set the bone straight

Орден Гусу Лань прибыл пару недель спустя, прямо посреди битвы, поэтому с Лань Чжанем впервые за долгое время Вэй Ин увиделся гораздо позднее и в месте, где повстречать его хотел бы меньше всего, — в одной из палаток целителей. Вэй Ин заметил его не сразу, а когда приметил у входа в палатку высокую фигуру в бледно-голубых одеждах, то поначалу испугался: на лице Лань Чжаня застыло странно-безразличное выражение, в то время как из плеча его торчала стрела, а светлая ткань рукава окрасилась кровью. — Лань Чжань! — окликнул его Вэй Ин и заспешил к нему между нестройными рядами коек. Лань Чжань обернулся на звук его голоса, безошибочно, за долю секунды отыскал его взглядом и растерянно моргнул: — Вэй Ин. — Я так рад тебя видеть! — выдохнул Вэй Ин. — То есть… Я бы, наверное, узнал, если бы с тобой что-то случилось, но… Я действительно очень рад тебя видеть. Вэй Ину потребовалась вся его сдержанность, чтобы подавить внезапно возникшее острое желание коснуться плеча Лань Чжаня и убедиться, что тот и правда здесь. Прошло около полугода с тех пор, как они виделись в последний раз, но за это время столько всего произошло, что последняя их встреча как будто бы была в другой жизни. — Я тебя тоже, — нерешительно отозвался Лань Чжань. Это было всё равно, что услышать от него: «Я скучал по тебе». Вэй Ин не знал, как реагировать на столь неожиданное проявление дружелюбия с его стороны, поэтому предпочёл сосредоточиться на том, с чем уже привык иметь дело. — Выглядит ужасно, — заметил он, кивком указав на пронзённую стрелой руку. Часть с оперением отломилась, но из плеча Лань Чжаня всё ещё торчало не меньше трёх цуней древка. — Нужно поскорее извлечь наконечник, пока рана вокруг не стала затягиваться. Лань Чжань, казалось, растерялся ещё сильнее: — Я пришёл, чтобы показаться целителю. — Это я, — победоносно улыбнулся Вэй Ин. — Разумеется, мне ещё многому предстоит научиться, но я вполне способен позаботиться о чём-то настолько простом. Конечно же, «простой» такая травма была разве что для таких сильных заклинателей, как Лань Чжань: его духовных сил хватит, чтобы залечить рану уже к утру. Лань Чжань нахмурился, но не стал возражать, когда Вэй Ин склонился над его рукой и закатал свободный, потяжелевший от крови рукав повыше, чтобы осмотреть место ранения. Запёкшаяся кровь мешала обзору, и Вэй Ин первым делом осторожно обтёр края раны влажной тряпкой. К чести Лань Чжаня тот даже не вздрогнул. — Я не видел тебя на поле боя, — неуверенно заговорил он. — Мне строго-настрого запретили воевать, — честно ответил Вэй Ин. Кажется, стрела засела неглубоко, но извлекать её всё равно следовало осторожно, дабы не повредить мышцы ещё сильнее. Вэй Ин придержал сильную руку Лань Чжаня своей для большей устойчивости, осторожно ощупал края раны и плотно перехватил древко у самой кожи. Лань Чжань заметно напряг руку, но не поменялся в лице. — Была… стычка. Цзян Чэн убил Вэнь Чжулю, но уже после того, как тот… ну, ты знаешь… Необходимость лгать Лань Чжаню причиняла Вэй Ину боль и будила в нём прежде невиданное чувство стыда, а потому он не решился встретиться с Лань Чжанем взглядом. — Ты же знаешь, как это бывает, — добавил Вэй Ин с наигранным весельем в голосе. — Просто не повезло. Он добрался до меня раньше, чем Цзян Чэн добрался до него. — Вэй Ин… Но Вэй Ин перебил Лань Чжаня прежде, чем тот смог бы облечь свои сожаления в слова, от которых стало бы ещё больнее. — Вдохни поглубже, — посоветовал он и выдернул наконечник стрелы из плеча Лань Чжаня так быстро, как только смог. Лань Чжань не показал свою боль ничем, кроме резкого выдоха и сжатой челюсти. Прижимая чистый отрез ткани к кровоточащей ране, Вэй Ин невольно позавидовал ему. Синяки на его собственном лице давно сошли, — и теперь оно, к счастью, стало таким же красивым, как и прежде, — но рёбра всё ещё неприятно ныли, когда Вэй Ин подолгу спал в одном и том же положении, а кости в сломанной руке срослись неправильно, и теперь она выглядела слегка кривой. У Вэй Ина не было времени на то, чтобы сломать руку заново и проследить за тем, чтобы кости срослись должным образом, так что он просто смирился с этим. Радовало уже то, что пострадала не ведущая рука. Обработав рану, Вэй Ин потянулся за бинтами и принялся аккуратно наматывать слои вокруг руки Лань Чжаня. Тот по-прежнему не сводил с него взгляда — перебитый на полуслове и, вероятно, не знавший теперь, как заговорить об этом снова, — но Вэй Ин не мог заставить себя взглянуть на Лань Чжаня в ответ. Вэй Ину потребовалось время, чтобы смириться с тем, что Цзян Чэн жалел его, но по большей части у него просто не было выбора. Особенно в те моменты, когда Вэй Ин переоценивал свои