reunion

Чифую надо собраться. Он не может взять себя в руки, чтобы зайти в собственную спальню, — дожил, блять. У него немного подрагивают руки и, он уверен, задрожит и голос, стоит ему увидеть Баджи. Мацуно чувствует себя просто ужасно, — немного лучше, чем если бы не спящий Казутора, доверчиво отрубившийся с его рукой в своей ладони. Кёко пришел спать к нему, — кот, кажется, нашел своего любимчика, если судить по немыслимому количеству черной шерсти на одежде Казуторы. Чифую исполнил свое обещание посидеть с Торой, пока тот не уснет, — и это ощущается чертовски странно. Казутора уснул почти сразу же, и его влажная от пота ладонь расслабилась в руке Чифую, обмякла, но отпустить ее Мацуно не смог. Перед тем, как заснуть, Казутора робко спросил, сможет ли он взять Чифую за руку завтра, потом, конечно же, страшным образом покраснел и залепетал что-то про то, что ему не стоило этого говорить. Не стоило надеяться на чужое расположение к себе. Мацуно грустно улыбается от этих слов. — Я люблю прикосновения, — говорит он. — Так что ты можешь просто подходить и брать меня за руку, когда тебе нужно, не спрашивая. И обнимать можешь. Я такое люблю. Вместо ответа Тора вздрагивает. Чифую вздыхает, надеясь, что Казутора хотя бы попытается, — кажется, ему реально становится лучше, когда его обнимаешь. Ему надо собраться. Он бы с удовольствием лег спать на полу, но Баджи ждет его, Баджи хочет поговорить, Чифую уверен, потому что Кейске терпеть не может неопределенность. Он дает себе еще три минуты, — до глупости педантично засекает их на таймере телефона и прикрывает глаза, стараясь глубоко дышать. Ему надо успокоиться. Собраться с мыслями. Подготовить себя к тому, что Баджи может сказать что угодно, — а он должен постараться понять и принять это, как бы ему ни хотелось снова уйти на несколько часов гулять, чтобы Кейске понервничал и побегал за ним. Чифую вообще не любит драму, — обычно ему правда проще обсудить произошедшее без заламывания рук и плетения интриг, но он чувствует себя обиженным и оттого капризным. Телефон вибрирует, — таймер истек, но он все еще не готов, только вот Чифую не привык нарушать данных обещаний, даже если он дал их сам себе. Кёко поднимает голову, заинтересованный громким вздохом хозяина, но не спешит покидать нагретое место, — утыкается мордочкой Казуторе в живот и громко урчит. Чифую устало треплет его за ухом. Баджи сидит на кровати, обняв сразу Аяме и Хану, вычесывает их пальцами. Лицо его немного сероватое, должно быть, от нервов, и Чифую облегченно думает, что хотя бы не он один взволнован. Если Баджи переживает, — значит, не все потеряно. Значит, он готов придумать что-то вместе, — только сам Мацуно нихуя не готов. Он бы лучше сделал вид, что ничего не произошло, грыз себя втихаря нехорошими мыслями, но сейчас зато оказался бы в горячих объятиях. Кейске не любит спать в обнимку, но сейчас бы точно согласился. Он всегда соглашался идти на уступки, когда Чифую это было необходимо. — Расскажи мне все, — со вздохом говорит Мацуно, присев на край кровати. Его снова начинает колотить, а во рту пересыхает. Чифую обнимает сам себя, и в его голове крутится только то, что это могли бы быть руки Баджи. Ему бы точно стало лучше. Кейске мнется, отпускает кошек на пол, но Аяме по инерции продолжает охотиться за его пальцами. Баджи пожимает плечами, выглядя потеряно и сломлено. — Я не знаю, что сказать. Прости. — Ты сделал мне больно, — Чифую поджимает губы, немного разочарованный и напуганный: он не хочет вытягивать из мужа слова. Господи, как тяжело. Мацуно хочет, чтобы это поскорее закончилось. — Мы можем отложить до утра, — предлагает он. Господи, это дерьмовая идея. Провальная с самого начала. Баджи