reunion

Казутора молчит — и Чифую молчит в ответ. Он смотрит на Ханемию, пока тот отчаянно прячет глаза за длинными волосами, и уже жалеет, что позволил любопытству взять верх, — ему казалось, что Тора в порядке и сможет просто подтвердить слова Баджи, — это был не он, он был болен, на него наседал Кисаки, чьи слова умножались на разъедающую мозг болезнь, Казутора себя не контролировал. Но Казутора молчит. Смотрит в пол абсолютно дикими, но пустыми глазами, не моргает даже, кажется, почти не дышит, только венка на шее пульсирует, как у загнанного животного. Чифую думал, ему будет страшно, — но его сердце топится жалостью. Бедный мальчик, что же с тобой сделали, раз ты до сих пор считаешь себя виноватым? Что пошло не так, если ты до сих пор не можешь признать, что тебе нужна помощь? Не тюрьма; тебя должны были направить ко врачу сразу же после допроса в полиции. Чифую чувствует укол вины в сердце: он сам тогда яростно желал, чтобы Казутору упекли на максимальный срок. Он сам против него свидетельствовал. Мацуно говорит себе: это не твоя вина. Ты не мог знать. Ты не знал Тору тогда, не мог заметить его болезни, ты был совсем юн и чертовски зол, ты чуть не потерял Баджи и хотел сделать так, чтобы он забыл тот день, как страшный сон. Но почему-то ты всегда возвращался к этим воспоминаниям. — Прости, — выдыхает он, беря запястье Торы и некрепко сжимая его. — Не отвечай. Все хорошо. Ты здесь, и это не просто так. Мы не думаем, что ты в чем-то виноват. Казутора поднимает глаза и судорожно выдыхает. Надо быть с ним мягче. — Не отвечай, — повторяет Чифую. — Не знаю, зачем я спросил это. Мне… наверное, нужно было подтверждение, что ты выздоровел полностью. — Мне надо будет принимать таблетки еще несколько лет, — улыбается Тора одними губами, но глаза его остаются глубоко печальными. — Но я не думаю, что я болен сейчас. Я в порядке. Мне просто… немного больно из-за того, что я — это я. Что я делал те выборы, из-за которых все сложилось так. — Ты многое не выбирал, — Чифую использует самый ласковый голос, на который только способен. Он не разговаривает им даже с Баджи, — он так говорит с котами, потому что они могут устраивать огромные проблемы и расстраивать его, но их нельзя за это осуждать. — Прости, что задал этот вопрос. Я не уверен, что хочу знать ответ. — Ага. Хорошо. Казутора ютится на стуле, по-птичьи устраивая ступни на сидении и подтягивая колени к груди. Маленький и одинокий, — совсем не то, каким он должен быть. Чифую пора бы засунуть свои эмоции куда подальше. Сейчас для них совсем не время. Он, честно говоря, немного ревнует, — это уже второй раз, когда Баджи отправляет его на второй план, стоит Казуторе появиться поблизости, — только это не вина Казуторы. Чифую не до конца уверен, что Тора способен нести ответственность за свои поступки, — чего уж говорить о чувствах Баджи. Казутора важен Кейске, — это непреложная истина. Он ему действительно нужен — рядом, живой, здоровый и желательно счастливый. Чифую не в силах на это повлиять. Он даже не должен хотеть этого влияния, — его муж живой человек, и он имеет право на собственный мир с привязанностями, желаниями и стремлениями, — и этот мир никак не зависит от Чифую. Это правильно. Они из-за этого баланса так долго влюблены друг в друга, — именно влюблены, а не привязаны, Чифую видел множество парочек, которые через пару лет перегорали и оставались вместе из-за чувства долга или по привычке, потому что успевали утонуть друг в друге и захлебнуться. Они с Баджи до сих пор успевают соскучиться за день и до жжения в легких целуются на пороге, не успев разуться. Это правильно. Баджи имеет полное право на привязанность к Казуторе, как Чифую имел право пару лет назад бросить работу в магазине Кейске ради собственной учебы, — потому что у него тоже есть мечты, потому что он заслуживает их исполнения, — и Баджи понял его, не задавал вопросов даже, — кивнул и сказал, что надо будет нанять продавца и