reunion

Он держится. Нормально держится, даже отлично, — он столько раз был близок к срыву, но каждый раз этого избегал, и парни, кажется, за него не волновались, он хорошо держится и старается никого не напрягать. Несколько раз, конечно, он сильно лажал, но в последний момент брал себя в руки. Хуже всего было, когда Баджи повез его покупать одежду, — совершенно отвратительно было думать о том, что на него тратят свой выходной, на него тратят деньги, а еще — он не может отказаться, у него, блять, нет собственной одежды, а брать у мальчиков что-то из их вещей так же стыдно, как и брать их деньги. Баджи пытался болтать с ним в машине, но Казуторе было нечего ответить. Он робко кивал на каждую фразу, невпопад говорил «круто» или «пиздец», и, в общем-то, все. У него нет своих мыслей. Он ничего не делает. Ему нечего рассказать. Он пустой. Только почему-то с ним все еще возятся, его не выгнали взашей, не отвесили с десяток оплеух за его бесполезность, он, блять, даже на беседу в дороге не годится, он ни на что не годится, но его привезли в торговый центр и сказали выбирать, что нравится. «Прости, купим тебе телефон чуть позже. Это же нормально? Чифую пока отдаст тебе свой старый, он сносно работает, только немного тормозит». В торговом центре много людей, — пиздец как много, на самом деле, Казутора хочет вцепиться Баджи в руку и начать молить о защите, потому что люди снуют вокруг с дикой скоростью, и ему кажется, что его сейчас унесет толпой, он упадет на пол и его затопчут, и в какой-то момент Тора думает, что это было бы не самым плохим исходом. У Кейске и Чифую станет сотней проблем меньше. Ханемия пытается сказать, что ему ничего не нужно, но Баджи непреклонен, — он хмурится и говорит, что они уже приехали, и отказываться поздно. Потом хмурится еще сильнее и говорит, что возвращать ничего не надо будет, потому что это подарок. «Слушай, я нормально зарабатываю. Я, может, не очень умный, но я не стал бы брать тебя под опеку, если бы не мог потянуть это. Я ж не совсем конченый». Так и сказал, — «под опеку». Казутору дергает от мысли, что его реально собираются опекать, как маленького ребенка, он, конечно, не сильно отличается по способностям и опыту, он не умеет жить, будто бы этот мир принял его недавно, — но эти слова чувствуются как удар кулаком в нос, — сильно, до темноты перед глазами и звездочек в ней. — Баджи, я планировал начать искать работу уже сегодня. Я все верну… и за еду тоже. И съеду как можно быстрее, я не буду вас больше напрягать, — лепечет он. — Меня напрягает только твое постоянное желание свалить, — вздыхает Кейске. — Но радует, что ты рядом. Не думай, я тебя не держу, если ты хочешь найти работу, или не хочешь жить с нами, — без проблем. Я, типа, все понимаю, мы не то чтобы лучшие соседи, которых можно представить. Но, может, ты сначала немного освоишься? — В смысле? — В смысле ты выглядишь напуганным. И десять лет не выходил из одного здания, — бля, ну ладно, их было два. Без разницы. Не парься ни о чем, мне твой врач сказал, что тебе надо постепенно включаться в жизнь. Я о тебе позабочусь, просто привыкай к тому, как все поменялось, окей? Казутора хочет зарыдать. Потому что слова Баджи напоминают, какой он никчемный, потому что его бьют в самое больное, — его бесполезность и тупость, потому что вокруг куча людей, и он не чувствует себя в безопасности, ему не хватает воздуха и сердце колотится так, что становится больно, он не слышит, что ему говорит Кейске, одежда, которую ему пихают в руки, выглядит смазанным комком, поэтому, заходя в примерочную, он не может себя удержать и утыкается в зеркало лбом. Собственные глаза в отражении кажутся чужими. Тупые, по-рыбьему выпуклые и огромные, — как глаза отца. Безжизненные, как у Шиничиро Сано перед тем, как Баджи прикрыл тому веки рукой. Он сейчас, кажется, тоже умрет. Казутора позволяет себе сморгнуть болезненные слезы, разъедающие веки, и они катятся по щекам каплями кислоты. Баджи этого не видит, — Тора успевает вытереть лицо, вдохнуть на счет до пяти и выдохнуть на счет до восьми, — это помогает успокоиться. Помогает, сцепив зубы, что-то примерить и показать Баджи, — чтобы тот пошутил, что им, кажется, лучше перейти в детский отдел, потому что ему велико абсолютно все. «Ты там совсем ничего не ел?» Казутора молится, чтобы это побыстрее закончилось, чтобы он мог спокойно забиться дома в угол и сделать вид, что его не существует. Но он, кажется, справляется с тем, чтобы держать лицо, — значит, он молодец. Баджи и так нянькается с ним, тратя свое время, и волновать его не стоит. Тора не вынесет, если за него будут переживать, он