не сможет ждать, — и он сам не сможет ждать тоже. — Чиф, я просто ничего не знаю. Я не знаю, почему конкретно ты злишься, не знаю, как сейчас все исправить, я, блять, просто хочу, чтобы тебе было хорошо. Но я порчу всё. — Кейске выглядит жалко. Он редко показывает, когда ему больно и страшно, чаще оставляя эти эмоции гнить внутри, — но Чифую слишком хорошо его знает, а еще Баджи доверяет ему настолько сильно, что этот барьер между эмоциями и миром сломался окончательно еще несколько лет назад. — Я бы рад все решить сейчас, но я правда не знаю. Поможешь мне понять? Чифую грустно смеется. Баджи пиздец наивный иногда, — и это правда умиляет большую часть времени, но сейчас он бы предпочел сразу получить ответ, объяснение ситуации, что угодно, он согласен на самые хреновые варианты, — какие угодно варианты, лишь бы все поскорее закончилось. У Кейске такое лицо, будто бы он сейчас заплачет. — Не хочу потерять тебя, даже не понимая, что произошло. Чифую понимает. Он однажды терял Баджи вот так: имея при себе только боль и смутные догадки, что происходит. Им было слишком мало лет, чтобы уметь разговаривать нормально, они были сущими придурками, — но страх остался до сих пор. В пору хоть вешайся. — Баджи. Баджи, блять, я никуда не ухожу. И не планирую. Я просто хочу, чтобы ты объяснил мне, какого хуя ты такой безответственный и почему тебе в голову приходит пялиться на других мужиков, пока твой член у меня во рту. Он подсаживается ближе и приглашающе стучит по своему колену, — Баджи любит класть на них голову, когда ему плохо или он себя паршиво чувствует. Кейске, как истинная шпала, сгибается в три погибели, чтобы скрутиться в комок на его ногах. Мацуно гладит его волосы, пропускает их сквозь пальцы, — и чувствует, как муж начинает дышать ровнее. Чифую пытается дышать в такт. — Слушай, мне больно не от того, что ты смотрел на него. Даже не от того, что ты от этого кончил. Типа, ты имеешь право возбуждаться от чего угодно и кого угодно, я твой член не приватизировал, — говорит Чифую, чувствуя, что его тоже отпускает. Тяжесть чужого тела греет его, и дышать становится парадоксально легче. — Но ты обещал сначала говорить мне, а потом делать. Почему ты обманул? Баджи сопит ему в колени и зарывается в них носом. — Я не обманывал. Я не знал… оно само, Чиф, мне казалось, что я хочу просто заботиться о Торе, — он говорит тихо, беспрестанно ерзает, чтобы в итоге повернуться к Мацуно лицом. — Я не знаю, почему я так возбудился. — Хочешь его? — вздыхает Чифую. — Бля, спроси что попроще. Наверное? Кейске с трудом подбирает слова, и Чифую даже не раздражается на это. Он привык. Баджи не умеет говорить о чувствах: ему сложно даже обдумывать их, а уж произносить вслух, — тем более. — Как только определишься, сначала скажешь мне. И я отвечу, насколько мне будет нормально. Только больше не пизди мне. И голову, блять, включай, я Казутору еле выковырял из ванной. Он весь дрожал. Баджи вымученно стонет, но кивает, прикрыв глаза. Чифую кажется, что он имеет право на небольшие капризы сейчас, — он надувает губы, как обиженный маленький ребенок, и требует обнять себя. Кейске валит его на кровать и подминает под себя, большой и очень теплый, и Чифую, кажется, наконец-то может нормально выдохнуть. Он греет ладони о спину мужа, и тот вздрагивает, но не отстраняется. Наоборот, тянется за поцелуем, — и получает крепкий тычок под ребра. — Я не хочу, — отмахивается Мацуно. — Все еще расстроен. Баджи молча кивает и позволяет ему уткнуться лбом себе в грудь. Гладит по голове, успокаивает своими прикосновениями, и это чертовски хорошо работает: Мацуно благодарно кусает его под ключицей, расслабившись окончательно. — Давай просто так