немного ужаться в деньгах. А потом сказал, что Чифую покорит весь мир. А потом — что ему пойдет форма, — «ты же разрешишь мне ее снимать с тебя после рейсов?» Чифую разрешит, — если не будет умолять об этом. — Казутора, ты не голоден? — спрашивает он, потому что у Торы едва слышно урчит живот, и Ханемия от этого звука сжимается в комок. — Я не ем по утрам, — вздыхает Тора. — Меня может начать тошнить. — Но ты же еще не ложился, — ласково уговаривает его Чифую. — Скажешь, если проголодаешься? — Конечно, — кивает Казутора. — Конечно. Он молча отхлебывает успевшее остыть какао, и Мацуно вспоминает о своем кофе. Он держится едва-едва теплым, но все равно приятно горчит на языке. Чифую вообще не любит горечь, он фанат сладкого, но утренний кофе его приучил пить Баджи, и Чифую со временем начал им наслаждаться. — Я не спал, потому что боялся вас потревожить, а мне нужно было в туалет, — говорит Казутора, выглядя при этом маленьким ребенком. — А потом я подумал о своих родителях и мне стало грустно. Я идиот. Чифую непонимающе хмурится. Ханемия выглядел скрытным, он почти ничего не сказал о себе, кроме самых базовых вещей, — и Мацуно не понимает, почему он вдруг решил поделиться, особенно после того, как Чифую ненароком макнул его в ушат дерьма, — он уверен, его вопрос так и ощущался. Но это может стать ключом к Торе. — Ты скучаешь по ним? Если хочешь, мы могли бы попытаться найти их, у меня есть знакомый в полиции, он точно… — Они умерли, — безэмоционально говорит Казутора, и Чифую пытается сказать слова сочувствия, но он его перебивает: — В смысле я не знаю точно, живы ли они, но мне приятно думать, что они умерли, а не что им насрать на меня. В груди Чифую становится холодно. Ему трудно было понять Баджи, когда он выбирал квартиру по принципу достаточного удаления от квартиры его матери, — Баджи-сан была, конечно, жутковатой и властной, и было видно, как Кейске иногда начинает задыхаться от чужого контроля, словно на его шее натягивался поводок, не дающий идти дальше, он знал, что она любит манипулировать слезами или собственной болезнью, чтобы Баджи слушал ее и только ее, — но он привык верить, что родителей не выбирают, и, раз ее нельзя исправить, нужно смириться с тем, какая она. — Хочешь, мы поговорим об этом? — с надеждой спрашивает он. Казутора отрицательно качает головой. У многих его друзей были проблемные семьи, — мало кто мог похвастаться обоими родителями, многих наказывали слишком жестоко и вгоняли в страх, — как Кейске, он мог начать паниковать от звонка матери даже сейчас, когда он уже вырос и не находился под ее влиянием. Но… безразличие? Это не укладывается в его картину мира, так же, как и страх Баджи перед матерью. «Тебя просто любили без условий», — сказал ему как-то Кейске. — «Тебя любили за то, что ты есть, и все. Тебе не надо было доказывать, что ты заслуживаешь шоколад после ужина и школьную дискотеку». Ему немного стыдно признавать, что его и правда любят даже паршивым сыном. Когда он, икая от слез, сидел в больнице и ждал хоть каких-то вестей о Баджи, одна медсестра, — господи, спасибо, что Чифую попался ей на глаза, — тщетно пыталась отправить его домой. Она говорила, что он не поможет Баджи сейчас. Она говорила, что он должен будет помочь ему, когда тот очнется, и ему нужны будут силы, чтобы поддерживать друга, потому ему следует поехать домой, поесть и отоспаться. Она взяла его номер и пообещала позвонить, как закончится операция Баджи, и пообещала, что все будет хорошо, но Чифую ей не поверил. Мацуно мог бы позвонить кому-то из Тосвы, потому что, пусть они и зализывали раны по домам, они не отказали бы ему, — у всех ребят был разный уровень эмпатии, но над бело-синюшным Баджи слезу проронил каждый. Он мог бы обратиться к Дракену, — он тоже был в больнице, потому что Майки крепко досталось, — и сам Майки спал, а Дракен был всем в Тосве кем-то вроде отца, — этого никогда не проговаривали вслух, но воспринимали его именно