и без того ходячая катастрофа, он и без того приносит всем только неудобства, утром Чифую сидел с ним в ванной, пока Казутора брился, потому что так сказал делать его врач. Потому что гипотетически Ханемия может перерезать себе горло бритвой. Он не стал бы, — не потому, что так сильно хочет жить. Потому что парням не нужен окровавленный труп в ванной. Но Баджи не задает вопросов, — значит, он справляется. Он не лажает несколько дней, следуя своему незамысловатому плану, — не задавать вопросов, не рассказывать ничего напряжного, — после неосторожно брошенных слов про родителей Чифую чуть ли не позеленел, а Тора не хотел бы доставлять неудобств, — делать вид, что ему комфортно следовать распорядку дня мальчиков, не занимать лишнего места, не спать по утрам слишком долго, чтобы им не надо было стараться быть тише, есть как можно меньше, не идя на поводу у Баджи, который постоянно пытается подсунуть ему какие-то снэки и сладости, не слушать Чифую, который пытается накормить его чем-то собственного изготовления, не ходить по ночам без крайней на то необходимости и вообще делать вид, что его нет. Потому что его быть не должно. *** — Может, останемся сегодня дома? — говорит Чифую, откидываясь на сиденье машины. Он чувствует себя вымотанным и безумно истощенным, и он бы точно умер голодной смертью, если бы Баджи в дороге не подсунул ему шоколадный батончик, — Мацуно за арахис в шоколаде иногда готов драться, — потому что они совместно проспали, потому что на учебу он выбегал из дома с грязной головой и без завтрака, даже без утреннего кофе, а занятия были какими-то чересчур длинными. — Устал? — заботливо спрашивает Кейске. Чифую любуется: он ведет машину пиздецки красиво, поворачивает руль твердой раскрытой ладонью, ведет вальяжно и расслабленно, будто бы всю жизнь провел за рулем. Другая его рука, когда она не занята рычагом переключения передач, плавно скользит по бедру Чифую, и это вызывает колючие мурашки и жгучее волнение внутри, он прикрывает глаза и прикусывает губу, забывая жевать шоколадку. — Немного, но я не про то, — собираясь с мыслями, говорит Чифую. — Я про Тору. Я что-то волнуюсь за него. — Я тоже, — вздыхает Кейске. — Но он сам захотел пойти? — Ты же сказал: он чуть не заплакал в магазине. На вечеринке тоже будет много людей, — Чифую немного хмурится, поправляет выбившиеся из короткого смешного хвостика на макушке грязные пряди. — Знакомых ему людей, Баджи. Он спрашивал, почему мы его не ненавидим. Ты же не думаешь, что с остальными ему будет легко? Баджи вздыхает, сминая пальцами бедро Мацуно, — он знает, мужа это успокаивает, — трогать Чифую для него все равно что мять мячик-антистресс или лопать пузырьки на упаковочной пленке, — и пусть от темы разговора у него пропадает (не совсем, но это детали) возникшее от прикосновений возбуждение, — он разрешает. Баджи это нужно, он и правда чувствует себя так лучше, — Чифую приятно осознание, что он может помочь Кейске. Пусть он при этом ничего не делает, — просто сидит рядом, доедает свой шоколад и гладит накрывающую его ногу ладонь холодными пальцами.  — Казутора сказал, что хочет пойти и поздравить Мицую. Думаю, мы можем попробовать, — наконец говорит Баджи. Он приоткрывает окно и зубами достает из пачки сигарету, — Чифую с улыбкой нашаривает зажигалку быстрее него и щелкает колесиком, прикуривая Кейске. — Слушай, мы пытались не трогать его несколько дней, и он почти переехал куда-то в угол и выходит оттуда только по необходимости. А тут он сам попросился. Может, правда хочет увидеть ребят? — Или не хочет, чтобы мы из-за него меняли планы. Баджи выдыхает дым в открытое окно. Мацуно, вообще-то, немного против курения за рулем, потому что Кейске попадал уже в небольшую аварию по невнимательности, — в картине мира Баджи, конечно, виноват был «тот слепой козел», но он все равно волновался. Кейске упрямый, его сложно переспорить, и Чифую мог бы, — они давно вместе, он знает все рычаги давления на него, — но он также слишком тактичный, чтобы ругаться из-за пары сигарет в машине, — они сошлись на обещании, что Баджи будет делать это только в пробках, на светофоре или при больших ограничениях на скорость и никогда — в быстром потоке. — Тогда мы в любом случае проебались, — улыбается Баджи. — На вечеринке ему может быть плохо, потому что там будет много людей и шума, если останемся дома, — тоже, потому что мы поменяем планы. Дома его одного оставлять надолго не стоит. Давай просто попробуем. Будем всегда рядом и сразу же уйдем, если Тора начнет нервничать. Чифую со вздохом кивает, соглашаясь. Слова Кейске звучат разумно. Даже сегодня