До Мартовских Ид

      — Сегодня без костюма, Раффлс? — наконец собрав всю свою смелость в кулак, спросил я, когда Раффлс в назначенный час пришёл на наше место. При нём, как водится, была верёвка и мягкая обувь, а вот сумки, про которую я спрашивал, в поле зрения не оказалось - там обычно хранился его ночной камуфляж из накладной бороды и клетчатой пары.       — Пришлось, мой мальчик, — ответил он приятным шёпотом. Другие мальчики оттягали бы меня за уши за такие дерзкие вопросы, но за целый год помощи Раффлсу я ни разу не получил от него и оплеухи — хотя не раз этого заслуживал. — Ночная вылазка вынудила меня изменить привычной стратегии. Сегодня действовать будем в пределах школы, поэтому лучше мне остаться при своём облике.       — В пределах школы?       — Да, — ответил он, вздохнув, и бросил на меня короткий взгляд. — По крайней мере, меня не будет там, где быть не следует. На этот раз дело немного рисковое, Банни, вынужден тебе признаться. Ты всё ещё готов протянуть мне руку помощи?       — Конечно, если я тебе нужен.       — Славный мальчик, — сказал он с улыбкой и взъерошил мне волосы. И хотя кого-нибудь другого непременно обидело бы столь панибратское поведение, мне было жутко приятно, когда так делал Раффлс. — Тогда пошли. Следуй за мной.       Не говоря больше ни слова, но быстро удостоверившись, что в поле зрения нет ни единой живой души, Раффлс стал мелким вороватым шажком прокрадываться по темнеющим коридорам, а я вился за ним по пятам и чуть не парил над полом - боялся, как бы не заскрипел. Изо всех сил я старался следовать букве плутовского закона, едва не по стенке полз. Все эти ухищрения так увлекли меня, что я совсем перестал следить за происходящим и смачно влетел Раффлсу в спину, не заметив, что он уже остановился.       — Тише, Банни. Давай повнимательнее, — отвлечённо прошептал он, слегка раздражённый. Он отклонился сам и меня аккуратно отодвинул, чтобы не попасть в луч лунного света, пробивающегося из окна напротив. — Но спасибо, что не болтаешь, — уже теплее добавил он. — Мы из тебя ещё сделаем профессионала.       — Но почему мы остано…       Я замолк, как только рука его взметнулась и закрыла мне рот, попутно оттолкнув к стене. Не успел я и глазом моргнуть, как из-за закрытой двери в другом конце коридора показался свет горящей свечи. Мягкие, почти бесшумные шаги послышались следом. Я глядел в пространство между далёкой дверью и лицом Раффлса — последнее было практически не видно в лунном свете, приглушённым вереницей плывущих в небе облаков, к тому же я пока не успел привыкнуть к мраку. На его лице застыло выражение кошачьей бдительности, и он стоял, согнувшись, словно в любой момент был готов броситься с места. Одни глаза его выдавали — они горели решительностью и жаждой азарта.       Когда шаги и свечку было больше не видно и не слышно, Раффлс ослабил хватку и в темноте послал мне мимолётную улыбку.       — Прости, Банни, — сказал он, хотя я не ожидал от него извинений и, уж тем более, не просил о них. — Не хотел быть с тобой грубым, малыш, но лучше так, иначе с нас шкуры спустят, если поймают.       — Всё в порядке, Раффлс, — прошептал я в ответ. — Но куда мы идём?       Он усмехнулся себе под нос и покачал кудрявой головой.       — Всему своё время, — ответил он. — А теперь быстро за мной, Банни, мой мальчик, тише воды и ниже травы!       И с этими словами он снова двинулся вперёд, пробираясь по тёмным коридорам и скользя снизу вверх по чёрным, точно смоль, лестницам, пока я совсем не потерялся, хотя учился в школе вот уже почти полных два семестра. Из окна выглядывала восточная часть двора — я это увидел, когда мне удалось наконец отвести взгляд от Раффлса — поэтому, наверное, мы теперь проходили в западном крыле, как раз там, откуда видно двор. Или, по крайней мере, там, откуда видно это конкретное окно. Мысль об этом меня встревожила, потому что западное крыло здания находилось совсем недалеко от учительского кабинета. Сюда ученикам опасно ходить даже под покровом ночи — особенно под покровом ночи!       