полежим, — предлагает Чифую. — Мне нужно сейчас побыть у тебя на руках немного. — Могу покатать, как принцессу, — говорит Кейске тихо. — Хочешь? Мацуно в ответ смешливо фыркает. Кажется, все не так плохо. *** Кажется, все не так плохо. Казутора справляется. То утро далось ему тяжело, — почему-то страха перед Чифую не было, но даже находиться с Баджи в одном помещении было невыносимо. У Торы перед глазами сразу всплывала та самая картинка, в которой Кейске смотрел на него распаленно и жаждуще, и это… заставляет чувствовать себя странно. Казутора нихуя не понимает. У него все шаблоны в голове трещат по швам, — не может примерный семьянин с кучей кошек смотреть во время секса на другого человека, ну, так, как смотрел Баджи. Не может он потом делать вид, что ничего не произошло и предлагать ему пообедать вместе. Торе страшно, Торе пиздец как страшно, потому что он не может верить Кейске, — или не может верить себе. Был ли тот взгляд? Было ли вообще хоть что-то правдой, или его сознание вновь исказилось настолько, что еще немного и он снова проснется в больнице и будет задыхаться от запаха лекарств и антисептика, и санитар поднимет его с кровати на общую прогулку, которые Казутора ненавидел всей душой, потому что это означало, что надо разделиться на пары, надо видеть лиц людей больше, чем он способен вынести, потому что у него не было в больнице друзей, и в пару к нему ставили обычно настолько пугающих типов, что становилось тошно. Была ли больница? Может, он очнется в своей камере с тяжелой тупой болью в голове и по всему телу, потому что его вновь отпиздили до кровавых соплей, и это все было галлюцинацией воспаленного разума, может, у него настолько сильное сотрясение, что не было никакого Баджи, его никто не забирал домой, может, он мотает очередной срок, потому что, ну, по-другому Тора жить не умеет. Первый раз после того хэллоуина он вышел в девятнадцать лет и продержался на свободе чуть больше месяца. Казутора не умеет жить по-другому, он никогда не заканчивал общеобразовательную школу, он никогда не брал вечернюю подработку в цветочной лавке, он никогда не получал карманных денег от родителей, он не умеет так, у него нет совершенно никакого опыта. Ему было даже возвращаться некуда, — и в тюрьму он попал как в спасительные объятия матери, которой у него на самом деле как будто никогда и не было. Казуторе нахуй не нужна свобода. Была ли тюрьма? Может, он тронулся окончательно, и это попытки его сознания скрасить ему смерть от рук Майки? Может, он все еще подпитывает сухую землю собственной кровью, и дышать ему так тяжело из-за раздробленных тяжелыми кулаками рёбер и перемолотых хрящей в носу, может, Баджи лежит где-то поблизости, бледный и окровавленный, и рукоятка ножа уже выпала из ослабевших пальцев. Может, Баджи уже мертв, скорая никогда не торопилась приезжать на разборки банд, они могли не успеть. Баджи может быть уже мертв, не могло получиться иначе, Казутора видел, как кровь клокотала у него в горле, выходя жирными пузырями и пачкая тому лицо. При таких ранах не живут, Ханемия целился ему в почку, как его учил Кисаки, и он уверен, что он попал. Он слышал треск лопающейся под ножом кожи. — Ты не мог выжить, — шепчет Казутора, чувствуя, как его начинает трясти. — Чё бля, — Кейске, помятый со сна, хмурится и буравит его взглядом. Казутора задыхается. Это галлюцинация. Баджи не мог выжить, прикоснись к нему сейчас, — он растает в воздухе, как неупокоенный призрак. Тора в ужасе отшатывается. — Опять ручки грустного тираннозавра, — улыбается Баджи. — Что с тобой? Что с тобой, Кейске, почему ты еще здесь, тебя раскусили, ты можешь больше не притворяться живым, можешь больше не дурить никому голову, Казутора