они планировали день так, чтобы Казутора был один не больше часа. Тора пытается снизить площадь соприкосновения с ними до минимума, это видно, и поэтому делает все, чтобы их жизнь от его присутствия не изменилась. Они пытались потакать ему, надеясь, что Ханемия освоится, но ему становилось только хуже, — им предстояло еще много работы над тем, чтобы он смог выражать свои желания, — не основанные на том, что он пытается им угодить. После того ночного разговора он отчаянно пытался быть предельно мягким и понимающим с Казуторой, — но тот все равно отшатывался от них, дистанцировался, — это сложно до ужаса, но Баджи правда важен этот потерянный напуганный мальчик, — значит, нужно приложить все усилия, чтобы ему стало лучше. Чифую начал нравиться Тора, — наблюдая за ним, он начал понимать, что тот, в общем-то, правда неплохой парень. Не убийца. Казуторе просто страшно, — Чифую не знает, чего тот боится, но догадывается, что самого себя. — Мицуя будет рад, если мы придем, — приводит финальный аргумент Баджи. — Для него это важно. Все-таки первая его работа не как инди-дизайнера, а серьезный контракт. Если что, приедем, поздравим и поедем домой. Чифую кажется, что они все же принимают неправильное решение, — и по лицу Кейске понятно, что он думает так же, — но они оба не знают, как поступить будет правильно. Наверное, и правда будет лучше просто заскочить и отметиться, поздравить Такаши и подарить ему подарок, — ну, потому что он правда огромный молодец и делает успехи. Не в правилах Чифую было игнорировать такое: он был безумно счастлив, что их друзья (а Мицуя был именно его другом, как он считал, потому что на общих посиделках они имели обыкновение тусоваться вместе: у них, как оказалось, было около миллиона общих тем и общая любовь к старой поп-музыке) идут своими путями и добиваются новых высот. — Наверное, солнце. Посмотрим, может, Тора и передумает. Поговорим с ним еще раз. Казутора не передумывает. Он немного краснеет и говорит тихо-тихо, но сообщает, что да, он пойдет, — «Вы же не против? Я не буду никому мешать, вы меня вообще видеть не будете». — Ты не мешаешь, — раздражается Кейске, и Чифую успокаивающе гладит его напряженное плечо. — Если ты правда хочешь пойти, то веселись, для чего еще вечеринки нужны. — Тора, — зовет Чифую, сжимая холодную костлявую руку Ханемии. — Я хочу, чтобы ты очень хорошо подумал. Ты будешь в порядке? Мы ни капельки не расстроимся, если ты захочешь побыть дома. И если захочешь пойти — тоже будем рады. Самое главное, чтобы ты был в норме. Скажи, как будет лучше тебе. Казутора кусает бескровную губу, и на его лице отражается какое-то безумно мучительное выражение, будто бы он сейчас упадет в обморок или умрет на месте. — Я пойду, — натянуто улыбается он. — Все хорошо. Обещаю, что буду в порядке. — Скажешь, если захочешь домой? — спрашивает Баджи, поглаживая хрупкое плечо Казуторы. Казутора кивает, и Чифую понимает: не скажет. Им предстоит довольно тяжелый вечер. Он пишет Такаши, спрашивая, не будет ли он против Казуторы, — они вроде бы это обговаривали, но до того, как стало понятно, кто из ребят сможет пойти, — и мало ли, вдруг в список добавились те, кто бы не хотел его видеть. Им точно не нужны лишние конфликты. Мало ли, вдруг Майки все же объявился. Маловероятно, конечно. «Ты шутишь? Я, блять, ЗА Казутору.» «Я уже всех наших предупредил, что он немного не в порядке, все будут присматривать за ним» «Идите уже жопки мыть все трое, у вас не так много времени, я вас жду. Хаккай и Юзуха уже у меня» Чифую становится немного легче. Юзуха, кажется, недавно принимала антибиотики, значит, она будет трезвая весь вечер, и она слишком эмпатичная, чтобы не заметить неладное, даже если они с Баджи пропустят то, что Казуторе стало нехорошо. Их ждут, — втроем, — и им будут рады. Это успокаивает. Баджи подбадривает его, говорит, что им лучше поехать на машине, — Кейске не собирается пить, потому что планирует отвезти их домой сам, и со смешком заявляет, что Чифую может расслабиться и напиться. — Побуду вашей с Торой мамочкой, — говорит он. — У тебя сегодня был дурацкий день, развейся. Я за вами обоими присмотрю, солнце, расслабься. Все будет хорошо. Если решим уехать сразу, откроем с тобой вино и закажем что-то вкусное. У нас всех будет отличный вечер в любом случае, хорошо? — Хорошо, — кивает Чифую. — Спасибо тебе. *** Казутора идиот. До него доходит это слишком поздно, — когда Баджи стучит в чужую дверь так, что она начинает трястись, — Тора сжимается от звука ударов, будто бы сейчас так начнут лупить его. — Ты окей? — шепотом спрашивает Чифую. Казутора лживо кивает. Он