нынешние возможности: к примеру, когда пытался поднимать непосильный для себя груз. Но жалость Лань Чжаня ранила гораздо больнее. Вэй Ин просто не смог бы смириться с ней. — Мне жаль, — наконец, тихо произнёс Лань Чжань. Когда Вэй Ин всё же осмелился поднять на него взгляд, то не смог прочесть выражение его лица. На мгновение ему даже показалось, что в глазах Лань Чжаня стояли слёзы, но тот поспешно отвернулся, и Вэй Ин не стал заострять на этом внимание. Возможно, у Лань Чжаня просто очень сильно болела рука. — Ну, не так уж я и бесполезен, — фыркнул Вэй Ин. Завязав узел подальше от раны, чтобы не тревожить её лишний раз, он отстранился и с важным видом добавил: — Держи рану в чистоте и сухости. Если закровоточит сильнее и потребуется перевязка, заглянешь ко мне ещё раз. И не спи на этом боку, но это и так очевидно. Лань Чжань внимательно выслушал инструкции Вэй Ина и кивнул, показывая, что всё запомнил. Однако уходить он отчего-то не спешил. Вэй Ин поймал себя на робкой мысли, что, возможно, Лань Чжань просто хотел побыть рядом с ним, но даже в его голове эта идея звучала безумно. Может быть, в Лань Чжане проснулось неуместное чувство вины за беспомощность Вэй Ина? — Иди уже, — мягким, слегка дразнящим тоном попросил Вэй Ин. — Ты уже получил своё, а меня ждёт ещё много рук, которые нужно перевязать. — Да, конечно, — согласился Лань Чжань и… опять не двинулся с места. Когда неловкое молчание между ними слегка затянулось, он будто бы набрался решительности и с запинкой добавил: — Как… как ты себя чувствуешь? — Неплохо, — подумав, ответил Вэй Ин, потому что так и было. Он выжил, тело всё ещё слушалось его, а рядом всегда были брат или сестра, так что Вэй Ин мог продолжать помогать другим в этой войне по мере своих сил. — Бывай здесь пореже, Лань Чжань, хорошо? И будь осторожен. Вэй Ин никому никогда не рассказывал об этом, но худшей частью его каждодневной рутины было вовсе не неуклюжее зашивание раненых, а та часть утра, когда он провожал Цзян Чэна на поле боя. Теперь же, когда в лагерь прибыл орден Гусу Лань, в постоянные кошмары Вэй Ина о том, как брат и сестра умирали у него на руках, добавится новое действующее лицо. — Спасибо, — кивнул Лань Чжань с таким серьёзным видом, что на мгновение напомнил Вэй Ину себя прежнего — времён учёбы в Облачных глубинах. Вэй Ина накрыло странным беспомощным чувством привязанности к Лань Чжаню, и он безжалостно затолкал это чувство поглубже.

* * *

В общей сложности кампания «Выстрел в солнце» продолжалась уже почти год. Крепость в Цинхэ служила главным военным лагерем и местом сбора военных советов. Сама же армия по большей части состояла из заклинателей ордена Цинхэ Не, чуть уступавших им по количеству заклинателей ордена Гусу Лань, переживших нападение на Облачные глубины, и тех заклинателей ордена Юньмэн Цзян, что оказались за пределами Пристани Лотоса в день прибытия Ван Линцзяо. Но даже с учётом присутствия заклинателей из трёх великих орденов, а также примкнувших к ним орденов поменьше, эта армия не могла сравниться по силе с орденом Цишань Вэнь. И всё же они продолжали бороться. Здраво оценив шаткое положение всей кампании, Вэй Ин всё же ещё раз попытался последовать на поле боя за Цзян Чэном, однако тот со свойственной ему непреклонностью вновь ответил жёстким отказом. Пусть у Цзян Чэна и не было Саньду, но с мечом, позаимствованным из оружейных складов Цинхэ Не, он управлялся ничуть не хуже, тогда как у Вэй Ина не было и этого. — Неважно, как много талисманов ты сделаешь! — вспылил тогда Цзян Чэн. — Они не заменят тебе оружие! Конечно же, Цзян Чэн понятия не имел, о чём говорил. Вэй Ин больше не мог взять в руки меч и наполнить его своей духовной силой. Вместо этого он пользовался тренировочной площадкой в Цинхэ Не для усовершенствования своих навыков стрельбы, упрямо игнорируя ноющую боль в руках к концу каждой затяжной тренировки и то, что даже с луком и стрелой в руках никогда не смог бы сравниться ни с одним из заклинателей. Когда заниматься стрельбой не представлялось возможным, Вэй Ин работал над талисманами. Использование талисманов, разумеется, не шло ни в какое сравнение с праведными методами совершенствования. И всё же спустя месяц упорного труда у Вэй Ина накопился целый список защитных и атакующих талисманов, которые он сам же и изобрёл: защита от духов, исцеляющие талисманы и талисманы, отражающие часть полученного в бою урона от духовной силы противника. Последние работали примерно половину от задуманного Вэй Ином периода времени, но даже этого хватило, чтобы Цзян Чэн перестал подвергать сомнению его способности без золотого ядра. Вместо этого Цзян Чэн повадился озабоченно хмуриться всякий раз, как Вэй