уже догадался. Это заняло слишком много времени, но он смог понять. — Ты же мертв, — с хрипом выдыхает Тора. — Зачем ты здесь? Баджи пытается взять его за плечо, но Казутора отшатывается и врезается в стену с гулким звуком, — кость о камень, этот звук они все знают слишком хорошо. — Не трогай меня, — скулит Казутора. — Ты тогда развеешься, потому что я уже знаю, что ты глюк, блять, я не хочу, чтобы ты исчезал. Баджи выглядит испуганным, ну конечно же, ему страшно, он, наверное, сам не осознает, что он призрак, или же он боится, что его раскрыли, Казутора тоже боялся бы. Как же ему самому страшно сейчас. Периферийным зрением он видит Чифую, заходящего на кухню с полотенцем на голове, но ему так плевать, потому что он не может позволить себе оторвать взгляд от Кейске, ему так страшно, что он может распасться на пылинки прямо сейчас, господи, если это галлюцинация, и он правда умирает сейчас, он не хочет, чтобы она заканчивалась. Казутора не боится умереть, но он не сможет вынести смерть Баджи. — Я так люблю тебя, пожалуйста, не исчезай, Чифую, не дай ему исчезнуть, я сейчас умру, позаботься о нем, Чиф, ну пожалуйста, — лепечет Тора, и он сам себя не слышит, потому что грохот собственного сердцебиения перекрывает ему все органы чувств, Ханемия отчаянно пытается не моргать, чтобы не оставлять Кейске ни на секунду, не выпускать его из поля зрения, его глаза прошивает резью, и он, наверное, сейчас заплачет. Еще вчера ему было бы стыдно за слезы, но сейчас это не имеет ни малейшего значения, потому что он внезапно понимает, что есть вещи куда более важные. Баджи. Не выпускать Баджи из вида. — Тора, — зовет его Чифую ласковым голосом, и у Казуторы, кажется, выработался рефлекс на него, потому что он ошарашенно моргает, позволяя слезам скользнуть вниз по щекам, и оборачивается на голос. — Хэй, Баджи жив. И ты жив. Ты не умираешь. Все хорошо. Баджи остолбенело стоит, и его рука замерла на полпути к плечу Казуторы, так и застыла в воздухе. — Я жив, — кивает он. — Бля, дыши, пожалуйста. У Ханемии от этих слов разгорается пожар в легких. Он правда забыл, как дышать, и его грудная клетка охватывается пожаром, надо срочно сделать вдох, но отчего-то у него не выходит, словно из комнаты резко выкачали весь кислород. — Дай мне руку, — просит Кейске, протягивая ему ладонь. — Проверь, я не исчезну. Проверь, Тора, я уверен, все будет нормально. Я не боюсь. И ты не бойся. — Казутора, я тоже уверен, что все будет нормально. Тебе нужно проверить. Хочешь, вместе? — Чифую аккуратно переплетает его пальцы со своими, и прикосновение обжигает кожу до вздувшихся волдырей, заполненных мутной жижей. Он несмело кивает. Мацуно тянет их сцепленные руки к Баджи, проводит ими по голому широкому предплечью, и Казутора хочет взвыть от того, насколько болезненно это ощущается. Баджи сейчас исчезнет, он точно знает. Кейске не исчезает. Он улыбается Казуторе и добавляет к их переплетенным рукам свою, она огромная и теплая, он может обхватить их обоих и укрыть собой. — Вот видишь, — кивает Баджи. — Все нормально. Я тут, с вами. Живой. И ты живой. Все хорошо. Дыши. Казутора вдыхает рвано, его грудь все еще горит огнем, но вдох приносит облегчение. Чифую ободряюще хлопает его по плечу и говорит что-то про то, что не пойдет на учебу сегодня. Про то, что все будет хорошо, они оба останутся с ним. — Надо умыть тебя, — вздыхает Мацуно. — Ага, красный весь, — поддакивает ему Кейске, и совершенно бесцеремонно отрывает неловко пискнувшего Тору от пола, одной, блять, рукой. Казутора безвольной куклой повисает на нем, и его сердце заходится не то от страха, не то от тупого восторга, он цепляется за шею Баджи изо всех сил. — Пошли умываться. Пиздец ты меня