reunion

Они не разговаривают, и это, наверное, к лучшему. Чифую чувствует, что его внутренняя батарейка разряжена в ноль, и остатки энергии он тратит исключительно на то, чтобы держать голову ровно и хотя бы иногда открывать глаза, чтобы не выглядеть совсем трупом. Внутри у него словно выжженное поле, на котором нет ничего, кроме угольной пыли и запаха гари, и он врет себе, что это из-за учебы, хотя в последнее время, честно говоря, в рот он ебал эту учебу, потому что и без нее все стало слишком сложно. Чифую знает, что, наверное, плохо так думать, но ему кажется, что лучше бы Майки решал свои проблемы сам. Лучше бы Дракен ему помог, да кто угодно, только не они, у них хватает своих заебов, лучше бы Майки нашли психиатра, согласного за взятку не сообщать о новом пациенте, толку бы больше было, чем от них троих. Тем более, больше, чем от Казуторы. Казутора, конечно, большой молодец, он чудесно справляется, он явно идет на поправку, и это явно не повод кидать его в эпицентр пиздеца с Майки в главной роли. Сано, конечно, им всем дорог, особенно Баджи, и помочь надо, особенно, если их попросили, но блять. Это пиздец как неправильно. Чифую хочет задохнуться, чтобы потом не расхлебывать последствия. Снять с себя ответственность как-то порадикальнее, чтобы все от него отстали и дали хотя бы полежать с закрытыми глазами суток так несколько, а потом он, честное слово, оживет и что-то поделает. Обязательно. — Чиф, давай я завезу тебя домой, — предлагает Кейске, приглушая музыку в машине. Рядом ежится Казутора, натягивает рукава свитера на ладони и смотрит на собственные ноги, будто бы ничего интереснее никогда не видел. Чифую все бесит. — Не-а, — выплевывает он, стараясь держать себя в руках. — Или мы все едем, или мы не едем вообще. Не хочу быть в аутсайдерах. — Могу набрать Дракену, — пожимает Баджи плечами. — Скажу, что сегодня не получается. Он говорит это с таким сожалением, что Чифую хочет завыть. Конечно, Баджи хочет поехать поскорее, Майки, можно сказать, его первый друг, его вечный наставник и противовес, Майки когда-то дал ему смысл что-то делать и куда-то стремиться, Майки научил его дружить, Майки научил его защищать, Майки вообще, блять, самый лучший и самый важный. Чифую хочет расплакаться, уткнувшись в прохладное стекло, потому что он к своему сожалению все это понимает. Потому что он не может просто слиться и поехать домой спать, потому что он нужен будет там, потому что Майки важен Баджи, потому что Майки важен ему, потому что они всю жизнь цепляются друг за друга и только потому имеют то, что у них есть. — Забей, — как можно непринужденнее говорит Мацуно. — Я это к тому, что я тоже как-нибудь, да пригожусь. Поехали сразу к ребятам. Кейске вздыхает, бормочет что-то про то, что он упрямый осел, и Чифую даже не обижается, потому что на светофоре Баджи поворачивается к ним, улыбается тепло и передает свою толстовку. — В кармане шоколадка. Для мозга же, типа, полезно. Поешь и попробуй немного поспать, нам ехать довольно долго. — На мне скоро джинсы застегиваться перестанут, — бурчит Чифую, шурша оберткой, и ловит на себе обеспокоенный взгляд Казуторы. — Нет, Тора, у меня нет проблем с едой, тебе не надо переживать на этот счет. Видишь, я открыл шоколадку. И сейчас буду ее есть. — Купим новые, — беззаботно говорит Кейске. — Умоляю, если не хочешь спать дома, поспи хотя бы в машине. И мы постараемся не задерживаться там, да, Тора? Казутора угукает, еще более задумчивый и потерянный, чем обычно, и Чифую давится чувством вины. Ему стоило остановить ту хуйню ночью раньше, но все, что он может сделать сейчас — заставить себя не думать об этом, переключиться на что-то другое, потому что визуально Казутора в относительном порядке, значит, он может не решать все проблемы разом. Наверное. Ханемию хотя бы не трясет от ужаса, как это было раньше, он не хватает воздух ртом в немой судороге, он просто сидит с лицом чуть более отрешенным, чем обычно. Может, это из-за того, что они едут к Майки сейчас. Может, инцидент ночью вообще ни при чем. Мацуно хочет в это верить. Он пытается