не хочет, чтобы дверь открывалась. Он хочет, чтобы вечеринка резко отменилась, все поменяли планы, Мицуя решил, что хочет праздновать с сестрами, — что угодно, лишь бы ему не пришлось никуда идти и это не было его виной, — он, блять, видел, как радостно Мацуно прыгал по кухне, когда купил Такаши подарок. Они с Баджи действительно хотели пойти, — Ханемия чувствовал себя раковой опухолью их жизни, мешающей нормально существовать, он пришел сюда, хотя хотел бы спрятаться под одеяло и не выходить оттуда пару часов, — но без него парни никуда бы не пошли, и ему, кажется, придется терпеть это публичное унижение, — ну, на него стопроцентно будут пялиться, как на циркового урода, — чтобы они не расстроились. Потому что он себе не простит, если испортит им планы. Они слишком добры к нему, чтобы он позволил себе так с ними поступить. Ужасней всего было то, что и Баджи, и Чифую спросили у него примерно по сотне раз каждый, точно ли он хочет идти, — и с каждым разом ему становилось все труднее врать. Хотелось признать поражение, заплакать, сознаться в собственной боязливости и судорожно попросить остаться дома, они могли бы даже побить его, если бы сильно разозлились, — он бы стерпел. К сожалению, его бы даже бить никто не стал. Мицуя, выросший и совершенно не такой, каким его помнил Казутора, открывает дверь. Его скулы сверкают сиреневыми блестками, — в цвет волос, и Торе кажется это безумно красивым, он бы сделал комплимент, если бы его не сковал ужас. Мицуя стискивает Чифую в объятиях, смеется над его дурацкой заколкой с кошачьей мордочкой, отбивает ладонь Баджи своей ладонью, — и смотрит на Казутору. Его глаза лучатся добротой и спокойствием. Баджи сжимает локоть Торы, пытаясь его подбодрить. — Боже, сто лет тебя не видел, — улыбается Такаши. Серьга из двух соединенных колечек позвякивает в его ухе. — Проходите, вы чего встали. Людей не так много, и это хоть немного, но радует. Казутора видит знакомые лица: в небольшой гостиной, помимо тех, кого он видит впервые, он замечает Дракена, Пачина с Пеяном, а в двух светловолосых девушках-подростках он узнает Луну и Ману. Старая Тосва почти вся на своих местах. Нет только Майки, — но это, наверное, к лучшему. Тора не хотел бы видеть его сейчас. Он бы никого не хотел видеть, — его сердце согревается воспоминаниями из детства, но ему страшно смотреть бывшим друзьям в глаза. Они все знают, что он за человек. Они все знают, что он сделал. Знают, что дружная наивная Тосва прекратила существовать из-за него. Все ведут себя дружелюбно, — улыбаются и кивают им, будто бы в пришедшем Казуторе их ничего не смущает, и он чувствует это лицемерие и притворство, но, наверное, это и правда лучший вариант. У Казуторы толстовка на спине вся мокрая от холодного пота, а руки дрожат. Это похоже на пытку, но на вопрос Баджи, в порядке ли он, он отвечает утвердительно. Дракен сидит на диване со светловолосым парнем с жутким шрамом на лице, они что-то тихо обсуждают и пьют пиво из банок, — Тора хочет так же сесть куда-нибудь, где он не будет никому мозолить глаза, господи, это какой-то кошмар, лучше было бы признать бессмысленность своего существования и остаться дома. Баджи с Чифую не отлипают от него первый час, и от этого все только хуже. Все веселятся, напиваются и танцуют под музыку, а они сидят с ним, — господи, Тора хочет найти кнопку, которая отменила бы сейчас его существование. Мицуя с хитрым лицом переключает песню, — Ханемия не знает ее, но Чифую чуть ли не на месте начинает прыгать, взволнованный с первых нот, и показывает Такаши средний палец. — Иди танцуй, — смеется Баджи, ероша ему волосы. — Ты же ее любишь. — Я хочу с тобой, — тянет Мацуно в ответ, и, оу. Чифую пьян. Очень сильно пьян, кажется. — Идите, — радостно говорит Казутора, надеясь, что хотя бы они начнут хорошо проводить время, иначе они приехали совсем зря. — Ребят, мне не пять лет. Я справлюсь, ладно? Он прикусывает язык, чтобы не сказать «оставьте меня». Казутора остается сидеть за столом, выпроводив парней танцевать, и Чифую выглядит до безумия счастливым, покачивая бедрами под бит. Баджи танцует неловко, скорее просто за компанию, и он выглядит до жути неуклюжим: Ханемия его никогда не видел настолько нелепым, но довольным. Рядом с ними танцует Такаши с высоченным худым парнем, — кажется, Хаккай, — и они тоже выглядят как пара, причем очень красивая. Ему становится лучше, — настроение поднимается до странной смеси ощущения радости и чувства собственной ненужности, но он хотя бы не приносит неудобств и не расстраивает никого. Песня заканчивается, и Казутора машет парням, что они могут танцевать