В какой-то момент Раффлс снова предупредительно поднял руку, и в этот раз я был готов вовремя остановиться и избежать столкновения.       — Вот мы и на месте, Банни.       — На каком таком месте?       — Филиппы! — сказал он торжественным загадочным шёпотом. — Давай же. Подсади меня к тому окну сверху, видишь? Вон то, круглое. Не волнуйся, я в него не полезу. Мне просто нужно посмотреть…       Мне пришлось здорово поднапрячься, чтобы помочь ему: он был не только на добрых три с половиной года старше, но и куда выше ростом, а я, к тому же, до своего возраста всегда недотягивал. Но он был очень ловкий, поэтому мне не составило труда на минутку побыть для него стремянкой. Вскоре он спрыгнул вниз и расплылся в яркой злорадной улыбке.       — Так я и думал! — сказал он так, словно говорил сам с собой.       — Что, Раффлс? — спросил я, дрожа в темноте и злясь на то, что ничего не понимаю. Мне нравилось помогать ему в этих маленьких ночных преступлениях — жуть как нравилось. Как лестно было знать, что мне доверяет капитан крикетной команды собственной персоной, и совсем не важно, что на моём месте мог быть любой другой фаг. Но ведь спускать верёвку из окна его комнаты — дело одно, а это — уже совсем другое. — Где мы?       — Ты правда не знаешь? Право, Банни, ты здесь уже два семестра проучился и до сих пор не выучил планировку школы? Что же ты будешь делать, кроличья ты голова... Не трудно тебе живётся? — сказал он, щёлкнув меня по лбу.       — Нет. Днём, — возразил я с куда большим пылом, чем обычно позволял себе в разговоре со старшими мальчиками, не говоря уже о Раффлсе. — Но ночью совсем другое дело — а сейчас дело в том, что я не знаю, где я, мои мозги тут совсем не при чём. Сложно следить за тобой и за дорогой одновременно, вот и всё. Я не привык вот так запросто прогуливаться по ночам, как ты, Раффлс!       Вместо того, чтобы разозлиться на меня и мой поганый язык, как ему и стоило поступить после столь непростительного бесстыдства, Раффлс смягчился.       — Знаешь, Банни, ты совершенно прав. Прости меня. Ты ведь тут почти не бываешь, верно, малыш? Послушай, если захочешь вернуться в кроватку и притвориться, что тебя никогда здесь не было, я тебе и слова не скажу. Даже провожу тебя сам, если ты и правда не знаешь, куда идти.       Я решительно завертел головой, обиженный этим предложением.       — Нет, Раффлс! Я же сказал, что помогу, вот я и помогаю. Я просто не могу сориентироваться, вот и всё.       Раффлс крепкой рукой хлопнул меня по плечу.       — Молоток, Банни! Ладно, я расскажу тебе кое-что, но нужно действовать быстро, иначе нам в Аду потом придётся расплачиваться. Так что слушай меня внимательно. Мы в дальнем конце западного крыла, на втором этаже, в третьем коридоре. Улавливаешь?       — Над малым театром? И… и над кабинетом мистера Гроппа?       Раффлс просиял.       — Вот видишь! Можешь, когда хочешь, а, Банни? Именно так. Ну так что, если понадобится, ты сможешь сам вернуться обратно в спальню? Хорошо, ты молодчина. А теперь, — произнёс он, наклоняясь ближе и понижая голос, — что касается деталей… ну, лучше тебе не знать, если уж начистоту, так что прими как есть — я просто знаю, что делаю. Сможешь подождать меня в той нише за углом в дальнем конце коридора? Там есть окно, и, как только ты услышишь мой сигнал, сразу же спускай мне верёвку, — сказал он и, закончив объяснения, вложил упомянутую верёвку мне в руки. — Всё как обычно, просто место другое. Совсем не о чем волноваться. Сможешь помочь, как думаешь?       Я кивнул.       — Как обычно. Не о чем волноваться.       — Вот и славный мальчик, — ухмыльнулся он, сжав моё плечо, а потом развернулся и присел на корточки перед ближайшей к нам дверью. Он принялся открывать её разнообразными ключами, которые висели у него на шее на верёвочке.       — Как думаешь, сколько тебе времени на это понадобится? — спросил я, разглядывая тёмный холодный коридор. С каждой минутой мне всё меньше хотелось оставаться здесь одному. В западное крыло и днём-то ученику лучше не забредать. Ночью же было в десять раз хуже: лунный свет стелился по полу, а деревья, словно голодные звери с когтистыми лапами, отбрасывали на стены длинные ползучие тени. Волей-неволей подумаешь, что это рычат и воют, как подпольные чудища, призраки и полтергейсты, трубы и трухлявые доски, а угроза быть пойманным не в кровати висит над тобой Дамокловым мечом… стоит ли говорить, что дрожал я не только от сквозняков, щипающих голые лодыжки.       — Постараюсь поторопиться, — бросил Раффлс через плечо. — Но это займёт не больше пятнадцати минут. Сможешь недолго побыть один?       — Я не ребёнок, — нахмурился я. — Мне четырнадцать.       Раффлс рассмеялся, прикрыв рот кулаком.       — Ещё бы! Тогда вперёд, Банни, скачи к окну, и я вернусь к тебе, не успеет кролик и хвостиком махнуть, если не раньше. Держи ухо востро к моему сигналу и спускай верёвку как можно быстрее. И веди себя тихо, сиди в укрытии. Проблем возникнуть в такое время не должно, но кто знает. И, если уж на то пошло, прошу тебя, держись от всего этого подальше, ладно?       — А что, будут проблемы, Раффлс? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.       — Надеюсь, что нет! — Он усмехнулся и с этими словами тихо исчез в двери, которую прежде открыл и теперь закрыл за собой почти неслышно. Обняв себя руками и дрожа от холода — ведь я был в одной пижаме и тапочках — я направился в конец тёмного коридора к нише, как и распорядился Раффлс.       Где-то снаружи время от времени билась какая-то ветка то ли о стену, то ли о трубу, то ли об окно, и каждый раз от этого мягкого стука меня пробивала дрожь. Я придвинулся близко к тому окну, к которому мне предстояло спускать верёвку, и попробовал вглядеться во тьму внутри. Но смотреть туда было просто невозможно. Или возможно, но лишь на секунду, ведь я знал: если задержаться дольше, из непроглядной страшной бездны обязательно полезут ужасные монстры, — так что я перестал пытаться что-то разглядеть. Зато, будь сейчас день, я бы точно увидел и Западное крыло, окружённое гигантскими полосами открытых полей, и Уорфилдский лес по одну сторону, и Стокли-роуд, ленточкой убегающей в другую.       Зачем Раффлсу вдруг понадобилось шататься на этой стороне школьной территории, мне было не дано знать. Его спальня, расположенная прямо под моей собственной, находилась в передней части школы, идеально для того, чтобы легко и незаметно ускользать к дороге в город с наступлением ночи. А здесь лежали одни только поля и овощные грядки. Я никак не мог понять, что Раффлсу могло здесь понадобиться. И в чём был смысл залезать в одно окно, а вылезать из другого? — если в этом и правда был его план. Ему ведь пришлось открывать дверь, чтобы выбраться из того странного выхода, который был внутри — а где он достал связку ключей, я даже предполагать боялся. Так к чему все эти хлопоты, если окно было вот тут, в безопасном месте, куда можно с лёгкостью попасть?       Намерения Раффлса от меня ускользали, и всё-таки размышления о его странных планах служили мне действенным отвлечением от холода, тьмы и ползучего беспокойного чувства, пробирающего до костей, пока я стоял, одинокий и беззащитный, в пустынном призрачном коридоре.       