устроиться поудобнее, чтобы и правда поспать, потому что иначе, он, кажется, сдохнет, и Казутора ненавязчиво трогает его плечо, чтобы обратить на себя внимание. — Если хочешь, я отодвинусь немного, чтобы ты мог лечь, — тихо говорит он. — Могу положить тебе голову на плечо? — спрашивает Чифую, изо всех сил стараясь не зевнуть. У него во рту до сих пор сладко и липко, и он пихает Казуторе половину шоколада в руки в качестве взятки. Казутора кивает, снова выглядя слишком неловким, и Баджи за рулем тихо посмеивается над ними. Он ерзает, давая Чифую больше пространства, чтобы устроиться, и тихо ловит ртом воздух, когда Чифую бодает лбом его плечо, закрываясь от излишне яркого света. — Тяжело? — обеспокоенно спрашивает Чифую. Казутора мотает головой. — Просто непривычно, — говорит он, все такой же тихий, как и всегда, будто бы издай он звук на децибел громче, он рассыпется. — И я тут подумал про наш утренний разговор. Тебе тоже можно в мое личное пространство. Можешь… не спрашивать. Если тебе это, конечно, нужно. — А мне? Мне можно в твое личное пространство? — влезает в разговор Баджи, как радостный щенок, ворвавшийся в комнату и принявшийся там носиться, цокая коготками и попискивая. — Тебе нужно разрешение? — хихикает Чифую. — Удивительно. Чифую, наконец, устраивается. У Казуторы плечо слишком худое и острое, ему приходится немного повозиться, чтобы устроиться, но это становится слишком неважным на середине процесса, потому что сон накатывает на него тяжелой волной, сопротивляться которой невозможно. Казутора неловко придерживает его плечо. *** — Пойдем покурим, — говорит Хару, и у Риндо внутри что-то замирает. Он молча кивает, собираться начинает судорожно, хватается руками за все подряд, будто не в силах подумать и понять, что ему нужно взять, чертыхается ежесекундно. Хару подает ему очки, — будто бы проблема в том, что он ничего не видит. Санзу явно лучше, — он отоспался день, даже кое-как принял душ, обмотав руку пакетом, сменил себе повязку, — Риндо не отходил от него, чувствуя, что не сможет остановить. По Хару видно, он все решил, этого придурка вообще никогда нельзя остановить, пока он сам не надумает чего-то в своей тупой башке, он всегда себе на уме, в нем ноль логики и готовности слушать других, кроме Майки и Рана, — но Рана по праздникам и в виде исключения. Хару притворялся послушным перед ними с братом, может, правда был таким, терпел нелепые замашки Рана по типу сидения у него в ногах, показушной покорности по типу не жрать без его разрешения и прочей больной мути. Риндо теперь более чем уверен, что Хару — своенравная нелогичная хтонь, которую можно задавить своей властью только когда ему самому этого хочется. На улице их обдает холодом, и Санзу ощутимо вздрагивает. В одежде он кажется хилым, тонким до жути, состоящим только из косточек толщиной с нить и узловатых суставов, как дурацкая кукла-марионетка. Это, конечно, обман зрения, Риндо знает, что Хару сухой, но очень сильный, но ему все равно хочется отнять у того сумку, чтобы ему не было тяжело. Может, чтобы тот никуда не ушел. Он старается курить подольше. Очки запотевают каждые пару секунд, и Риндо бесится, потому что ему необходимо смотреть на Хару. Следить, чтобы тот не растворился в воздухе, — не раньше положенного, им из времени полагается хотя бы по сигарете, выкуренной до фильтра, и он хочет использовать это время. Хару курит изящно даже с повязкой на руке. Зажимает сигарету двумя пальцами, будто бы он полтора дня назад не кромсал свою руку катаной, будто бы все нормально, будто бы совсем ничего не происходит, у них выходной и они просто вместе вышли покурить. Риндо сложно разговаривать, он ни слова выдавить из себя не может, ни дурацкого «я, кажется, в тебя влюблен», ни еще более неуместного «береги себя и будь счастлив». Вместо этого он ведет себя, как придурок. — Ран тебя отпустил? Хару еле слышно смеется. — Тебя так волнует одобрение братика? А если не отпустил, — что тогда? Риндо хочет сесть на холодный асфальт и заорать в небо. Он не хотел этого спрашивать, но хотел спросить хоть что-то. Поговорить. Он