дальше. Чифую подходит к нему, обдает лицо запахом алкоголя, в миллиардный раз спрашивая, все ли в порядке. — Ага, — кивает Казутора, и это почти правда. Ему жутко одиноко, но он рад, что они веселятся. Все почти нормально. — Сразу скажи… — начинает Чифую, его язык немного заплетается, и Тора пользуется этим, чтобы его перебить. — Скажу. Пока все хорошо. Отдыхай, Чифую. Мацуно хлопает его по плечу и говорит, что он молодец. Ну конечно. Казутора просто хочет, чтобы все поскорее кончилось. На стул рядом с ним приземляется девушка, которая до этого не отходила от Мицуи и Хаккая, Баджи представил ее, как Юзуху, — она очень маленькая и безумно красивая, а ее скулы покрыты блестками так же, как и у Такаши. — Ты очень грустный, — говорит она, пытаясь отдышаться. Юзуха пьет сок из чужого стакана залпом. — Не хочешь пойти на балкон, проветриться? Тут душно. Казутора вздыхает. Он не знает, что ответить. Его вновь начинает трясти, господи, он не готов с кем-то общаться, девушка выглядит мило и безобидно, но ему почему-то страшно, — во рту все пересыхает, и он ловит воздух, не в силах вздохнуть, почему он вообще здесь, почему с ним пытаются разговаривать. Юзуха наклоняется к нему вплотную и шепчет на ухо: — Ты выглядишь так, будто хочешь, чтобы людей вокруг было поменьше. А я хочу покурить так, чтобы брат этого не увидел. Казутора дрожит, и оттого ему сложно сказать что-либо, но в словах девушки есть логика: общество одного человека лучше, чем десять человек вокруг, — и он просто кивает, позволяя утащить себя на балкон. Перед этим, правда, Юзуха подскакивает к Баджи и что-то говорит ему, ее слова теряются из-за музыки, но Кейске кивает в ответ. Ему даже все равно, что она сказала. На балконе свежо, и Юзуха вручает ему плед. Она не трогает его, не пытается разговорить, просто присаживается на корточки, видимо, чтобы ее не было видно из комнаты, и достает из поясной сумки розовый портсигар. Казутора отворачивается к окну, наслаждаясь тишиной и молчанием, — музыка из комнаты еле слышна, а у него за спиной эхом отдаются чужие выдохи, и воздух пахнет свободой и табаком. Ему все еще одиноко, ему все еще плохо в фоновом режиме, но это правда лучше, чем чувствовать себя лишним. Лучше, чем чувствовать вину за свое существование, — а сейчас у него есть парочка минут, когда он никого не раздражает и не путается под ногами. Юзуха встает и тушит сигарету в пепельнице. — Мы можем еще посидеть, если не хочешь возвращаться, — говорит она. — Я сказала Баджи, что хочу с тобой поговорить, но тебе, кажется, нужно просто немного отдохнуть, да? Ему нужно отдохнуть от себя и собственных мыслей, и вряд ли это достигается стоянием на балконе под отзвуки танцевальных битов из-за стены. — Ага, — говорит он. — Пять минут — я буду готов вернуться. Казутора немного думает и добавляет: — Спасибо. У тебя, кстати, очень крутые блестки на лице. — Хочешь себе такие же? — с довольным лицом спрашивает Юзуха. — У меня с собой. Такаши тоже себе сделал. Это… странно? Они только что познакомились, а Юзуха спасает его от вечеринки и предлагает сделать ему макияж. Люди так, кажется, обычно не делают. Он молча пялится на нее, и Юзуха смеется, у нее от улыбки щурятся глаза. Казутора молчит, потому что ему трудно извлекать из себя звуки, он даже не знает, как отвечать, но он кивает, — не потому что ему хочется блесток на лице, скорее потому, что он привык играть по чужим правилам, делать то, что ему говорят, — Юзуха выглядит взбудораженной этой идеей, и он позволяет ей извлечь из сумочки маленькую баночку и пальцем размазать блестки по его щекам. Юзуха говорит, что ему идет. Она фотографирует его на телефон, делает это явно со знанием дела, — быстро находит ракурс и немного копается в настройках камеры, — а затем отбирает телефон Казуторы и скидывает ему фотографии. Показывает свое имя в контактах, — «слушай, пиши мне, если тебе будет грустно или ты просто захочешь пообщаться, ты классный». Он же молчал все это время? Он же не смог ни слова сказать, только неловко мямлил и шугался девочки, макушка которой могла бы упереться ему в подбородок, встань она на носочки, — да и то не дотянется. Они сидят на балконе еще немного, снова молча, и Казутора чувствует благодарность за это. Ему, кажется, правда нужно было немного отдохнуть от болезненного внимания к себе, внимания, которого он не заслужил. Становится немного легче, — девушке не неловко от его молчания, она погружена в свои мысли, как и он, — в свои. Все нормально. Он, можно сказать, счастлив сейчас. Балконная дверь со скрипом открывается, и к ним просовывается немного растрепанный