reunion

Баджи чувствует себя разбитым, — и вообще нихрена не из-за вчерашней вечеринки. Казутора их безумно напугал своей истерикой, но это должно было рано или поздно случиться, — он не давал своим эмоциям выхода, было видно, как он старается казаться отстраненным и глушит в себе все возникающие чувства. Тора постоянно играл: часто не очень талантливо, но Баджи не видел другого выхода, кроме как следовать его правилам, потому что, ну. Он был полон решимости помогать Ханемии во всем, но оказался не готов к тому, что с ним придется проговаривать буквально каждый шаг. Казутора нуждался в проговаривании. Хотя бы потому, что он терпел до последнего, пока слезы не хлынули нескончаемым потоком, и никто не был к этому готов, и это чувствуется очень неправильным, — Баджи почему-то забывает, что Тора болен, что он мыслит не так, как остальные, и хуй его знает, что у него в голове. Ханемия спал беспокойно. Было не страшно, когда он плакал в первый раз, — спустя минут двадцать удушливых слез в грудь Кейске он смог выдавить из себя, что ему очень жаль, но ему надо прорыдаться, — и, господи, дурак, добавил, что может уйти, если им не хочется видеть его. Это было… ожидаемо? Они с Чифую были отчасти готовы. Тора сказал, что чувствует себя одиноко, и они пытались дать ему понять, что это не так, он не один, прижимая его максимально близко. Это было ожидаемо. То, что Казутора обессилел от слез и вырубился, тоже. Но они не могли ожидать того, что он будет кричать и плакать во сне, — они с Чифую чувствовали себя молодыми родителями, как когда Хана в котячестве болела и им приходилось спать с ней на полу, чтобы она не мяукала и не грустила. Баджи пытался будить его, но это не спасало ситуацию, — Тора задыхался. Блять. Что же настолько покалечило его? Баджи ведь был там же все это время. Баджи тоже было по-своему несладко в детстве, они вместе попадали во все передряги, — Казутора оступался чуть больше, но и Кейске творил хуйню, — он слишком часто терял контроль, когда был подростком. Ночь была сложной, и Баджи чувствует себя разбитым. У него болят мышцы, потому что в конечном счете они уснули, все трое свернувшись в морские узлы, — Казутора успокоился под утро, зажатый между ними, и Кейске боялся пошевелиться, чтобы не тревожить его хрупкий сон. Казутора спит, сжавшись в тугой комок, и обнимает свои острые отчего-то синеватые колени. Он маленький и хрупкий, его волосы спутались и разметались по подушке, после дозы успокоительного, потому что они втроем не могли справиться с его истерикой, он уснул так крепко, что на подушке до сих пор видно мокрое пятно его слюны. Чифую во сне держит его руку. Кейске склоняется над мужем, аккуратно, чтобы не разбудить спящего Казутору, и дует ему в нос. Чифую сквозь сон недовольно ворчит и хмурится, и открывает заспанные глаза. — Вставай, солнце, — ласково зовет Баджи. — Тебе нужно на учебу. Чифую разочарованно стонет и ворочается. Его лицо немного припухшее и помятое после бессонной ночи, может, из-за того, что Мацуно накануне вечером слегка перебрал с алкоголем, — но для Кейске он все равно красивый до одури. С возрастом у него не заострились черты лица, как у большинства, поэтому во сне и после пробуждения он выглядел совсем уж подростком. На мягкой щеке остался красноватый след от смятой подушки. Баджи не может сдержать своего умиления и притягивает Чифую к себе, приподнимая его над кроватью, и тот послушно обвивает его руками. Чифую не то чтобы легкий, — несмотря на небольшой рост и миниатюрность ладошек он всегда был довольно коренастым, а сейчас, когда уличные драки в его жизни заменила физическая подготовка в академии, Мацуно раздался в плечах и стал гораздо