так. К Дракену шли за советом, поддержкой или помощью. Дракен слишком рано повзрослел и брал их всех под свою защиту. Мацуно мог бы взять себя в руки и дойти пешком, — он не был так сильно ранен, как некоторые, и справился бы сам. Вместо этого он позвонил маме — и подраненным псом, потерявшим хозяина, завыл ей в трубку. Плевать уже было, что она не знает, что он состоит в банде, а форму Тосвы она точно видела по телевизору. Плевать, что она точно не хотела бы видеть сына в таком паршивом состоянии. «Мам, Баджи в больнице. Мам, он, наверное, умрет, мне очень страшно, приезжай, пожалуйста, мне так плохо», — и сотни других вещей, которые она не хотела бы слышать. Сотни вещей, которые мог бы сказать паршивый сын. В ответ он получил сотни вещей, которые сказала бы хорошая мать: что все будет в порядке, что Баджи поправится, что сейчас им правда лучше поехать домой, что она ни капли не злится за то, что он ввязался в плохую компанию, что дома они поедят, посмотрят мультфильмы и поспят, а утром вернутся в больницу, — вот увидишь, милый, Баджи очнется, с ним все будет хорошо, это замечательная больница, а он очень сильный мальчик, — выкарабкается и первым делом попросит лапши, вот увидишь. И обнимала, обнимала, обнимала, пока он рыдал ей в плечо, — пока не вырубился от эмоционального напряжения, — и немного дольше. — Если ты хочешь, я могу познакомить тебя со своей мамой, — несмело предлагает Чифую. — Я знаю, это не то, но она умеет хорошо поддерживать. Она многим моим друзьям как вторая мать. Вы подружитесь, думаю. — Я пойду посплю, — вздыхает Казутора. — Спасибо за разговор. Чифую хочет спросить, благодарит ли он потому, что ему стало легче, — Мацуно хотел бы, чтобы это было так. Но Чифую молчит, провожая Тору взглядом. *** Он был прав, когда думал, что больше не уснет сегодня. Рассветное солнце пробивалось сквозь занавески в кухню, и Чифую подумал, что скоро надо будет выключать лампу, — и без того будет светло. Чифую тщетно пытался дописать конспект по радиотехнике, но постоянно отвлекался, словно его запихнули в тело Чифую Мацуно-ребенка. В детстве у него были огромные проблемы с концентрацией. Сейчас это ощущалось так же, как в детстве. Свет падал неправильно, ручка противно шуршала по бумаге, а Аяме вернулась через форточку со своих ночных прогулок излишне шумно, а потом слишком настойчиво требовала ласки: залезала на стол и надрывно мяукала, переползала к нему на колени и играла с завязками штанов, попутно царапая его ноги. Чифую предположил, что она голодная, и дал ей еды, — но Аяме рыжим шерстяным облаком продолжила виться вокруг него, мурлыкая и попискивая. Непоседа. Закончить конспект так и не удалось, — Мацуно сдался раньше, чем радиотехника. Взяв беспрестанно вертящуюся кошку на руки, он пошел в спальню, — не надеясь поспать, — скорее ища себе комфорта и успокоения. С Баджи всегда становилось хорошо и тепло, — даже когда тот просто крепко спал рядом. Кейске раскинулся на кровати звездой. Его смуглая кожа мерцала золотом в рыжеватых рассветных лучах, — картинно-красиво, — и Баджи умилительно сопел в край подушки. Чифую расплылся в улыбке: день сразу стал на несколько очков лучше. Он выпустил Аяме на кровать и немного неловко подлез под руку Кейске, — он, как и всегда, был горячим, огненным почти, — но Мацуно знал, что у него всегда мерзнут ступни, поэтому накрыл своей голенью ногу Баджи, — она предсказуемо оказалась ледяной. Кейске завозился, не просыпаясь, и перевернулся на бок, лицом к Чифую. Его холодные ступни прижались к ногам Мацуно, и тот вздрогнул, но сдержался и не убрал ноги, — он, в общем-то, готов потерпеть, потому что, ну. Баджи мерзнет. Это достаточно веская причина. Удержаться от соблазна поцеловать сомкнутые веки, — легонько, чтобы не разбудить, — он не смог, и Баджи сонно заворчал, приоткрывая глаза. С утра он частенько бывал бессознательным, немного бессвязным; ему было довольно сложно думать спросонья, но он обвил Чифую