Однако меня беспокоило и кое-что ещё. Один из старших мальчиков, метко прозванный Ужастиком, как-то поведал мне и другим новеньким, что Западное крыло кишит призраками. Много-много лет назад, сказал он, — хотя и не уточнил, насколько много, — в театре на первом этаже произошёл пожар, и два мальчика с учителем попали в ловушку из развалившейся сцены и сгорели заживо прямо в оркестровой яме. Джен «Бульдог» Таннер сказал Ужастику, что тот городит чушь и никто так и не подтвердил слухи про пожар и он просто пытается запугать нас. Но Ужастик только кивнул и ответил: «Это им нужно, чтобы ты так думал…»       Эта часть истории напугала меня даже больше, чем призраки, в которых я, вообще-то, не верил. Но сама мысль о том, что учителя, стоило им просто захотеть, могли бы покрыть любые подозрительные смерти, чтобы не портить школе репутацию и избежать проблем… А здесь, так далеко от всего живого, кто узнает? Я и так не слишком доверял школьной администрации, а после рассказа Ужастика, засевшего у меня в голове, ещё осторожнее относился к строгим каменным статуям, которые грозно нависали со всех сторон над нашими маленькими телами.       Вот такие страшные мысли роились у меня в голове, когда по окну внезапно застучали Раффлсовы камешки. Я чуть из штанов не выпрыгнул! Боюсь, я тогда не сдержал испуганного писка, но быстро взял себя в руки и распахнул тяжёлое окно. Я уже привязал верёвку к ножке стола, удобно расположенного под подоконником, и лишь делом нескольких секунд было выбросить оттуда конец верёвки, чтобы Раффлс поймал его. Только я это сделал и остался сидеть на столешнице, чтобы стол смог удержать Раффлса, пока тот ползёт по верёвке, как на глаза мне вдруг попался далёкий отблеск свечи, отражающийся от белой стены напротив.       На другом конце коридора кто-то был.       С бешено бьющимся сердцем и смятённым разумом, сам ничего не понимая, я высунул голову в окно и прошипел: «Стой там! Кто-то идёт!» — надеясь, что Раффлс сможет это услышать, а потом прикрыл окно, оставив щёлку величиной в дюйм.       На другом конце коридора кто-то был.       Кто-то был на другом конце коридора!       Звук шагов раздавался всё ближе, и, оглядевшись вокруг, я осознал, что полностью заперт в этой дурацкой нише. Мне было абсолютно некуда бежать, негде прятаться. Разве что ползти в окно за Раффлсом, но я был уверен, что кончится это падением и сломанной шеей. Я был пойман, как кролик в силки.       Так что я поступил единственно оставшимся мне образом: свернулся на столе калачиком и притворился, что сплю.       Шаги послышались ближе и резко остановились. Я не открывал глаз, сердце бешено стучало у меня в ушах.       — Боже милостивый! — раздался голос не кого иного, как директора Херфорда. — Это ещё что такое!       — Сегодня же твоя очередь сидеть в дымоходе… Крикет будет праздновать Рождество дома… — бессвязно бормотал я, изображая бред потревоженного сна и выкладывая всю приходящую мне на ум околесицу. После того как мистер Херфорд встряхнул меня, я сморщился и замычал, будто только проснулся, поморгал глазами и потёр их сжатыми кулаками.       — Сэр? Что вы делаете в моей спальне? Неужели пожар, сэр?       — Спальне? Как это - спальне? Это не спальня! О чём ты вообще говоришь, Мэндерс? — вскрикнул он, наклоняясь ближе и поднося свечу к моему лицу. — Мальчик, ты что, спишь?       Я сел прямо и осмотрелся, сконфуженно хмурясь и убеждаясь ещё раз, что сижу на верёвке и мои ноги закрывают место, где она привязана к столу.       — Я думал, я в спальне, сэр, но… где же я? Что происходит?       — Мэндерс, что всё это значит? — рявкнул мистер Херфорд, смекнув, что наша беседа превращается в нескончаемый поток вопросов. Лицо его искажали дрожащие тени, отчего взгляд его пугал меня ещё больше, и у меня никак не могло успокоиться сердце.       Тем временем я продолжал свой спектакль.       — Сэр, где я? Что случилось? Где моё одеяло? И… и… и почему я на столе, сэр? Мне что, снится кошмар?       