более мускулистым, чем когда-либо. Кейске никогда не сознается, что ему стало немного тяжело поднимать Чифую, — потому что тот, скорее всего, перестанет так охотно позволять брать себя на руки при любом удобном случае, а отказаться от ощущения его веса в своих руках Баджи не сможет, — Чифую ощущается на руках так правильно и хорошо, что Кейске бы разрешал ему ходить своими двоими только в крайнем случае. — Ну же, ты опоздаешь. Подъем. — Две минуты и я встаю, — пробормотал Мацуно, снова проваливаясь в сон, и Кейске пришлось его тормошить, чтобы тот вновь открыл глаза. На помощь ему пришли кошки, принявшие возню хозяев за игру, и принявшиеся нападать на их руки и плечи. Чифую сдался. Поворчав немного, он сел на край кровати, все еще оставаясь в объятиях Баджи и греясь о его руки. — Казутора не просыпался? — его голос все еще оставался хриплым и надломленным со сна, и Кейске находил это милым. — Не-а, — мотнул головой Баджи. — Он же под таблетками, думаю, еще долго проспит. — Он пиздец, — вздохнул Чифую. — Я так обосрался вчера. — Мы должны справиться, — Баджи потрепал мужа по волосам. — Все будет хорошо. Он же не так давно вышел из лечебницы, нас предупреждали, что такое может случаться. Чифую вместо ответа поцеловал холодными губами родинку на плече Баджи. — Тебе нужно в душ, солнце, — протянул Кейске. — А я приготовлю завтрак. Чего бы ты хотел? Чифую пожал плечами. — У нас остался сладкий рулет? Давай просто его и кофе. И ты сходишь со мной в душ. Он иногда вел себя по-детски наивно, и это выглядело забавно: в остальное время Чифую казался максимально серьезным и сосредоточенным, на него можно было положиться кому угодно, — он вызывал доверие и заставлял чувствовать себя спокойно абсолютно всех, но иногда Мацуно позволял себе побыть шебутным ребенком, — Баджи не был против. Чифую и так брал слишком много ответственности на себя, и прекрасно справлялся с ней, — он заслуживал права на то, чтобы иногда расслабляться и получать удовольствие и от мелочей жизни. — Схожу, — пообещал Баджи. — Просто вымыть тебя или что-то еще? Чифую уклончиво засмеялся и прикусил его плечо. — Ты же знаешь, — вздохнул он. — Я всегда хочу что-то еще. Баджи улыбнулся уголком губ. Либидо Чифую и правда было чем-то на грани фантастики: он был, ну, ебливым? Кейске не знал, как это лучше назвать, но Чифую был постоянно возбужденным даже без видимых на то причин. Это определенно не было проблемой сейчас, но иногда Мацуно заставлял его краснеть на работе, присылая свои фотографии или расписывая, что именно они должны сделать. Они выходят из комнаты почти на цыпочках, чтобы не наделать лишнего шума, но Казутора спит очень крепко, почти недвижимый: о том, что он вообще жив, говорят только подрагивающие в ритм дыхания угловатые плечи. В душе Чифую раздевается немного нервно, — шлепает босыми ступнями по кафельному полу, стягивая с себя пижаму, и чуть подпрыгивает, запутавшись в штанинах. Баджи хихикает, но помогает тому обнажиться.  — У нас где-то полчаса, — говорит Чифую, оторвавшись губами от струи воды в раковине. У него была дурная привычка пить из крана, даже не используя стакан или что-то типа того. — И час, если мы возьмем кофе навынос. Ты же не против в случае чего позавтракать пончиком или чем-то вроде этого? Баджи не против, — он, конечно, предпринимает слабые попытки питаться более-менее правильно, потому что ему нравится круто выглядеть, — Мацуно каждый раз буквально облизывает его взглядом, когда он без футболки, но так было и тогда, когда после ранения Кейске вышел из больницы гораздо более худым, чем когда-либо. Поэтому пончики звучат неплохо, — он слаб на вкусную еду и секс, потому что как вообще