Ин засиживался за работой до поздней ночи, и даже поддразнивания о том, что этак у него первые морщины появятся сильно раньше времени, не возымели должного эффекта. В конце концов они достигли компромисса. Вэй Ин взялся расшить внутреннюю сторону каждого слоя одежд Цзян Чэна миниатюрными защитными талисманами и шил до тех пор, пока пальцы его не начинали дрожать от напряжения и усталости, чтобы после небольшого перерыва продолжать снова и снова. Когда Цзян Чэн вернулся без единой царапины из нескольких битв подряд, Вэй Ин сделал то же самое для остальных сильнейших из имеющихся в их армии заклинателей: Не Минцзюэ, Лань Сичэня, Лань Чжаня и — по просьбе шицзе — Цзинь Цзысюаня. Вэй Ин продолжал приспосабливаться к новой жизни. Постепенно он узнал, какую тяжесть мог поднимать без вреда для здоровья, в каких позах лучше спать во избежание затекающих поутру конечностей, как долго его тело способно обходиться без еды. Прежде, чем удалось вычислить последнее, Вэй Ин дважды чуть не упал в обморок, и привели его научные изыскания к тому, что он оказался на окраине лагеря целителей с двумя мисками приготовленной шицзе еды и в компании прятавшегося здесь Лань Чжаня. Нет, не прятавшегося. Практиковавшего инедию. Лань Чжань встретил его молчанием. Вэй Ин сел на один из пустующих ковриков — с каждым днём их становилось всё меньше и меньше — и решительно протянул одну миску Лань Чжаню под нос. — Тебе не обязательно этим заниматься, — напомнил ему Вэй Ин, принимаясь за еду. Однако, возможно, даже подобная рутина в каком-то смысле помогала многим из присутствующих здесь оставаться в здравом уме. К примеру, Вэй Ина война и связанные с ней обязанности отвлекали от мыслей о том, сколь многое он уже потерял по чужой вине, не говоря уж о том, что он решил потерять сам. Вэй Ин отказывался сожалеть о том, что добровольно отдал своё золотое ядро. Но бывали, конечно, и плохие дни — вроде тех, когда Вэй Ину не хватало сил даже для того, чтобы самостоятельно перенести раненого воина с хирургического стола на одну из коек. И тогда в нём закипало разочарование: Вэй Ин уходил в лес и сбивал костяшки о первое попавшееся ни в чём не повинное дерево, а после — вынужденно забинтовывал их сам, слишком смущённый своей вспышкой гнева, чтобы просить о помощи. Цзян Яньли, как и Вэй Ин, проводила большую часть своего времени, ухаживая за ранеными, и по мере того, как росло количество занятых коек, она так же взялась за организацию своевременной доставки еды в лагерь целителей. Она знала каждого воина этой армии в лицо, если не по имени, и следила за тем, чтобы еды хватило на всех. Благодаря заботе Цзян Яньли воины, будь то заклинатели или примкнувшие к армии ради самой идеи противостояния Вэням простые люди, обожали её. Вэй Ин же частенько мельком замечал Цзинь Цзысюаня, прятавшегося неподалёку от мест, где шицзе окружали благодарные ей за заботу люди. Многие в армии уже понесли большие потери, от которых пытались оправиться, и куда больше, чем живые противники, их пугали мёртвые. Помимо того, что мертвецы с лёгкостью могли разорвать человека в клочья, — работая рядом с шицзе, Вэй Ин имел несчастье наблюдать множество самых ужасных последствий столь неравного противостояния, — их ряды постоянно пополнялись. Воины, что умирали в борьбе против гнёта ордена Цишань Вэнь, возвращались на поле боя, чтобы сражаться против своих же недавних собратьев. Вэй Ин видел слишком много заклинателей, пострадавших из-за того, что они не смогли поднять меч на своих братьев и сестёр по ордену. К счастью, Цзян Чэн редко получал травмы. Если ему и доводилось попасть к целителям, он выздоравливал в течение дня, в крайнем случае — в течение недели. В Цзян Чэне полыхал яростный огонь, подпитываемый жаждой отмщения, и, невзирая на общую мрачность ситуации, Вэй Ин не мог не радоваться уже хотя бы тому, что смог вдохнуть новую жизнь в своего брата. Лань Чжань пострадал сильно только один раз. Его задело чужим мечом, лезвие располосовало щёку от виска до самой челюсти. — С этим шрамом ты выглядишь особенно очаровательно, — утешал его тогда Вэй Ин, мягко и со всей осторожностью очищая рану. — Шрамы добавляют привлекательности. Прежде твоё лицо выглядело даже слишком идеальным, понимаешь? И потом: если бы ты не получил хоть один шрам, никто не поверил бы, что ты — герой войны. — Поверю Вэй Ину на слово, — тихо отозвался Лань Чжань. Время текло слишком медленно и вместе с тем слишком быстро. К концу рабочих часов, проведённых бок о бок с шицзе, Вэй Ин едва держался на ногах. И даже когда армия одерживала новые победы в боях, все, кто входил в её состав, понимали: с каждым днём противостояние ордену Цишань Вэнь давалось им всё труднее.