рукой и притянул к себе, утыкаясь лбом в его лоб, скорее инстинктивно, чем осознанно. — Доброе утро, — прошептал Чифую. — Еще очень рано, спи. Кейске послушно закрыл глаза, чмокая губами, — видимо, пытался подарить этот поцелуй Мацуно, но был слишком сонный, чтобы пытаться дотянуться. Чифую тоже прикрыл глаза. Дыхание Баджи успокаивало и убаюкивало, и он, пригревшись, начал проваливаться в сон, ускользающим сознанием подмечая, что кто-то из котов пристраивается у его спины. Тревоги отступают. Баджи тихо всхрапывает, — и это последнее, что Чифую слышит, прежде чем уснуть. Он просыпается, должно быть, через пару часов, — ему лень тянуться за телефоном, чтобы посмотреть время, но за окном уже слепяще светит солнце. Он чувствует себя немного липким от пота, потому что горячечно-жаркий Баджи все еще прижимается к нему; ласковый взгляд темных глаз прогревает еще и душу. — Я не разбудил тебя? — тихо спрашивает Кейске. — Ты меня усыпил, — хихикает Чифую. — Давно не спишь? Вместо ответа Баджи тянется к нему за поцелуем. Когда они только начинали встречаться, в их первые пробуждения в одной кровати Мацуно чувствовал себя неловко от утренних поцелуев и в целом от своего вида сразу после пробуждения, — лохматый и заспанный, с несвежим дыханием, — как он мог привлекать кого-то? Баджи он привлекал даже таким. Пришлось смириться, — а потом и чертовски полюбить мягкие поцелуи, когда голова еще полна сонливости и чувствуется, как тугой ком сахарной ваты. Кейске навис над ним, опираясь на локоть, и мягко смял его губы поцелуем, другой рукой оглаживая скулу. — Кому-то надо побриться, м-м? — Тебе? — улыбается Чифую. — Меня все устраивает. — Ну и хорошо, — говорит Баджи, вновь вовлекая парня в поцелуй. — Ты такой милый с этим своим детским пушком на лице. Чифую со смехом посылает его и несильно пинает под одеялом, — он не злится всерьез, он не умеет злиться на Баджи, — он слишком замечательный, слишком понимающий и принимающий. Кейске за годы их отношений стал совсем ручной, — десять лет назад он с трудом мог взять Чифую за руку на людях, почти не целовался и агрессивно отпихивал Мацуно от себя, когда тот пытался его обнять. Он держал четкую грань, — отношения заканчиваются в постели или где им еще захочется потрахаться, — не оскверняли они только, пожалуй, женский туалет в школе, потому что мужскому доставалось неоднократно, — и быть нежным Баджи себе позволял, только когда они занимались сексом, может, еще пару минут после. И вот они здесь. Кейске трется носом о его висок и урчит, как огромный кот. — Какие планы на день, солнце? — спрашивает Чифую. — Скоро надо будет вставать. Баджи задумчиво хмурит брови. — У нас жрать дома почти нечего, — говорит он. — Еще нужно, наконец, убраться, у Торы почти нет вещей, нужно купить. — Он застесняется, — вздыхает Чифую. — Давай так: вместе сходим за продуктами, и я останусь дома готовить и убираться, а ты возьмешь Казутору в торговый центр. — Может, наоборот? У тебя стиль лучше, мы же хрень купим. — Так это ему выбирать, — хмыкает Чифую. — И он тебе больше доверяет. Ему с тобой будет спокойнее, я-то ему просто левый чувак. Баджи кивает, соглашаясь. Он откидывается на спину, увлекая за собой Чифую, и тот устраивается у мужа на груди. Кейске играет с его волосами. — Люблю, когда ты занимаешься планированием, — говорит Баджи. — Я в этом полный идиот. — Ага, — соглашается Мацуно. Он жмурится, потираясь щекой о мерно вздымающуюся широкую грудь Баджи, знает, что тому будет немного щекотно из-за его щетины, поэтому тут же приподнимает голову и целует покрасневшую кожу, успокаивая. — Только я тоже идиот. Я хотел заехать к маме сегодня. — Что-то случилось? — Просто соскучился. *** У Казуторы иногда бывает сонный паралич. Он с ним, можно сказать, почти подружился, — в смысле перестал так сильно паниковать (совсем паниковать перестать не смог) и почти научился просыпаться, — нужно лишь представить, что жмуришься, подумать о движении