не знает, поговорят ли они снова, о чем угодно, хоть о погоде, хоть о том, какой отвратительный джин-тоник делают у них на первом этаже казино. — Я бы… я не стал бы тебя отпускать. — Я не на привязи, — бормочет Санзу. — Меня не надо отпускать, чтобы я ушел. Он с омерзением и горечью на лице бросает сигарету на землю и топчет ее ногой. И то правда. Санзу никогда не принадлежал ему. Он всегда принадлежал Майки, у них правда есть связь, прочная и больная, неразрывная почти. Риндо хотел бы быть на месте Сано, он бы не обращался с Хару так хуево, не рисковал бы им, не делал бы ничего, что могло бы навредить ему. Его сигарета тоже кончается, и это ощущается так, словно у него кончились силы. Риндо замирает на секунду, когда фильтр жжет ему пальцы. — Тебе так будет лучше? — спрашивает он. — Если ты уйдешь? Куда ты вообще? Санзу кисло улыбается. — Никуда. Я просто ухожу отсюда, а там разберусь. Риндо хочет взвыть, позвать Рана, броситься к нему в ноги и плакать, — верниверниверни его мне, скажи, чтобы он не уходил, отдай мне мою любимую игрушку, почему какой-то чужой мальчик ее сломал и выбросил, надери ему зад и верни все так, как было. Хару кривит губы в улыбке. Риндо хочется вцепиться в него, приковать к себе наручниками, лишь бы он не уходил, никуда и никогда от него не уходил, Риндо не так много надо, он просто хочет, чтобы Хару был рядом, хочет видеть его, знать, что он жив. — Давай я уйду с тобой, — хрипит он. — Хочешь уйти из Бонтена — давай свалим вместе, у меня дохуя бабок на счете, мы можем убежать, блять, да хоть на необитаемый остров, никакого криминала, никакой хуйни, только море-манго-ананасы, поехали. Куда скажешь, я… Я трусливый инфантильный мудак, и я не смогу уйти, потому что без старшего брата рядом я сдохну дня за два, потому что без него я не умею управлять своими эмоциями, и я либо убью тебя и себя из-за бытовой хуйни, либо накурюсь так сильно, что в один день у меня встанет сердце. Хару, кажется, это понимает. — У меня своя жизнь. У тебя своя. Бывай, Риндо. — Получается, всё? — спрашивает Хайтани, чтобы потянуть время еще пару секунд, он не может просто разойтись сейчас, у него не получится, у него нет сил на это. Санзу дергается, едва заметно, но Риндо видит, его прошибает надеждой, как высоковольтным разрядом, останьсяостаньсяостанься, будь рядом, игнорируй меня, сколько влезет, играй в свои дурацкие игры, будь как обычно несносным и ебнутым, твори хуйню и наебывай, только останься. Хару смотрит на него с жалостью, Хару утыкается лбом ему в лоб и шумно дышит в лицо табаком, Риндо даже не в состоянии целовать его, он не знает, стоит ли это ему делать. — Майки отпустил меня. Сказал приводить жизнь в порядок. Я не смогу начать жить без него, оставаясь тут. Рано или поздно я бы сорвался, — он медлит, рассказывая, и Риндо едва дышит, потому что Хару впервые выглядит настолько честно и взволнованно: он не уверен, но, кажется, он первый, кто слышит правду, и это дает ему определенную надежду. — Так что я ухожу не просто так. Не знаю, что я буду делать, но я как-нибудь разберусь. Оставь меня, Рин. Так будет лучше. Я сейчас выбираю не тебя или его. Я себя выбираю, окей? Он же не на привязи, его же не надо отпускать, почему ебучий Манджиро имеет такое влияние на него, Риндо хочет найти его и пиздить до тех пор, пока он не вернет Хару к нему, Хару меченый, Хару его, он не может так просто отнять его, Майки не имеет право так издеваться над ними. Майки тупой избалованный ребенок, Майки нихрена не смыслит, никто из них уже не сможет уйти из банд, они все в этом по уши, их затянуло в это болото и не отпустит, Майки просто разрушает его, Хару не найдет работу, каждая собака знает, что значат их татуировки, что значат отрубленные пальцы, у Хару изуродовано лицо, он не так давно научился не надевать маску по утрам, Майки его убивает, Майки лишает его возможностей к существованию. — Я бы хотел видеться хотя бы иногда, — скулит Риндо. — Где я смогу найти тебя? Пожалуйста. Ему вмиг становится еще более тошно, потому что он и правда не знает, где Хару