* * *

Лань Ванцзи не понимал, как теперь вести себя с Вэй Ином. Цзян Ваньинь большую часть времени делал вид, что никакой проблемы с утраченным золотым ядром не существует: толкал Вэй Ина локтями или же хлопал его по плечу так, словно всё ещё считал его равным себе по силе. Словно золотое ядро в теле Вэй Ина всё ещё могло уравновесить мощь от хлопка или удара в соответствии с физической мощью его тела. Вэй Ин же продолжал улыбаться, даже когда не мог удержать равновесие и спотыкался на ходу. Лань Ванцзи такой способ поддержки не одобрял, а потому решил спросить совета у брата. Во всём лагере Лань Сичэнь отныне был единственным человеком, с которым Лань Ванцзи мог бы просто посидеть рядом и не столкнуться при этом с нежелательными вопросами или же — искать у него ответов на свои. А ещё только Лань Сичэнь теперь мог бы снять с Лань Ванцзи ленту и тем самым напомнить ему, что фамилия «Лань» всё ещё что-то да значит в этом мире, даже если дом их сгорел, а большая часть людей — погибла. Вэнь Жоханю показалось недостаточным просто разграбить Облачные глубины, и его второй сын вернулся туда за месяц до создания первого сторожевого поста. По слухам от сбежавших военнопленных библиотека была стёрта с лица земли, и на её месте возвели Храм Солнца из чёрной скалы и серы. Лань Ванцзи не стал спрашивать у брата, правдивы ли слухи: даже если бы спросил, не смог бы понять, рассказал ли Лань Сичэнь ему всё как есть или предпочёл приукрасить реальность и тем самым оставить его в блаженном неведении. Достаточно было и того, что Лань Ванцзи не мог перестать думать о множестве белых кроликов, убитых ради меха и мяса и зажаренных Вэнями в тех же коридорах и залах, где он вырос. И о том, что дома матери больше нет. Лань Ванцзи игнорировал сплетни, но всё равно представлял самое худшее. На сей раз надежда Лань Ванцзи на вечер в обществе брата не оправдалась: ещё на подходе к палатке он понял, что тот внутри не один. Бесшумная, лёгкая поступь позволила Лань Ванцзи приблизиться к палатке, не потревожив чуткий слух Лань Сичэня, и он в нерешительности замер перед тяжёлой завесой ткани, перекрывающей вход. Из палатки доносились тихие, низкие голоса, в которых отчётливо сквозила усталость, и даже едва различимый шорох кисти по бумаге как будто бы вторил им. Лань Ванцзи уже собирался дать знать о своём присутствии и войти, как вдруг голоса сменились мелодичным музыкальным напевом: Лань Сичэнь заиграл на Лебин красивую умиротворяющую песнь, прежде не нарушавшую тишину над отведённой ордену Гусу Лань частью лагеря. Должно быть, это Чифэн-цзунь заглянул к брату, чтобы послушать «Очищение», как делал перед каждой битвой. Дядя непременно отметил бы, что Чифэн-цзунь проводил в палатке Лань Сичэня гораздо больше ночных часов, чем считалось уместным, однако Лань Ванцзи молчал. Ему тоже хотелось общения, но Вэй Ин ни разу и не заглянул в его палатку, тогда как сам Лань Ванцзи совершенно точно не стал бы просить об этом. Лань Ванцзи бесшумно отступил от входа в палатку, развернулся и пошёл прочь. Раз уж возможности поговорить с братом у него не было, стоило просто найти уединённое место для медитации — подальше от монотонного шума лагеря и раздражающего зуда от выданного одеяла, который Лань Ванцзи переносил с большим трудом. И всё же о брате Лань Ванцзи беспокоился куда больше, — и Лань Сичэнь был бы глубоко ранен этим, если бы вдруг узнал, — чем о себе и своих скромных неудобствах. От Лань Ванцзи не укрывалось то, как круги под глазами брата становились с каждым днём всё темнее и темнее, и как кренился порой вперёд его гуань, будто бы брат не спал всю ночь. Лань Сичэнь даже начал есть мясной суп из кухонной палатки, и Лань Ванцзи дрожал от отвращения при одной только мысли, что мог потерять даже столь малую часть себя на этой войне. Война меняла Лань Сичэня, и Лань Ванцзи не мог смириться с этим точно так же, как не мог смириться с тем, что Вэй Ин потерял своё золотое ядро. Лань Ванцзи нашёл пустующую палатку вдали от костров, вокруг которых ближе к ночи звучали дерзкие воинственные песни, и подальше от ужасных вполне однозначных звуков, что то и дело доносились из закрытых палаток в разных частях лагеря и ясно давали понять любому проходившему мимо, чем люди в этих палатках занимались. В палатке, которую выбрал Лань Ванцзи, по крайней мере, никто не раздевался. Порадовавшись возможности побыть в одиночестве, он опустил Бичэнь на землю и погрузился в медитацию. Этим вечером разум Лань Ванцзи метался в беспокойстве, и он не мог унять это беспокойство теми же способами, что и другие воины, — шумными дружескими посиделками и непристойными занятиями с любовниками. — Ох! Чёрт, больно!.. — раздался вскрик снаружи. — Похоже, я ошибся в символе… Чёрт! Громкая ругань не способствовала концентрации Лань Ванцзи, но куда больше его отвлёк голос — он определённо принадлежал Вэй Ину. Слышать, что тому больно, и продолжать медитацию вместо того, чтобы встать и попытаться помочь хоть чем-то, было решительно невозможно, поэтому Лань Ванцзи подхватил Бичэнь и вышел из палатки. Вэй Ин обнаружился совсем рядом с ней: он стоял, зажав во рту талисман, и лёгкое свечение символов на бумаге освещало его лицо. Болезненно покрасневшая кожа на правой руке Вэй Ина навела на мысли о возможном ожоге, и сердце Лань Ванцзи тревожно забилось