Я хмурил брови, я ломал голос, будто вот-вот разрыдаюсь — что было несложно в связи с обстоятельствами — должно быть, довольно жалкое это было зрелище. В первый раз в жизни — хотя и не в последний — я поблагодарил небеса за своё детское тело и невинное лицо, благодаря которым меня, даже если постараться, совершенно точно нельзя было заподозрить в какой-нибудь подлости.       Мистер Херфорд вздохнул, и в его голосе появилась более мягкая нотка, пусть не отеческая, но весьма благоприятная.       — Мэндерс… у тебя в семье наблюдались сомнамбулы?       Я шмыгнул носом и подумал, что лучше перебдеть, чем недобдеть.       — Нет. Но вроде бы в детстве мама давала мне лекарство в таких стеклянных штуках…       — Что? Да нет же… — Директор покачал головой и сжал переносицу. — Лунатизм, Мэндерс. Когда во сне ходят.       — А, — кивнул я, снова потирая глаза для пущей убедительности. — Да. Папа иногда ходит во сне. Однажды он очутился аж в саду в одной ночной рубашке. Он это понял, только когда дождь начался. — Это была лишь половина правды. Мой отец как-то раз и правда остался на улице ночью в дождь, но это потому что он пришёл домой позже, чем собирался, и забыл прислать слугам записку с просьбой не запирать дверь. И всё же я всегда предпочитал ложь с крупицей правды. Так и врётся увереннее, и самого себя хотя бы частично оправдать можно.       — Идём, Мэндерс. Верну тебя в постель.       — Да, сэр. Простите, сэр. Мне правда очень жаль, сэр, не понимаю, что такое со мной случилось.       Мистер Херфорд был не плохой, строгий, но справедливый, и, если припомнить, имел даже толику чувства юмора. Однако в ту минуту я видел в нём лишь большого сурового дядю, чьё веление руки могло наказать любого неугодного взмахом берёзовой плётки.       — Ты себя не накручивай, Мэндерс, — сказал он и дружески положил руку мне на плечо. — Но будет, наверное, разумно предупредить подобные случаи? Посмотрим, можно ли будет повесить замок изнутри на дверь твоей спальни, если будет необходимость. У тебя такое часто случается?       — Не думаю, сэр.       — Что ж. Будем приглядывать за тобой. Ещё не хватало, чтобы ты ненароком вышел в окно, правда?       — Правда, сэр.       — Или чтобы ушёл в город в одних тапочках?       — Да, сэр.       — Или чтобы нырнул в озеро ночью!       — Да, сэр. Я не умею плавать, сэр.       — Ну тогда тем более! Хотя тебе стоит научиться, знаешь. Вот тебе и занятие на Пасхальные каникулы, как думаешь?       — Да, сэр, если вы так думаете, сэр.       — Выше нос, Мэндерс! Никто же не пострадал. И тебя никто не накажет за это, понял? Мой младший брат раньше тоже во сне ходил, когда мы ещё ребята были. Хорошо понимаю тебя.       — Да, сэр. Спасибо, сэр.       Весь обратный путь до спальни мы шли в тишине, и с каждым пройденным мною шагом я молился всем богам, которые могли меня услышать, чтобы Раффлс выбрался целым.

2. Хранитель калитки

      На следующее утро я проснулся рано, несмотря на свою позднюю экскурсию — а вообще-то именно из-за неё! К семи утра я уже весь был на иголках, отчаянно желая поскорее броситься на поиски Раффлса. Я едва мог сидеть на месте и вести себя как обычно, словно у меня случилась самая обыкновенная в мире ночь. Я оделся и сидел в полной готовности на самом краю кровати на целых полчаса раньше, чем было положено. Во мне теплилась надежда, что скоро заявится староста с утренними приказами для фагов, у которых не было запланированных дежурств. В число таких ребят я не входил на той неделе — да и вообще редко когда входил: даже тогда, будучи школьником, Раффлс проявлял чудеса непостоянства. Он терпеть не мог, чтобы фаг приходил как по расписанию в одно и то же время утром и вечером, поэтому вместо этого всегда действовал по своему и, установив гибкий график, посылал за мной только тогда, когда я был ему нужен. Именно такого случая я ждал тем утром. Если Раффлс вернулся, он обязательно пошлёт за мной и я вскоре всё узнаю и избавлюсь от своих страданий. Только надежда на это была для меня светом в конце тоннеля.       — Псс! Гарри! Ты спишь? — Дружелюбное смуглое лицо Додо Розеринга высунулось из-за угла перегородки. — Вижу, что нет! Так и подумал, что ты уже встал, старина, — радостно щебетнул он. — Что-то это на тебя не похоже.       — Привет, Додо, — сказал я, стараясь не хмуриться. Додо всегда был ранней пташкой — он любил ещё до рассвета засесть в кровати и читать романы, зачастую потому только, что любимые Додо приключенческие книжки были под строгим запретом директора. Если бы его поймали за таким чтивом, у него бы были большие проблемы. Я же любил поспать до последней возможной секунды... обычно любил.       — Ну-ка рассказывай, — сказал он, залезая ко мне в кровать и усаживаясь рядом, хотя я и не приглашал его, и продолжил таинственным шёпотом, — ну и что приключилось с тобой ночью?       — В смысле?       — Не смеши мои копыта, Гарри, я думал, мы с тобой друзья! Старик Херфорд притащился сюда в полночь с тобой за пазухой, вот в каком смысле! Что это было? Ты снова пытался сбежать, старина?       — Я никогда не делал попыток сбежать, Додо, — возразил я, но напрасно — сплетни среди мальчишек иногда разлетаются ничуть не хуже, чем сплетни стариков.       — О, но что тогда?       — Ты почему вообще не спал в такое время, Додо? — уклонился от ответа я. — Ты обычно самый первый засыпаешь!       — Дядя Тед отправил мне новый томик Брета Гарта, — ухмыльнулся Додо, — и я не мог оторваться, пока не узнал, что случилось со стариком Кентукки и малышкой! Я почти научился читать под одеялом благодаря той светящейся краске, которую я намазал на задник карманных часов. Глазам конец, но мне всё равно уже хоть крышки от бутылок носить, так что без разницы, вот что я скажу! Но хватит уже менять тему, старик, — оборвал он сам себя, словно это я тут без умолку болтал о романах, за чтение которых порядочный школьник получает десять ударов плетью. — Зачем это старику Херфорду подбрасывать тебя до кровати в три часа ночи?       — Это было не в три часа ночи, Додо.       — А! Так ты не отрицаешь, что это всё-таки было?       Я вздохнул.       — Слушай, не говори другим ребятам, ладно?       — Руку на сердце, старичок! Даже и не подумал бы, — серьёзно заявил Додо, и я поверил ему. У меня было не слишком много школьных друзей, но Додо был лучшим из них, и я и помыслить не мог о чём-то большем. Если Додо пообещал, он не скажет.       — Ну… — начал я, теребя в руках манжету рубашки. — Ну, понимаешь, дело в том, что… Я ходил во сне.       — Как дамы в «Иллюстрированных полицейских новостях»?       — Наверное. Только я не выходил на крышу и в океан тоже, да и вообще ничего такого захватывающего не было. Я просто поболтался по коридорам и уснул на столе… и всё это в Западном крыле, кстати.       — Кот, который шляется сам по себе! — хихикнул Додо. — Ну ты и находка, Гарри! И что, старик Херфорд нашёл тебя во время твоего ночного рандеву?       — Да, наверное.       — Должно быть, жутко злился на тебя? У тебя большие проблемы? Собираешься увидеться со старым Тракеном?       — Нет. Почему бы у меня должны быть проблемы? Я же ничего не могу с этим поделать. Нет ничего криминального в том, чтобы ходить во сне, Додо, — ответил я возмущённо. Я почти убедил самого себя, что это и была правда, и чувствовал себя обиженным на такое пренебрежительное отношение к своей выдумке. — Я же спал. Я ведь не могу контролировать себя во сне, правда? Как и ты не можешь загадывать, что тебе сегодня приснится!       — А мой дядя Тед говорит, что умеет контролировать свои сны. Он читал книжку, эм, маркиза Сен-Дени или как-то так, в которой об этом рассказывается.       — Ага, а ещё твой дядя Тед говорил, что у него был домашний тигр…       — А может, и был! Он же жил в Америке три года, знаешь ведь!       — В Америке нет тигров, Додо.       — А может, есть! В Лондоне есть!       — Ага, в зоопарке…       В этот момент в главную дверь нашей маленькой спальни просунул голову заведующий крылом прапостор. Я перестал прислушиваться к болтовне Додо в защиту дядюшки Теда и его выдуманных тигров и вместо этого терпеливо ждал того, что передал мне Раффлс.       — Так, ребята! Все спящие, подъём! Фагам: Гиссинг, ты нужен Спрокету внизу в его кабинете, заточишь ему карандаши перед молитвой. Джером, Сесил хочет сказать тебе словцо-другое по поводу пыли, оставшейся после твоей некачественной работы. Розеринг, Хопкинсу нужно его сочинение по латинскому, которое ты должен был отнести ему прошлой ночью — и не задерживайся! Остальные, не опаздывать на завтрак! Я до смерти устал терпеть вашу вечную медлительность, это выставляет нас в плохом свете, но больше я этого терпеть не буду!       Я вскочил с кровати, пока Сесил Бэзилдон, наш прапостор, не успел уйти.       — Извини, Бэзилдон? Я извиняюсь, но не было ли приказов и для меня? От Раффлса?       — «Прошу прощения», Мэндерс, а не «извиняюсь». Говори правильно, мальчик, ради всего святого! Я думал, ты не такой уж болван и хорошо знаешь английский. Честное слово, ну что за воспитание в этой комнате…       — Ну, пожалуйста, — взмолился я, игнорируя оскорбления, к которым уже почти успел привыкнуть. — Ты уверен, что он мне ничего не передавал? Неужели Раффлсу совсем ничего не нужно?       Бэзилдон уставился на меня поверх своего курносого носа и усмехнулся.       — Так ты считаешь, что я не в состоянии точно доставлять сообщения, Мэндерс?       — Нет, но…       — Если бы Раффлс что-то передал тебе, я бы тебе об этом сказал, не думаешь? Боже милостивый, ты так же глуп, каким и кажешься, не правда ли, Мэндерс? Мэндерс, я тебя спрашиваю! Пожалуйста, потрудись ответить мне!       — Да, — пробормотал я.       — Что да?       — Да, я так же глуп, каким кажусь! Но… но ты хотя бы не видел Раффлса этим утром, Бэзилдон? Вообще не видел? Я… может, он просто не попадался тебе на глаза. Может, он меня ищет или я ему нужен, а Раффлс, ты же знаешь, он ненавидит… — Я умолк, чувствуя, как загораются мои щёки под ледяным вопрошающим взглядом Бэзилдона.       Прапостор жестоко рассмеялся и снисходительно покачал каштановой головой.       — Осторожнее с этим, Мэндерс: заработаешь себе плохую репутацию, если и дальше будешь бегать за ним, как влюблённый щенок. Отвратительно.       С этими словами он быстро шлёпнул меня по виску за споры и ушёл будить другие комнаты с нашего этажа.       Завтрак и молитву тем утром я пережил с тяжёлым сердцем, что есть сил вглядываясь в толпу в поисках чернильно-чёрных кудрей и выслушивая проблеск заразительного смеха и приятного голоса, которые так хорошо мне были известны. Но я не услышал и не увидел ничего, что выдавало бы присутствие Раффлса. Так как это была последняя пятница перед отъездом на длинные Пасхальные каникулы, у нас в распоряжении оставалась половина выходного. Обычно это было положено встречать с радостью, но в тот день для меня было важно лишь то, что я даже не смогу отвлечься от грызущих меня мыслей на послеобеденных уроках. Что же могло стрястись с нашим замечательным Капитаном? И стрястись только из-за меня одного!       Я слонялся по кабинетам на первом этаже весь полдень, не отходя далеко от своей комнатушки, чтобы не вызывать подозрений, но и не отрывая глаз от лестницы, по которой мог в свой кабинет спуститься Раффлс. Только я собирался в сотый раз начать обдумывать события прошлой ночи, как с дальнего конца коридора послышался радостный голос, прервавший течение моих мыслей.       — Мэндерс! Эй, Банни Мэндерс! Я тут, малыш!       