можно от этого отказаться. Под струями теплой воды Чифую льнет к нему, почти невинно сжимает бока крепкими объятиями, и это бы было сопливо и мило, если бы не упирающийся ему в бедро тяжелый член Мацуно. Баджи бездумно гладит чужое тело руками, даже не озаботившись использованием геля для душа, ласкает разрумянившуюся кожу грубыми подушечками пальцев. Чифую под его ладонями немного мягкий и упругий, — Баджи мысленно шутит, что на ощупь можно определить, как скоро у Мацуно экзамены: когда тот поступал в академию, из-за стресса его организм решил устроить гормональный сбой, а еще Чифую имел тенденцию заедать нервное напряжение, поэтому перед экзаменами он всегда набирал вес и очень из-за этого переживал. Было бы, блять, из-за чего переживать. Баджи до восторгов и капающей слюны любил Чифую, — любым абсолютно, только Мацуно почему-то не всегда это понимал, — вообще не за тело, хотя в любом виде Чифую вызывал у него такой стояк, что ширинка угрожала лопнуть. — Хочу твой член, — немного капризно говорит Мацуно. — Пожалуйста? *** Чифую плавится, он буквально растекается лавой по прохладному кафелю стены, вдавленный в нее чужим тяжелым телом. Он вообще не очень умеет адекватно реагировать на обездвиживание, — сказываются травмы прошлого, — если речь не идет про Баджи. Его вес ощущается комфортно и безопасно, ему самое место на плечах и спине Чифую, это так правильно и так горячо каждый раз, что он забывал, как дышать. Пальцы Кейске ласкают его изнутри, и он сам не чувствует, как прогибается в пояснице, машинально абсолютно, и стонет не своим голосом от того, насколько сильно нуждается в этом ощущении сейчас. — Еще-еще-еще, — заполошно шепчет он. — Я хочу твой член, ну пожалуйста. Баджи мнется, ласково целует его загривок, даже не прикусывая, как делает это обычно, когда входит. И не вынимает пальцы. — Ну же, — голос Чифую чужой от возбуждения, немного хриплый и задушенный. — Я готов. Ну пожалуйста. Кейске шумно сглатывает. — Я не смогу, — говорит он тихо. — Давай лучше пальцами? Чифую хмурится и отстраняется. Пальцы мужа выскальзывают из него с мерзким влажным звуком, — вообще-то он обычно находит этот звук возбуждающим, но сейчас явно что-то идет не так. У Баджи никогда не было проблем со стояком, значит, что-то действительно случилось. — Я тебя чем-то обидел? — Бля, нет, все нормально, — Кейске выглядит немного стыдливо и напугано. — Ты не виноват. Я просто не могу перестать думать о Торе. Чифую понимающе кивает. Баджи не нужно продолжать объяснять. Он тоже переживает, ему тоже непросто, — только Баджи, видимо, реагирует чуть острее. Ну, это же его друг. Это нормально. — Иди сюда, солнце, — зовет он ласково. — Все в порядке. — Я все еще могу отыметь тебя пальцами, — немного обиженно говорит Кейске. — Я хочу, чтобы ты был со мной и мыслями тоже, — со вздохом говорит Чифую. — Типа, не надо делать ничего, если ты не хочешь. Все нормально, мы можем просто искупаться. Я большой мальчик и могу подрочить, если мне это нужно. Хочешь, я помою тебе волосы? Баджи одними губами шепчет «спасибо», и это почему-то больно слышать. У него были определенные проблемы с границами, — спасибо дорогой Баджи-сан, — и несмотря на старания Чифую он иногда воспринимал мир немного странно. Ему будто бы казалось, что он обязан соответствовать чьим-то ожиданиям, если речь шла про близких ему людей, а перспектива кого-то расстроить пугала Кейске до усрачки. Но старания Мацуно показать, что Баджи может жить так, как ему хочется, и будет принят любым, не проходят даром, потому что он говорит: — Да. Пожалуйста. Я люблю, когда ты моешь мне голову, это приятно. — Я знаю, — улыбается Чифую. — Я знаю, солнце. Он массирует ему