чаще. — Вэй Ин! — обеспокоенно окликнул он. Вэй Ин, как раз присевший на корточки, чтобы осмотреть пострадавшую руку, вздрогнул от неожиданности и вскинул голову с таким видом, будто его поймали за проведением какого-нибудь запрещённого ритуала. Однако стоило ему заметить Лань Ванцзи, и он тотчас заулыбался. — О, Лань Чжань, — кое-как выговорил Вэй Ин, всё ещё сжимая во рту — теперь уже между зубами — талисман. — Я не знал, что ты там. Не то чтобы ты должен докладывать мне, где и когда бываешь и куда собираешься… То есть, ты, конечно, мог бы… Лань Ванцзи пропустил его неловкое бормотание мимо ушей и вместо этого взял Вэй Ина за руку, чтобы осмотреть её на степень серьёзности повреждений. Стоило ему неосторожно задеть особенно сильно пострадавший участок кожи, как Вэй Ин зашипел от боли и выронил талисман изо рта. — Вэй Ин, тебе нужно к целителям, — вынес вердикт Лань Ванцзи. — Что случилось? Вэй Ин улыбнулся ещё ярче, хоть и весьма болезненно. Вот только Лань Ванцзи уже знал, что подобные улыбки Вэй Ина предназначалась не людям вокруг него, а для того, чтобы оттолкнуть этих людей. — Лань Чжань, ты же меня знаешь, — отмахнулся Вэй Ин. — Такие вещи просто иногда случаются с людьми. — Вэй Ин. Лань Ванцзи придержал Вэй Ина за руку — крепкую, с огрубевшими от ручного труда пальцами и слегка неровными ногтями, — и направил в неё немного духовной энергии. Потом всё же не удержался: проверил его пульс и прощупал меридианы, и уловил только мерное биение крови под кожей на запястье. Вэй Ин, заметив его манипуляции, попытался высвободить руку, но Лань Ванцзи упрямо удержал её на месте, желая хоть как-то помочь человеку, которого любил. После пары безуспешных попыток Вэй Ин всё-таки сдался и расслабленно опустил плечи. И в этот момент — момент его вынужденного, наполненного болью смирения — Лань Ванцзи так отчаянно желал обнять его, что вынужден был закрыть глаза прежде, чем потеряет контроль над своим телом. — Ханьгуан-цзюнь, — надулся Вэй Ин. — Могу я получить свою руку назад? Ты не можешь всю ночь держать меня под стражей, как одного из Вэней… Одна только мысль о том, что Вэй Ин мог умереть в одной из тюремных камер ордена Цишань Вэнь, незамедлительно кольнула страхом в груди. Лань Ванцзи резко прервал передачу духовной энергии и отстранился от Вэй Ина, дабы скрыть от него, как сильно эта несмешная шутка выбила его из колеи. — Всё ещё болит? — спросил он, стараясь не смотреть на Вэй Ина и не думать о той зияющей дыре, что теперь находилась где-то глубоко внутри него на месте золотого ядра. Вэй Ин сейчас был невероятно уязвим и при этом совершенно не желал мириться с новыми ограничениями своего тела. Лань Ванцзи мог лишь благодарить судьбу за то, что Вэй Ин не обратился к тёмным практикам, которых так опасался дядя. — А? — удивлённо моргнул Вэй Ин. — О… Да, Лань Чжань, ты хорошо потрудился, мне уже лучше. — Он спрятал обожженную правую руку в левой, слегка кривой, тем самым лишив Лань Ванцзи возможности прикоснуться к ней снова. — Я просто пойду и попрошу шицзе поцеловать, где болит, и всё пройдёт. Не беспокойся обо мне! — Но я буду, — возразил Лань Ванцзи. — Я беспокоюсь. Вэй Ин замер на полушаге. Когда он обернулся и с любопытством взглянул на Лань Ванцзи, по-птичьи наклонив голову набок, его забранные у висков волосы плавно соскользнули на плечо. Лань Ванцзи стойко выдержал взгляд Вэй Ина, чувствуя, как сердце забилось где-то у самого горла, и нервно сжимая в руке Бичэнь. Если бы только он мог всегда держать Вэй Ина за руку, защищать его, быть тем, рядом с кем Вэй Ин чувствовал бы себя в безопасности, тогда, возможно… — Не стоит, — помедлив, сказал Вэй Ин, прокручивая между пальцами вынутую из кармана кисть. Завораживающее зрелище. — Шицзе уже достаточно беспокоится о маленьком и старом мне, Лань Чжань! Я не могу позволить ещё и тебе беспокоиться всякий раз, как мне не повезёт обжечь язык о горячий суп. Лань Ванцзи молчал, не зная, что можно ответить на такое. Вэй Ин задумчиво посмотрел на него и сократил успевшее образоваться между ними расстояние так быстро, что Лань Ванцзи от неожиданности забыл, как дышать. На красивом и умном лице Вэй Ина расцвела улыбка — такая яркая, что Лань Ванцзи и не мог на неё смотреть, и не смог отвести от неё взгляд. — Лань Чжань, — вздохнул Вэй Ин. — Я хотел сказать, что со мной всё в порядке. Думай о своём ордене, пожалуйста, не трать время на меня. — Он покосился на сжавшийся кулак Лань Ванцзи, затем вновь перевёл взгляд на его лицо, и его яркая, солнечная улыбка заметно потускнела. — Я того не стою. «Для меня — стоишь, — хотелось сказать Лань Ванцзи. — Ты совсем не заботишься о себе». Однако он так и не смог вымолвить ни слова и просто позволил Вэй Ину уйти. В глубине души Лань Ванцзи невыносимо хотелось остановить Вэй Ина, привязать его к себе одним из талисманов и больше никогда не отпускать. Но для такой своевольной души, как Вэй Ин, это стало бы такой же тюрьмой, как и темницы в Цишани, а Лань Ванцзи не смог бы заставить себя наблюдать, как ещё один близкий ему человек чахнет в золотой клетке. В ту ночь медитация далась Лань Ванцзи особенно трудно. Когда же он, наконец, уснул в одной из палаток на окраине лагеря, вдали от Вэй Ина и того спокойствия, что дарило одно только его присутствие, ему снились сны о ярких глазах и столь же ярком смехе.