живет. Он, блять, ничего не знает, он так привык к тому, что тот живет где-то под боком, почти не ночуя у себя, что тот обжил комнату в их с братом апартаментах, что даже не поинтересовался, куда Санзу проебывается иногда. Он так привык, что тот возвращается. — Я сам тебя найду, если будет нужно. Не ищи. — Без защиты Бонтена ты не проживешь и года, — Риндо борется с желанием повиснуть на нем, вцепиться в шею, чтобы не отпускать. — У нас есть враги, и стоит им узнать, что ты теперь один, тебя быстро найдут. Хару глупо хихикает. — А ты никому не говори, — шепчет он. — Мне нужно идти. Давай, не натвори хуйни. Мне было неплохо с тобой. — Ага. Мне с тобой, типа, тоже. Риндо держится, когда Хару хлопает его по плечу. Держится, когда смотрит, как тот уходит, шатко и нетвердо. Держится, пока поднимается на лифте, пока идет в комнату к Рану, надеясь, что он там, ему хватает выдержки проверить, заблокировали ли его в мессенджерах, — естественно, да, — и перевести Санзу на счет все, что у него было на карте. Этого, конечно, не хватит на долгое время, но почти все деньги они хранят в наличке, Коко сказал, что в его отсутствие не стоит рисковать и заниматься самодеятельностью, но Риндо хочет помочь хоть как-то. Санзу это пригодится. Ран обнаруживается в своем кабинете, злющий и уставший, сгорбившийся над ноутбуком, но Риндо ебашит дверью так, что старший не мог не услышать, поэтому он откладывает свои дела и бесяче-медленно, вальяжно встает из-за стола. Ран, блять, манерничает даже сейчас. Но — жестом подзывает его и позволяет зарыться лицом в наглаженную душистую рубашку и зарыдать так, как Риндо никогда не рыдал. — Все пройдет, — говорит Ран, гладя его по волосам. — Все пройдет. Риндо пытается что-то объяснять, рычит злобно, и Ран позволяет ему выпускать пар, позволяет выть и орать, как раненому. — Ты же дал ему уйти? Риндо кивает, и его накрывает снова, он даже не понимает, откуда в нем столько слез, он никогда не был плаксой, он плакал последний раз до того, как пошел в среднюю школу. И правильно. Так будет лучше. — Дай мне нахуяриться, — просит Риндо. — Я составлю тебе компанию, — кивает Ран. — Но сначала ты сядешь на диван, так, чтобы я тебя видел, перестанешь рыдать и немного включишь голову. И подумаешь о том, что это лучший исход и для него, и для тебя. Риндо хочет задушить его, но послушно садится. — Побудь со мной, — просит он. — Я всегда с тобой, — тихо говорит старший. — И только я, если ты не заметил. *** Дракен, на самом деле, в глубине души даже рад, что вот так получилось. Он, конечно, шипит гадюкой на Баджи, который какого-то хуя, покивав на просьбы сохранить все в тайне, приперся к нему с группой поддержки, — ну, чего еще можно ожидать от этих сраных женатиков. Вопрос, конечно, какого хрена к ним прилепился еще и Казутора, но Дракену сейчас вообще-то было не до чужих муток. На Кейске невозможно злиться, он идиот, причем это доказано на всех возможных уровнях, он идиот и это не лечится, просто он, ну, такой. Дракен привык, а сейчас, можно сказать, он даже благодарен, — он слишком давно не видел нормальных живых людей, слишком давно не говорил с кем-то кроме бонтеновских ублюдков, и старые знакомые лица кажутся ему чуть ли не божьим благословением. — Ты как, держишься? — кивнул ему Баджи, говоря слишком громко: у Дракена болит голова, и он поморщился, привыкший к звенящей тишине, разбиваемой только надтреснутым шепотом Майки. Вчера Сано, правда, весь день орал так, что стекла в доме дрожали. Орал, громил комнату, пока у него были силы, угрожал прирезать Кена во сне, если тот сию секунду не даст ему либо снова закинуться чем-то, либо не отпустит его на улицу. Его не хватило надолго: часов шесть с перерывами на неловкие драки, когда Майки совсем расходился. Начиналось все нормально, они пару раз выходили гулять к небольшому озеру поблизости, больше молчали, конечно, будто бы им нечего обсуждать. Пускали камнями блинчики по водной глади. Майки устал раньше обычного и большую часть пути провел у него на спине. Все начиналось нормально, Рюугуджи казалось, что ломка в этот раз проходит