Баджи. — Тора, пиздец, мы вас потеряли, — говорит он, и его глаза диковато сверкают в полумраке. — Все хорошо у вас? Вы что-то долго здесь. — Мы просто немного поболтали, — улыбается Юзуха. — Все нормально. — Ну хорошо, — кивает Баджи. — Мы собираемся домой, ты не против? Казутора чувствует себя мертвецки уставшим, и он с готовностью соглашается. Юзуха говорит, что останется на балконе еще ненадолго, и на прощанье показывает ему кулачок с оттопыренными большим пальцем и мизинцем, изображая телефон, — Казутора повторяет жест, зная, что никогда не напишет ей. Юзуха, видимо, очень вежливая, — он прекрасно понимает, что он скучный, он молчал с ней час, неловко пялясь в окно, и мало кто захочет это повторять. Чифую очень пьян, и Баджи ведет до машины под руки их обоих. — Ты хорошо провел время, Тора? Мы тебя искали, — говорит Мацуно. — Да, — честно отвечает Ханемия. — Было неплохо. — Я очень рад. Дома все тоже более-менее хорошо. Баджи кормит кошек, выдает Казуторе его лекарства и сорбент — Чифую. Тот чувствует себя хорошо, только зевает и немного пошатывается при ходьбе, и это выглядит забавно. Они довольно быстро уходят спать, Кейске нежно придерживает Чифую под руку и воркует с ним, целует липкие от танцев виски, умывает его прохладной водой и вытирает ему лицо. Снимает заколки с растрепанных волос. Казутора уверен, что Чифую способен сделать это самостоятельно, и от этого они выглядят еще милее, — и снова его в этой картине мира нет и быть не должно, равно как и мыслей об этом. Ему и так делают огромное одолжение. Они уходят в комнату, и Казутора, который все никак не может успокоиться и улечься, беспокойно ходит по комнате, даже не пытаясь делать вид, что это имеет какую-то цель, кроме конвертации кучи болезненных мыслей в потраченную энергию. — Господи, да ты заебал уже бродить, — шутливо возмущается Баджи, вышедший на кухню за водой. Он уже был вполне готов ко сну: раздетый почти полностью, если не считать домашних шорт и теплых носков: Казутора уже выучил, что у него никогда не мерзнет ничего, кроме ступней, и носки, в общем-то, ситуацию не спасали. А еще на ночь Баджи заплетал косичку, потому что Чифую не нравилось, когда волосы лезут в лицо ночью, и выглядело это до ужаса мило. — Я не могу уснуть, — жалуется Ханемия, чувствуя жгучую неловкость оттого, что ему нужно это произнести. Нехуй потому что слушать Чифую, утверждающего, что его походы от кухни к ванной и обратно никому не мешают, потому что он и так занимает пространство, потому что мальчики сегодня еле приползли вечером домой и им очень нужен отдых, а он им откровенно мешает, потому что Кейске хоть и улыбается, но ему же захотелось сделать замечание, значит… — Холодно? — прерывает его поток мыслей Баджи. — Немного, — пожимает плечами Казутора. — Все нормально, я сейчас лягу. Не буду больше мешать. — Бля, затрахал своим «мешать». Я переживаю просто. Ты до этого так не носился, может, случилось что. — Все нормально, — тихо говорит Ханемия, чтобы не было слышно, как дрожит его голос от сжавших горло слез, — блять, Тора, ты серьезно решил заплакать прямо сейчас. Это финиш. Он держался, как мог, так долго до этого, он так хорошо делал вид, что все в порядке, чтобы задохнуться от комка в горле и на секунду ослепнуть от пелены слез, которые он боялся сморгнуть. Казутора чувствует себя лишним, но не может съехать прямо сейчас, потому что ему некуда идти, потому что за десять лет он растерял все былые связи, потому что в нем нет сил, чтобы построить новые. И, блять, это ужасно, но при всем, что Баджи и Чифую делают для него, ему мало, и это так чертовски стыдно, у него язык не повернется попросить себе больше внимания, потому что они и так делают слишком много, чтобы ему было лучше, только он почему-то рыдает посреди ночи на кухне прямо перед Баджи и хочет сдохнуть тут же. — Ты пьешь лекарства? — спрашивает Кейске, будто в этом, блять, дело, будто бы горстка пилюль за ужином способна помочь ему, потому что, очевидно, лекарства нихрена не делают ему лучше, — он пьет их, но почему-то все еще находится в этой поганой ситуации. — Скажи мне правду, если ты их выкидываешь или что-то типа того. Казутора кивает, говорит, что да, он принимает таблетки, потому что это чистая правда, пытается стереть слезы ладонью, но их так много на его лице, что он просто начинает выглядеть еще более жалко, он старается не смотреть Баджи в глаза и натыкается взглядом на уродливый шрам на животе, причиной появления которого он являлся, и его начинает трясти. Он, блять, не заслуживает Кейске, он не имеет никакого права лишать его сна или, может, хорошего секса, какая разница