* * *

Орден Ланьлин Цзинь тайно отозвал свою финансовую поддержку, и это было бы куда меньшим ударом для армии, если бы он не предложил эту поддержку ордену Цишань Вэнь. На очередной совет, созванный по этому поводу, Не Минцзюэ явился в соответствующем настроении — громко и яростно хлопая каждой дверью на своём пути. К сожалению, его возросший гнев не гарантировал победы в грядущих битвах: в условиях нехватки еды и лекарств армия всё продолжала и продолжала терять своих воинов. Цзинь Цзысюань остался, чем завоевал неохотное уважение со стороны Вэй Ина. Мянь-Мянь осталась тоже, но Вэй Ин уважал её и раньше. Больше Цзиней в военном лагере не было. Официально Ланьлин Цзинь объявили себя нейтральной стороной в этой войне, неофициально же — это стало началом конца. Часть воинов дезертировала, но Вэй Ин не мог их в этом винить: у многих из них всё ещё оставались семьи, нуждавшиеся в защите. Если бы семья Вэй Ина не находилась на передовой, возможно, он бы тоже задумался об уходе. Пусть он и не принимал участие в военных советах, на которые Цзян Чэн в своё время пробился чуть ли не силой, нетрудно было догадаться, что решения на эти советах с каждым разом принимались всё более радикальные. Особенно когда Цзян Чэн вернулся с очередного такого совета и просто упал на свою койку лицом в одеяло. — Что случилось? — спросил Вэй Ин, попутно пытаясь очистить от грязи свою последнюю пару штанов. Но стоило перевести взгляд на Цзян Чэна и увидеть выражение его лица, как Вэй Ин поспешно бросил своё занятие и наложил на палатку заглушающий талисман. — Что случилось, Цзян Чэн? — Чифэн-цзунь, — растерянно проговорил тот, — попытается убить Вэнь Жоханя. У нас просто не хватит сил, чтобы пробиться в Безночный город. Подобная миссия была чистой воды самоубийством, и Не Минцзюэ, вероятно, понимал это. Как и то, что это — их последний шанс. В прежние времена, до войны, Не Минцзюэ непременно осудил бы подобный подход: он терпеть не мог все эти закулисные интриги и предпочитал всегда идти напролом. И одно только это уже многое говорило о степени отчаяния их нынешнего положения. — Когда? — тихо уточнил Вэй Ин. Цзян Чэн устало растёр руками лицо: — Скоро. В лучшем случае через пару недель от нашей армии ничего не останется. Если план Чифэн-цзуня сработает, мы выдвинемся в путь и встретимся с ним там.