мягче, Майки даже пару раз изъявлял желание поесть, мусолил один кусок во рту двадцать минут, но в итоге все же смог заставить себя его проглотить. Блевал потом, как кошка шерстью, содрогаясь всем своим крошечным телом, прямо Кену под ноги, но это ничего. Это не страшно. Дракен не против помыть полы, если это требуется. Только за одну ночь стало хуже в разы, — хуже, чем было в прошлый раз. Майки медленно, неторопливо проваливался в какую-то липкую муть, становясь все злее и агрессивнее, метался по всему дому маленьким ураганом, разрушающим все на своем пути и ежеминутно обещающим убить Кена и уйти отсюда к хуям собачьим, если его тут же не выпустят. — Я умру, ты понимаешь? — шипел он, пока Кен вжимал его в пол, не давая вырваться. Раньше Майки нельзя было так сдержать, но сейчас он казался легче и слабее, чем обычно. — Если ты меня не пустишь сейчас, я, нахуй, умру. А затем он, как показалось Дракену, выдохся. Выматерившись, Майки улегся прямо на пол и сказал ему съебать и не раздражать своим видом, но что-то в его взгляде было непонятно-лживое, и Рюугуджи не мог не остаться. Майки было больно. Он бы не сознался, никогда не сознавался, но даже столько лет спустя Дракен вновь научился понимать его эмоции без слов. — Держусь, как иначе, — хмыкнул он. — Спасибо, что приехали, в долгу не останусь. — Забей, — машет рукой Чифую. — Где Майки? — В спальне. Пойдем, я вас провожу. *** Казутора, кажется, сейчас умрет, его сердце колотится, как заведенное, и пульс шумит в ушах так, что он не слышит ничего, кроме этого. Но он держится. Сохраняет спокойствие так, как может, но у него чертовски плохо получается, руки ходят ходуном, и он прячет их в карманы, чтобы не было так заметно. Он не должен показывать, как ему страшно. Парни просили его помощи. Он нужен Майки. Нахуя он согласился. Он не справится, он ничего не может, да, он проходил это дерьмо сам, да, он немного знает, какие препараты могут помочь Майки чувствовать себя лучше, он, наверное, сможет понять, если у Майки начнет отказывать печень, потому что он видел, как это выглядит, но он не хочет, он не справится, он бесполезный и трусливый, он зря сказал, что может хоть что-то, потому что в реальности Казутора не может ничего. Его единственный плюс — он знает, что сейчас чувствует Сано. Он не хотел бы знать. Из-за этого заходить к Майки было страшно, — он единственный из них троих знал, как ощущается ломка. Знал, насколько их сейчас будет ненавидеть Майки за то, что они пытаются что-то делать с ним, — да хотя бы просто разговаривают, потому что все звуки раздражают, потому что все приносит невыносимую боль. Будь Майки лучше сейчас, он бы все равно ненавидел его. Казутора убил его брата, Казутора, скорее всего, виноват в том, что Майки сел на наркотики, Казутора, блять, испоганил жизни стольким людям, что ему лучше было бы не рождаться, не контактировать ни с кем, оставаться одиночкой и дальше, потому что это было бы единственным способом не быть настолько дерьмом. Баджи ободряюще сжал его плечо. — Ты нам очень нужен, — тихо сказал он. — Поможешь? Ханемия кивнул. Конечно. Конечно, даже если он боится заходить. Баджи и Чифую попросили его, значит, он обязан хотя бы попытаться. Чифую сдавленно охает, входя сразу за Дракеном. В комнате темно из-за задернутых штор и пахнет чем-то затхлым, рвотой и терпким потом. Майки выглядит спящим, но его глаза открыты, воспаленные и опухшие. Они, — единственное, что осталось на бледном худом лице, потому что Сано весь будто высох и осунулся. — Он уже три дня даже не пьет, — заметив ужас в глазах Баджи, пояснил Дракен. — Выворачивает сразу. — Плохой знак, — вздыхает Казутора. — Чифую, дашь мне пройти? Мне нужно его посмотреть. Он не сможет. Майки увидит его и убьет одним только взглядом. Он не сможет, не сможет, блять, он не сможет даже ради парней, он сейчас рассыпется на кусочки, лишь бы не проходить дальше в комнату, но он играет в смелого и знающего, чтобы попытаться самому в это поверить. — Я тут, — шепчет Чифую. — Если что, мы в любую секунду поедем домой. Казутора не может так поступить.