вообще, если сейчас он тратит свое время на Ханемию и его истерику, с которой он не смог подождать до тех пор, пока парни уснут. — Прости, мне просто слишком одиноко, — лепечет Казутора. Господи, просто заткнись, успокойся и соври, что это побочное действие таблеток. — За что вы мне такие, — хмыкает Баджи. — Полгода назад у Чифую был какой-то странный период и он рыдал над каждой хуйней так, что его надо было учить дышать заново. Ты-то хоть не разучишься? — Все хорошо, — гудит заложенным носом Ханемия. — Ложись спать, ладно? — Я-то лягу. И ты ляжешь со мной, лады? Пойдем. У нас немного теплее. Казутора ничего не понимает, потому что его немного болезненно хватают за локоть и куда-то тащат, и ему хочется вырваться, только сил на это нет совсем, да и куда ему тягаться с Баджи, он по сравнению с ним похож скорее на стебель бамбука, чем на человека. Он по сравнению с кем угодно на человека не похож. Баджи волоком затаскивает его в спальню, попутно спотыкаясь о кошку и матерясь, и Чифую, торчащий одним лицом из одеяла, говорит удивленное «хуя себе, вы чё», подняв округлившиеся глаза от телефона. — Тора сегодня спит с нами, — громогласно басит Баджи так, будто бы этот вопрос не обсуждается, и Мацуно обсуждать не стал. Он выпутался из одеяльного кокона, подскакивая к ним и сжимая Казутору до хруста ребер, — господи, вот никогда не подумаешь, что в таком крохотном человеке столько силы. Они никогда не обнимали его до этого, и это чертовски странно чувствуется, его вообще много лет никто не обнимал, он забыл, как это. — Ну ты чего расстроился, Тора, расскажи, у тебя все лицо красное, чего ты плачешь, — он звучал очень мягко и тоже немного расстроенно, прижимая к себе Ханемию, — и если бы он не стоял на кровати, это бы выглядело комично: он с трудом доставал им с Баджи до плеч. Его дыхание пахнет мятной зубной пастой и алкоголем. — Тебя Баджи обидел? — Простите, — выдавливает из себя Казутора. — Все хорошо. Такое… бывает. — Ну ничего, — говорит Мацуно. — Бывает так бывает, мы все понимаем. Пошли под одеяло, ты ледяной, нужно согреться. Дать тебе толстовку? Его, блять, даже не спрашивают, на самом деле, — Чифую выпускает его из своих рук, чтобы залезть в шкаф и попинать улегшегося звездой на кровати Баджи, — и неловко натягивает на стоящего столбом Казутору старый бежевый свитер с вязаным капюшоном, забывая о наличии у того рук, — Ханемию сковывает, как смирительной рубашкой, и он нелепо выпутывается, теряясь в собственных конечностях. Баджи не упускает возможности сказать, что он в этом свитере выглядит, как уебан. Он успешно проигнорировал попытки Чифую его сдвинуть, все еще занимая собой почти всю кровать. — Ты скотина ебучая, — возмущается Чифую. — У тебя тут ребенок расстроен, а ты игнорируешь. — Ты лучше успокаиваешь, — бурчит Кейске откуда-то из-под одеяла. — Он ж из-за меня реветь начал. — Да не из-за тебя, — все еще гнусаво сказал Казутора. — Я сам. Чифую потянул его в кровать, сжимая его руку своей маленькой ладошкой, блять, Тора сейчас снова заплачет, потому что таких крохотных людей еще поискать нужно. Баджи кажется недвижимым ни под какими предлогами, и им приходится занять место по обе стороны от него. Это неловко до ужаса. Во-первых, Кейске широченный и занимает собой всю кровать, и лежать, не касаясь его, — потому что, ну, Казутора не может, он сам не понимает почему, но это кажется неловким, — пытка. Он сваливается, соскальзывает с покатого матраса, из-за чего ерзает, наверняка раздражая все живое своими шорохами. Во-вторых, Баджи горячий. Ну, в смысле, буквально огненный, Ханемия не только в секунду согревается, ему тут же становится жарко, но он ни в коем случае не посмеет тревожить парней еще и этим. — Баджи, конфигурация хуевая у нас, съеби на край, — ворчит Чифую, любовно кусая того в голое плечо. Кейске вымученно вздыхает, поворачивается к Казуторе и сцапывает его в медвежьи объятия, тот даже пискнуть не успевает, — ему моментально перекрывает весь воздух, — и вместе с ним переворачивается так, что Тора буквально падает между Баджи и Чифую. — Так лучше? — ворчит Кейске. Мацуно ерзает, примеряясь, и удовлетворенно кивает. — Тора места почти не занимает, так реально удобнее. Ну ты посмотри, реально одни кости. И, блять, зря он это говорит. Казутора еле держится, чтобы не зарыдать в голос, но он лежит на спине и слезы затекают ему в уши, и от этого становится очень гадко, а еще он молится, чтобы на него не посмотрели сейчас, — потому что нельзя, чтобы его успокаивали, нельзя, чтобы его видели таким, он приносит слишком много неудобств этим двоим своим существованием, он в целом