* * *

Цзян Чэну снился сон. Он чувствовал боль в руках и странное натяжение чего-то постороннего вдоль ладоней и между пальцами, а когда попытался открыть глаза — всё заволокло пеленой слёз. Его уносило бурным течением реки, и всё, что он мог, — держаться за раскачивающееся на поверхности воды бревно, обтянутое толстой верёвкой поперёк ствола, и рыдать, не понимая, почему никто не приходит, чтобы спасти его. Цзян Чэн кричал, звал кого-то по имени снова и снова, сжимал верёвку стёртыми в кровь ладонями и никак не мог перестать плакать. — Остановись… — умоляюще прошептал кто-то. — Шиди… Цзян Чэн попытался обернуться на зов, но вместо него перевернулся мир вокруг, и сон принял другую, более чудовищную форму. Теперь Цзян Чэн сжимал руки вокруг бледного, покрытого рубцами и свежей кровью горла своего брата, и тот смотрел на него пустым и безучастным взглядом. Такие же взгляды были у родителей, когда Цзян Чэн увидел их мёртвые тела у ног Вэнь Чао. Цзян Чэн содрогнулся от ужаса и закричал снова, взывая к любому, кто мог бы услышать его и помочь убрать его непослушные, будто бы чужие руки от Вэй Усяня. Никто не пришёл. Вместо этого Цзян Чэн услышал свой собственный, пропитанный рыданиями голос: — Вэй Усянь! Это всё твоя вина! Зачем ты провоцировал Вэней? Почему мои родители мертвы? — Прости, — прохрипел, задыхаясь, брат. Губы его уже посинели, лицо приобрело раздражающий — и пугающий — пепельно-серый оттенок. — Мне так жаль… Руки Цзян Чэна против его воли сжались сильнее, выдавливая из Вэй Усяня остатки жизни. Следы слёз на щеках холодили и стягивали кожу, и Цзян Чэн не мог сдержать прерывистых, глухих всхлипов при виде того, как слабел под ним брат, как он невольно вздрагивал, борясь за каждый глоток воздуха. Как Вэй Усянь умирал от его, Цзян Чэна, руки и даже так смог пересилить себя и улыбнуться ему в последний раз. В этом сне не было ни неба, ни земли. Солнце скрылось в ночи, луна — за дымом, что забивался в нос, и огнём, что обжигал своим жаром глаза. И когда тело Вэй Усяня затихло, не осталось ничего, кроме тошноты и чувства вины. А потом застывшие черты его лица плавно сменились на более мягкие и женственные, и от увиденного у Цзян Чэна кровь застыла в жилах. — А-Чэн, — звонко позвала Цзян Яньли, впившись в него взглядом своих бездонных чёрных глаз. Её гладкие, обычно собранные в аккуратную причёску волосы превратились в грубые тканевые ленты. — Почему ты не можешь быть милее с А-Сянем? Цзян Чэн в ужасе отшатнулся от существа, принявшего облик его сестры. Нет, нет, цзэцзэ жива, она не умерла, она не может быть мёртвой… — А-Чэн! — эхом отозвался в его ушах суровый голос отца. — Глупое дитя! Что ты натворил? К первому голосу присоединился и второй — более резкий, со знакомыми злыми интонациями. Голос матери. — А-Чэн! — гневно воскликнула она. — Что я тебе всегда твержу? Ты ничто по сравнению с ним! И, будто бы этого было недостаточно, чтобы свести Цзян Чэна с ума, голоса заговорили наперебой, сменяя друг друга: — Шиди… — А-Чэн, не причиняй себе вреда… — Маленький глупец… Проснулся Цзян Чэн резко — от того, что свалился на траву прямо в клубке из одеяла. Его всё ещё мутило — точно так же, как во сне, — и какое-то время он просто лежал и глубоко дышал, пытаясь прийти в себя. Пока не почувствовал подсыхающие следы слёз на щеках — тоже совсем как во сне. И тогда подкатывающая к горлу тошнота сменилась нервным, балансирующим на грани истерики смехом. Цзян Чэн покосился на свои руки, боясь увидеть на них кровь брата, но обнаружил лишь следы ногтей на ладонях от того, как сильно сжимал во сне кулаки. Это немного успокоило. Цзян Чэн выпутался из одеяла — тяжёлого и кусачего в сравнении с тем, под каким он спал в Пристани лотоса, — и подошёл к соседней кровати. Вэй Усянь спал, свернувшись клубком и негромко похрапывая, живой и здоровый, насколько это возможно, но Цзян Чэн всё не мог заставить себя перестать смотреть на него и вернуться на свою кровать — так и стоял над ним, силясь побороть приступ смеха и перемежающих смех сдавленных всхлипов. А ещё вновь подкатила тошнота: Вэй Усянь накануне жёг в палатке благовония, и на ночь они оставили небольшую щель у входа, чтобы проветрить, в результате чего воздух внутри успел пропитаться уличным запахом огня и дыма. Совсем как во сне. Цзян Чэн не выдержал: кинулся к выходу из палатки и лишь чудом успел отойти хотя бы на несколько шагов в сторону, прежде чем рухнул коленями в траву и распрощался с содержимым своего желудка. Если бы Цзян Чэн был дома, цзэцзэ сидела бы рядом с ним и обтирала его горячий лоб смоченным в холодной воде куском ткани, пока кошмар не отпустил бы его. Если бы Цзян Чэн был дома, он мог бы уйти гулять по открытым залам Пристани лотоса, пока его сердце не уймёт свой тревожный бешеный ритм. Но дома больше не было. Так что Цзян Чэн сплюнул остатки желчи, зажмурился и бил себя кулаком по ноге, пока не перестал плакать. А после — нашёл взглядом огни фонарей, горевших на сторожевых постах вокруг лагеря, и смотрел на них до тех пор, пока не уловил то хрупкое ощущение защищённости, в котором так сильно нуждался прямо сейчас. Война длилась уже почти девять месяцев. Нынешний лагерь пришлось разбить на открытой равнине, слишком далеко от источников пресной воды, но и без подобных неудобств с каждым перемещением лагеря Цзян Чэн