напугал сейчас, тебе же лучше? — Лучше, — вздыхает Казутора. — Прости. — Забей, — отмахивается Кейске. Он все так же держит Тору одной рукой, господи, как у него получается, Казутора, конечно, в курсе, что он мало весит, но все равно не настолько, чтобы его можно было поднять вот так. Его сердце все еще пытается раскрошить ребра ударами, но ему правда получше, он хотя бы может дышать. Тора чувствует себя защищенно, пока его несут в ванную, пока чужая ладонь, мокрая от холодной воды, смывает слезы с его лица. — Вот так, — приговаривает Баджи. — Чиф сейчас сделает тебе чай, и ты постараешься успокоиться, ладно? А потом мы съездим к твоему врачу. Казутора хмурится. Нахуя ему врач? Он уже в порядке, наваждение прошло, и теперь его всего заполняет лишь кислотное липкое чувство вины, потому что, ну, как он смог снова все испортить, это, кажется, его единственный талант. Он же в порядке. Для ненависти к себе врачи не нужны, это не что-то смертельное, он живет с ней уже давно, но он понимает, почему парни хотят его исправить, — вылечить? Ясное дело, он их достал и замучал, он приносит слишком много хлопот, он ебучая обуза для них, — от кошек и то больше пользы и меньше нервов. — Я в норме, Баджи, — вздыхает он. — Не надо врача. Не нужно тратить на меня время. — Заебешь, — тянет Кейске, немного грубо вытирая его лицо. — У тебя все равно плановый прием через пару дней, съездим чуть раньше. Сам не чувствуешь, что что-то не то? Ханемия чувствует. Конечно же, он чувствует. Это «не то» началось лет пятнадцать назад, и он уже свыкся с ним. Он привык жить так, он не умеет по-другому, — потому что в мире есть только один Казутора Ханемия, и он всю сознательную жизнь чувствует себя именно таким образом, и это никогда не становилось лучше. Он не сможет озвучить, но ему страшно, что пропади страх и стыд из его головы, Казуторы Ханемии не станет и вовсе. — Ладно, — кивает он. — Если ты думаешь, что нужно съездить сегодня, то хорошо. Казутора не может отказать Баджи. Он не хочет, ему совершенно точно не нужен врач, он в полном порядке, он дышит сам, он стоит на ногах сам, его пульс не грохочет на всю комнату, — он в порядке. Нет причин волноваться. Но Кейске просит, — и он соглашается, даже думая, что рано или поздно это его уничтожит. Баджи треплет его по волосам все еще влажной рукой. — Тебе несколько раз звонила Юзуха, — говорит он. — Наверное, переживает, что ты вчера не сказал ей, что добрался домой. — Ага, — кивает Тора. — Хорошо. Спасибо. — Ответишь ей? Если хочешь, я могу позвонить и сказать, что все нормально. Ну, если ты не в настроении разговаривать. Казутора вздрагивает. Юзуха волнуется, — боже блядский, он заставил переживать еще одного человека, у него определенно талант. Раньше он считал, что не выделяется совершенно ничем, что в нем нет особенностей или склонностей к чему-то, но сейчас он видит совершенно чётко: он чертовски талантлив в разрушении чужих нервных клеток и попадании в неприятности на пустом месте. — Я напишу ей, — говорит он. — Прости еще раз. Я не должен был… — Это я должен извиняться. Тебя же из-за вчерашнего так накрыло? Казутора не знает. Он правда не знает, было ли это причиной или же следствием, было ли вообще хоть что-то на самом деле, или ему все привиделось. — Баджи, ты же смотрел на меня… ну, вчера вечером? — неловко спрашивает Тора и тут же прикусывает язык, думая, что сморозил лишнего. — Смотрел, — кивает Кейске. — Но я не особо себя контролировал. Типа, я не хотел смотреть. Казутору прошивает разочарованием. Почему-то в глубине души он хотел услышать не только подтверждение, что он не сошел с ума, но и слова о том, что Баджи хотел на него смотреть. Это странно. Тора боится сам себя.