, – мы, что, в дешёвой мелодраме? но минхо и правда хотелось, чтобы это была какая-нибудь мелодрама, желательно со счастливым концом. – ты сказал, что сегодня мы дети. детям иногда можно быть глупыми. кажется, что в этот момент замолкли все звезды от чистоты его пчелиной бежевой футболки с торчащими нитками: она развивалась на ветру и неприятно липла к телу, когда тот вступал вместе с минхо в этот несуразный танец, спотыкался и колошматил ногами неспокойную воду. джисон боялся смотреть вверх, но яркость улыбки на пухлых солнечных щеках рассыпалась стеклянным бисером в их холодные руки и выдавала мальчика с потрохами. одна рука минхо удобно устроилась на его плече, а вторая аккуратно коснулась ладони джисона, переплетая пальцы. браслеты на их запястьях смотрелись так правильно вместе – это хороший знак. минхо подумал, что стоит все-таки отдать джисону свой, с четырехлистником. и казалось, что для них в голове играла собственная музыка. может, с долей трагикомедии, немного пафосная или даже тяжёлая, рок или джаз, или все вместе, минхо не был против. их личная музыка в тишине была лучше всякой на свете. джисон, кажется, напевал что-то себе под нос, будто пытаясь вспомнить лучшую мелодию, которая подошла бы под их скромный неуклюжий танец на закате. минхо считал, что это невозможно, что для этого момента не найдётся мелодии, способной передать то, что сейчас происходило внутри них. – знаешь, джисон, ты пахнешь летом... – черт, серьёзно, ты сумасшедший. – ...яблоками, утренней росой, какими-то бабушкиными отварами. – я не пользуюсь духами. джисон смеется звонко, устроившись головой на чужих коленях. минхо уже долгое время аккуратно перебирал чужие волосы и избавлял от крохотных крупинок песка, сгорбившись над ним тенью. чужая щека забавно примялась от лежачего положения на чужой ноге, и губы были нелепо приоткрыты, будто тот был готов уснуть в любую секунду. джисон натягивал на плечи свою олимпийку и жался от холода: в легкую ткань куртки или в тёплые ноги минхо. – а ты любишь лето, минхо? а он смотрел на эти блестящие приоткрытые губы в глазури, и в голове ужасно фонил саксофон, так, что адекватно собрать мысли в кучу было практически невозможно. – я люблю тебя.