насчитывал всё меньше палаток и всё больше лошадей, оставшихся без всадников. Они проигрывали войну. Это было неизбежно, и Цзян Чэн ничего не мог с этим поделать. Недостаток еды становился одной из самых серьёзных проблем, потому как не все заклинатели могли практиковать инедию достаточно долго. То, насколько здоровыми выглядели на фоне всех остальных Лани, быстро стало поводом для недовольства среди голодающих, и Чифэн-цзуню пришлось вмешаться и лично пресечь распространение сплетен, пока всё не зашло слишком далеко. Время от времени Цзян Чэн тоже испытывал раздражение при виде Ланей, но внутренний голос напоминал: они тоже потеряли свой дом. То, что осталось от ордена Юньмэн Цзян, выглядело настолько жалким, что мать посмеялась бы над Цзян Чэном. Люди Цзян Чэна получали слишком мало еды, да и сам он с каждым купанием насчитывал всё больше проступающих под кожей рёбер. Людей ордена Юньмэн Цзян изначально было меньше, чем остальных, и чем больше их погибало в боях, тем жалостливее становились взгляды воинов Не и Лань в сторону Цзян Чэна. Цзян Чэн не пробовал юньмэнские специи с весны, а Лань Ванцзи до сих пор воротил нос от кусков хорошо прожаренного мяса, и это раздражало даже больше, чем то, насколько здоровым он при этом выглядел. Цзян Чэн так чертовски устал от всего этого. Вспотевшее из-за кошмара тело начинало остывать. Мимо прошёл охранник в цветах ордена Не и, стоило отдать ему должное, проявил удивительную тактичность, смотря куда угодно, кроме рассевшегося на траве Цзян Чэна, яростно старавшегося подавить своё глупое, бесполезное отчаяние. Не желая, чтобы кто-то ещё увидел его в подобном состоянии, Цзян Чэн всё же заставил себя подняться на ватные ноги и вернуться в палатку. Плотно задёрнув ткань на входе, он тяжело опустился на свою постель. Вэй Усянь в очередной раз всхрапнул, и Цзян Чэна вновь накрыло тем мерзким тянущим чувством в груди: сколько ещё времени пройдёт прежде, чем Вэй Усяня однажды выловят из реки со стрелой в спине? Цзян Чэн знал, насколько брат сейчас был слаб, и не забывал об этом ни на миг, как бы сильно тот ни старался скрывать эту слабость. В странном, неконтролируемом порыве он наклонился вперёд и поднёс руку к носу Вэй Усяня, чтобы почувствовать его дыхание на коже и убедиться, что тот ещё жив. Не задушен, как в том сне. Вэй Усянь же вдруг открыл глаза, и на мгновение во взгляде его промелькнуло что-то дикое, но почти сразу сменилось узнаванием. Он сонно, растерянно посмотрел на Цзян Чэна и запоздало улыбнулся: — Цзян Чэн, ты пытаешься задушить меня во сне? Не думаю, что приготовленный мной ужин был настолько плох… Цзян Чэн покраснел и поспешно убрал руку. — Заткнись! — огрызнулся он. — Я лишь хотел смахнуть мошку с твоего лица. Вэй Усянь до смешного нелепо торопливо хлопнул себя по щеке, в замешательстве осмотрел ладонь на предмет следов убитого насекомого и хмуро уставился на Цзян Чэна. Однако не успел Цзян Чэн выработать должную линию защиты перед этим «строгим взглядом старшего брата», как выражение лица Вэй Усяня сменилось на озорное, — совсем как в те довоенные деньки, когда они гонялись друг за другом по всей пристани и сталкивали проигравшего в озеро. — Эй, Цзян Чэн, — прошептал Вэй Усянь, приблизившись к нему. — Мошка села на тебя, замри. — И щёлкнул Цзян Чэна по лбу. — Чёрт, улетела! — Отстань, — зашипел Цзян Чэн, закатив глаза, и отмахнулся от его надоедливой руки. — Спи дальше, придурок. Вэй Усянь со смешком пихнул его локтём в бок. Если бы Цзян Чэн только мог просто взять и поделиться с братом всем, что так сильно тревожило его и не давало спать по ночам… Но он не мог. Хотел — и не мог заставить себя заговорить об этом. Иногда Цзян Чэн ненавидел себя за то, как тяжело ему давались все эти разговоры по душам. — Ты прервал такой хороший сон, — зевнул Вэй Усянь. — Я как раз собирался получить поцелуй от той девушки, что продавала конфеты из боярышника на причале. Помнишь её? Цзян Чэн не помнил. Тогда он каждую минуту своей жизни слишком сильно беспокоился о том, как бы его глупый брат не выставил себя дураком и не разрушил тем самым его репутацию. — Как хорошо, что я разбудил тебя прежде, чем она ударила тебя. — Нет, я ей нравился, — фыркнул Вэй Усянь. — Она была очень высокой для девушки, и я считал это крутым. — Улыбка его потускнела и стала печальной: — Скорее всего, её уже нет, да? Цзян Чэн поджал губы, запрещая себе думать о том, как сильно хотелось вернуть ту, прежнюю жизнь. Он не мог позволить себе быть настолько сентиментальным и жалким — тосковать о временах, от которых уже давно остались только руины и пепел. — Иди спать, — велел Цзян Чэн и, отвернувшись от брата, обхватил себя руками за плечи. Объятия входили в список того, о чём он просить не мог и не умел, а даже если бы смог попросить, вероятно, объятия от Вэй Усяня просто сломили бы его окончательно. — Или я сам уложу тебя. — Да-да, просто возьмёшь и вырубишь меня, — проворчал Вэй Усянь. — Увидимся утром. Цзян Чэн не ответил. Только когда тишина палатки вновь наполнилась тихими всхрапами Вэй Усяня, он почувствовал себя спокойнее, и даже слабый запах огня в воздухе больше не вызывал тошноту. По крайней мере, у Цзян Чэна всё ещё было сильное золотое ядро, которое помогало ему согреться, даже если он не мог поделиться этим теплом с братом, как бы сильно того ни хотел.