голову, всю в пене, с особой нежностью и осторожностью, и это дает свои результаты, — Кейске урчит под его руками. Ему приходится наклонять голову вперед, потому что он слишком высокий, и Мацуно не видит его лица, но он готов спорить, что Баджи чувствует облегчение, и это заставляет его улыбаться. Чифую любит секс, пиздец как любит, на самом деле, но ему становится плевать на собственное удовлетворение, если оно не будет разделено с Кейске, — многое в его жизни теряет смысл, если он не может делить это с Баджи. Он привстает на носочки, чтобы было удобнее смыть пену с его волос, и Баджи придерживает его за талию. — Все точно в порядке? — спрашивает Кейске, и тут же громко фыркает от попавшей в рот воды. Чифую хихикает. — Ага, — кивает он, продолжая быть сосредоточенным на своем занятии, почесывая мужа за ушами и по загривку, как большого кота. — Я тоже за него переживаю. Баджи все еще выглядит немного разочарованным, но ему определенно лучше от слов Мацуно: его губы расплываются в виноватой улыбке, и он прижимается к Чифую всем телом, целует его влажный лоб. Кейске редко говорит о том, что любит его, — ему проще выражать это поступками или через тактильность, и Чифую все понимает без слов. Он прихватывает затылок парня немного скользкой от несмытого шампуня рукой и наклоняет его лицо к себе, чтобы поцеловать, пытаясь подарить так много спокойствия и уверенности, сколько он сможет. Кейске расслабляется, это чувствуется по тому, как его мышцы под ладонями теряют нервозную скованность и становятся мягче. — Люблю, — шепчет Мацуно. — Давай намажем тебе волосы бальзамом, солнце? Кейске сдавленно угукает. Ластится к чужим ладоням, к тонким пальцам, прочесывающим его волосы, и лицо его совершенно блаженное, — Чифую чувствует, что добился своего. Вернул его настроение на нужный лад, пусть не полностью, но успокоил Баджи, — ему, в общем-то, большего и не нужно. — Отвезешь меня на учебу? Я очень не хочу ехать на электричке. — Конечно, — кивает Баджи. — Надо будет написать Казуторе записку, чтобы он не испугался, если проснется раньше, чем я вернусь. — Ты сегодня из дома работаешь? — параллельно с разговором Чифую судорожно пытается помыться, чувствуя, что времени у них не так много. — Мне надо будет немного помотаться, — говорит Кейске, аккуратно помогая Мацуно смыть с себя шампунь. Его кожа покрыта мурашками, потому что почти вся горячая вода достается Чифую. — Принять поставки в обоих магазинах. Хотел сделать это вечером, чтобы Тора не оставался один. Мацуно кивнул, соглашаясь. *** Сейшу пробирается сквозь полумрак. Пол скрипит дряхлыми половицами, — господи, у них достаточно денег на нормальное жилье, в котором было бы место им на отдельные кровати для них, да хотя бы на одну нормальную, а не на старый раскладной диван, с которого у долговязого Дракена свисают ноги. Они с Инуи начали жить вместе еще давно, даже до того, как Майки пропал, оставив на всех шрамы, — на Рюугуджи вполне ощутимые физически, они бугрятся под его ладонями каждый раз, как он принимает душ. Инуи был разбит, Инуи было негде жить, и комната в борделе никогда не была лучшим вариантом ни для кого, но в нее Дракен мог свободно приводить кого угодно, а Сейшу был рад даже футону на полу. Сейчас они могли бы себе позволить если не роскошь, то базовый комфорт, — но в новой общей квартире они упорно откладывают смену мебели все дальше и дальше во времени, и Дракен понимает, почему. Сейшу напуган перспективой перемен. Ему комфортно, что от кошмаров, в которых он раз за разом горит заживо и смотрит, как сгорает его сестра, как пузырится ее кожа, покрываясь волдырями, которые тут же разрываются, обнажая плоть, его спасает кто-то