весь неудобный и противный, у него все лицо в слезах и сопли текут из носа, но он боится их втягивать, потому что это будет слишком шумно. Парни сцепляют ладони поверх его живота. Он, блять, не выдержит. — Ну ты чего, — шепчет Чифую, приподнимаясь на локте и смотря ему прямо в лицо. — Что тебя расстраивает? — Все хорошо, — говорит Казутора, и его голос дрожит, — так чертовски стыдно, ну почему он не может контролировать себя, почему он вообще такой. Баджи тоже поворачивается к нему, и его теплый взгляд обжигает сетчатку. — Тебе лучше поплакать столько, сколько тебе нужно, или лучше попытаться успокоиться, м, Тора? Расскажи, как тебе помочь, — голос Мацуно тихий и мягкий, он льется в уши липкой теплой патокой, только расслабиться от него не получается, — хочется выблевывать внутренности до тех пор, пока не останется ничего, кроме чувства полного опустошения, — и никакой жалости к себе, которую так ловко подселяет Чифую. — Я сейчас успокоюсь, — выдавливает из себя Ханемия слова, которые упорно оседают на горле. — Извините, вы не должны были это видеть. Я не хотел… сейчас. Я не хотел вас отвлекать, я не хотел… Баджи вздыхает, но не устало, а скорее немного смешливо, и это настолько ломает ему шаблон, что Казутора вмиг затыкается. Кейске подхватывает его чуть ли не одной рукой и прижимает к себе. Ханемия оказывается у него на руках, его держат, как маленького ребенка, немного покачивая, у Баджи огненная кожа, смуглая и с белыми вкраплениями шрамов, у Баджи буквально огромные руки, — ладонь занимает все его плечо, а мизинец заезжает на локоть. — Эй, не прячься от нас, — продолжает топить его в сиропе своего голоса Чифую. — Мы же с тобой. Хорошо, Тора? Все в порядке. Ты можешь поплакать, если тебе хочется. Мы все понимаем. Не прячься. Ничего страшного нет в том, что иногда тебе плохо. Мы же хотим тебе помочь, ты же знаешь? Казутора знает, но ему это кажется настолько неправильным, настолько незаслуженным, что хочется взвыть, потому что Баджи свободной рукой гладит ему волосы, потому что Чифую предлагает дать ему в руки кого-то из котов, если он хочет, господи, они пришли домой с видом, будто улягутся спать прямо в коридоре, и ему нестерпимо стыдно, что они разгребают его проблемы вместо того, чтобы нормально отдохнуть. Но его накрывает окончательно, — уже оттого, что он неожиданно нужен настолько, что его укачивают на руках, гладят по голове, шепотом говорят, что хотят знать, когда ему дерьмово, потому что им это важно, — в смысле говорит Чифую, но Баджи молчаливо с ним соглашается и крепче вжимает себе в грудь, — Кейске никогда не был особо хорош в том, чтобы формулировать свои мысли, но Казутора все чувствует. Он хочет из-за этого сдохнуть в ту же секунду, но он начинает рыдать в голос. Потому что без него мальчикам было бы лучше, потому что он не заслуживает даже их добрых взглядов, чего уж говорить о чем-то большем, потому что ему, в общем-то, было очень нужно что-то подобное, — чтобы они уделили ему время. В плане только ему, без добавочных элементов в виде совместного ужина или «ты можешь посидеть с нами, даже если не хочешь смотреть сериал». Чтобы его целенаправленно обнимали и не надо было ловить спонтанные прикосновения бедра Баджи к его ногам, когда они случайно садятся слишком близко. Казутора пытается одним укусом сожрать слишком большой для него кусок, и ощущается это так, будто бы у него на это еще и аллергия, а кусок ворованный. Он давится собственными слезами, они сжимают горло, одновременно запуская ледяные пальцы в глотку, и Казутора просто не может остановиться: происходящее слишком хорошо, чтобы быть реальностью, он спит, он выпил не ту дозировку и у него слишком яркие сновидения, — у Баджи теплые руки, голос Чифую занимает все его мысли, а он до пиздеца жалок. — Вот так, умница, — говорит Мацуно. — Я тут. Баджи-сан тут. Мы никуда не денемся. У Баджи теплые руки. Голос Чифую заполняет все пространство в его голове. У Баджи теплые руки. Ему нихуя не легче, но рыдать уже не так стыдно, он просто не замечает собственных слез, хотя они жгут припухшие веки, не стыдно даже чувствовать мозолистые пальцы Чифую на своих щеках, вытирающие его слезы, которых быть и вовсе не должно, не стыдно слышать низкий, вибрирующий голос Баджи над ухом, велящий ему дышать. Он очень старается. Казутора дышит ртом, потому что его нос забит, прячет глаза в груди Кейске и не может прекратить плакать, но происходящее ощущается слишком хорошо, чтобы у него остались силы это рефлексировать. — Мы тут, Тора, — говорит Баджи. — Мы тут. У него определенно галюцинации. Этого не могло произойти в реальности.