собственных век, — но не закрывать глаза на самом деле, — а потом представить, как резко открываешь их: это всегда помогает ему избавиться от наваждения. Только вот сегодня, видимо, не его день. Потому что пугающей картинки демона, душащего его во сне, нет, — есть только давящее ощущение, будто бы кто-то тяжелый уселся ему на грудь. И Казуторе становится страшно, — такого никогда не было, его психика решила выдать какой-то новый кульбит, — и он совершенно не знает, что с ним делать. Трюк с глазами срабатывает раза с пятого, — и все оказывается до смешного просто. На его груди спит огромная бело-рыжая кошка: он видит только ее морду, но и она поражает размерами, — у кошки упитанные массивные щечки, покрытые густым пятнистым мехом. Он хочет рассмеяться своей глупости, но воздуха не хватает, и из его груди выходит лишь задушенный писк. — Ты в беде, Казутора? — смеется выплывший из ниоткуда Баджи и снимает кошку с него, и Тора облегченно вздыхает, садясь. Кошка громко и возмущенно орет, дерется всеми лапами с Баджи. — Ну тихо, Хана, милая, прости меня, я знаю, как тебе было тепло и уютно, но Тора нужен мне живым. Вот удушила бы ты его, и он бы начал остывать, оно тебе надо? Пойдем в лежаночку… Казутора глупо захихикал, глядя, как Кейске воркует с кошкой, которая у него на руках довольно скоро перестала буянить и заурчала на всю комнату. У Баджи с детства был талант контактировать с животными, они всегда были с ним ласковы и чувствовали себя комфортно: впрочем, на людей он умел действовать так же. — Доброе утро, — кивнул Казутора, и Баджи ответил ему тем же. — Чифую готовит завтрак, — сообщил ему Кейске. — Присоединяйся. С кухни и правда пахло чем-то вкусным, а еще оттуда играла музыка, — Казутора неожиданно для себя признал spice girls. День обещал быть хорошим, может, и правда все будет нормально, — парни были в приподнятом настроении, и оно передалось и ему. Завтракать он не хотел, — он не обманывал Чифую, когда говорил про тошноту, — но решил, что посидит с ними за компанию, — ему все еще казалось, что он обязан соответствовать ритму жизни Баджи и Чифую, чтобы не расстраивать их, а инцидент с кошкой заставлял чувствовать легкий стыд, — но все правда было неплохо. Он почти выспался и чувствовал себя нормально, значит, со всем остальным он тоже справится. На кухне Чифую бодро прыгал под песню, покачивая бедрами в такт и отвлекаясь только на приготовление тамагояки, который получался у него не идеальным рулетом, а скорее замысловатой косичкой из-за того, что тот приплясывал и подпевал на ломаном английском. Казутора почти не помнил английский, он учил его в школе, но Чифую вроде довольно четко и правильно произносил все слова, пусть и с очень сильным акцентом. — Доброе утро, — кивнул Казутора, и Чифую ответил ему радостным кивком. — Когда я уходил в душ, ты был менее счастливым, — хмыкнул вошедший Баджи. — Что изменилось? — Мне пришла повышенная стипендия, — улыбнулся Чифую, пытаясь вовлечь Баджи в танец, но тот только поцеловал его в макушку. — И я ее почти всю потратил. Кейске тихо засмеялся. — Ты снова озолотил магазин с аниме-одеждой? — Да, — Чифую радостно закивал. — А еще я заказал Мицуе подарок. Ну, ты же помнишь, что послезавтра мы идем к нему на вечеринку? — По поводу его нового контракта? — Ага. Тора, ты будешь тамагояки? Казутора тихо отказывается, не понимая, чувствует он себя счастливым или пиздецки одиноким с этими двумя. Перед ним приземляется кружка какао. Чифую обнимает Баджи, немного приглушив музыку. Они в отношениях, говорит себе Казутора. Они в отношениях и счастливы друг с другом. Нахуя им ты? Черная кошка с белыми носочками трется о его ногу. Он, кажется, рано решил, что сможет провести этот день хорошо. Но он может постараться? Чифую выглядит счастливым. Баджи улыбается солнечно-ярко, чуть показывая клыки. Он не должен портить им день только потому, что он вдруг почувствовал себя лишним, — не имеет никакого, блять, права.