огромный и теплый рядом. Им тесно, поэтому Кен спит вплотную, — чаще всего они засыпают спиной к спине, чтобы Дракен мог подгибать ноги так, чтобы ему было удобно, и из-за узости дивана они соприкасаются спинами. Инуи снимает старый тяжелый халат и присаживается на край дивана. Он сонный и все еще мокрый после душа, с бритой головы, на которой уже отросла внушительная щетинка, вода капает ему на плечи, и он вытирается халатом, чтобы не мочить постель. Дракен сдвигается к краю, освобождая место, и Инуи устало падает набок, даже не укрываясь одеялом: у обоих ноют мышцы, особенно спины, — сегодня было пиздецки много работы. Дракен краем глаза смотрит на чужое тело, скрытое лишь нижним бельем. Смотрит чисто из интереса, — несмотря на мысли многих, между ними ничего нет, — они просто поддерживают друг друга, у них общий бизнес и общие интересы, — и им удобно жить вместе. Но не отметить, что Инуи красивый, он не может. Сейшу стесняется того, как он выглядит, — и огромного ожога на лице (и не только на лице, но их хотя бы можно прятать), и не самого обычного на вид тела: у Инуи тонкая талия и широкие бедра. Почти как женские. Без широких джоггеров и безразмерной футболки виден округлый изгиб, — буквально синусоида. Инуи красивый, — Дракен не может насмотреться, и его, наверное, даже немного это возбуждает, — он любит чужую хрупкость, талию Сейшу он точно сможет обхватить ладонями, а еще ему нравится идея сжать чьи-то бедра и задницу, чтобы пальцы проминали мягкую плоть и немного утопали в коже. Это, наверное, потому, что у Кена давно не было секса, — он чувствовал себя неловко на сайтах знакомств, говоря про одноразовый секс, поэтому предпочитал даже не пробовать, он не пользовался услугами проституток, потому что знал эту индустрию изнутри и понимал, насколько плохо девушкам, попавшим в нее, — пусть они и не всегда это осознают, — а заводить отношения… не для него. Дракен не может, потому что он боится, что то, что он чувствовал с малышкой Эммой, он не почувствует никогда, пусть они и не встречались. Он, кажется, вообще немного разучился что-либо чувствовать, — все ощущается блеклым и смазанным, и он чувствует себя счастливым только тогда, когда ему удается вернуть из мертвых очередного древнего железного коня, — это ему добавляет значимости в собственных глазах. Рюугуджи отодвигается к краю, давая Сейшу больше пространства. Они почти не разговаривают дома: успевают наговориться за работой, им этого хватает, и в квартире их общение ограничивается простыми бытовыми просьбами и тыканьем мемами друг другу в лицо. Инуи кутается в одеяло и засыпает тут же практически, — Дракен чувствует, что поступит так же через несколько минут: его глаза слипаются, и он сам не понимает, что он пытается найти в своем телефоне, но продолжает усиленно пялиться в него, игнорируя то, насколько болезненно становится моргать. Сейшу прячет лицо в подушку, привычно поворачиваясь к Кену спиной, и он решает, что, наверное, и правда пора ложиться спать. Он тоже отворачивается, перетягивая на себя чуть больший край одеяла, справедливо полагая, что Инуи нужно меньше, чтобы укрыться и согреться. Одеяло пахнет машинным маслом, — этот запах не выветривается и не отстирывается, — он впитался к ним под кожу и во все вещи, которых они касались. Машинное масло, краска, растворитель и лапша быстрого приготовления. Им очень часто лень готовить. Дракен успевает погрузиться в поверхностный сон, — и этого достаточно, чтобы он, услышав телефонный звонок, взял трубку и даже не посмотрел на номер звонящего. Это и не требуется. Голос в трубке он узнает из миллиарда. — Привет, — говорит голос, и Кен просыпается, как по щелчку. — Узнал?