Я оглянулся и увидел Кристофера «Китти» Хопкинса, красивого и артистичного шестиклассника, представителя так называемой золотой молодёжи, который выиграл национальную награду за свои портреты и уже сделал себе какое-никакое имя в мире искусства. Он помахал мне. Из-за его плеча мне усмехался мой друг Додо, помощник Хопкинса. Хопкинс учился по той же программе, что и Раффлс. Додо как-то раз по секрету сказал мне, что единственная причина, по которой Хопкинса ещё не выкинули из группы для продвинутых, так это то, что Раффлс подтягивал его в латинском, греческом и математике последние два года. Без великодушной помощи Раффлса, уверил Додо, вполне возможно повторяя слова самого Хопкинса, его опустили бы на уровень — или даже два — ниже.       — Да? — ответил я, подбежав к нему. — Я здесь! Что такое, Хопкинс?       — Привет, Банни! — тепло улыбнулся он. — Ужасно не хочется тебя тормошить, дорогой мальчик, но я только что видел, как Раффлс спускается к реке по тропинке, и он попросил меня найти тебя и отправить в город. Он сказал, у него есть какие-то свёртки, вроде того, и ему нужно, чтобы ты отнёс их ему… Вроде бы, так он и сказал. Милый Артур иногда так быстро болтает, что ничего не понятно, не замечал? И всегда думает, что ты всё поймёшь с первого раза, хотя, конечно, он никогда не обижается, если ты отвлечёшься на что-нибудь увлекательное… о, а ведь я видел кое-что увлекательное сегодня утром, Мэндерс. Я тебе уже рассказывал, правда, Додо? Цвета были просто… хм? Ах, точно, прости, Банни, старина, так о чём это я? Да, точно, Раффлс… да, он просил меня попросить тебя спуститься по тропинке к реке, но не по главной дороге, не перепутай. Восхитительно хороший план, вот что я тебе скажу. Этим путём в город идти в тысячу раз дольше, но зато там куда красивее, чем на главной дороге, а теперь ещё и гораздо тише! Хотя там все ботинки стопчешь. Только посмотри, как мои потёрлись! Милый Додо, напомни мне добыть гуталина, ты же хороший мальчик? Я бы написал себе на манжете, но всё равно забуду посмотреть. О, кстати, вдоль этой тропинки можно увидеть несколько изумительных местечек, сейчас как раз началось цветение. Я просто обязан взять туда с собой карандаши…       И Хопкинс продолжил эту тему, как делал всегда, такой красивый и такой забывчивый. Обычно я не особенно к нему прислушивался, но в тот момент я весь был на иголках, ожидая, когда он уже замолчит и отпустит меня. И всё-таки я был слишком рад, чтобы всерьёз сердиться на этого пустоголового (как я тогда думал) златовласового Раффлсова друга, который принёс мне самую лучшую в моей жизни новость: Раффлса не убили! Раффлс был жив! И Раффлс ждал меня!       — Прости, так о чём я? — сказал Хопкинс, наконец проснувшись от своего лепета. — А, точно, Артур и его загадочные свёртки! Я предлагал ему нашу с малышом Додо помощь по поводу этих штучек — мы же как раз собирались в город чуть позже, правда, Додо? и не забудь напомнить мне про гуталин! — чтобы не напрягать тебя, Банни, но он очень настаивал. А ведь я говорил ему не утруждать тебя, дружок. Я бы с большой радостью согласился помочь, я всегда готов, а особенно Артуру… ведь сейчас все так заняты, конец семестра и всё такое, и… Но ты знаешь, что бывает, если Артуру чего-то захочется: упрям, как бык из пословицы. Просто-таки неисправим! Но нельзя критиковать чудака за его маленькие чудачества, правда? — Хопкинс серебристо рассмеялся, и его ясные глаза заискрились. Как мне ни претило любить этого мальчика, я легко мог понять, почему его любил Раффлс. Китти Хопкинс мог бы запросто сойти за современного Аполлона; Микеланджело с радостью сломал бы свою кисть, чтобы заполучить его в свои модели. И даже с учётом его очевидной глупости я был обязан признать, что он был мил как внутри, так и снаружи. Пусть иногда и правда слишком много болтал.       — А особенно нашего дражайшего, милейшего старину Артура Джея, — без устали продолжал он. — Бог свидетель, он натерпелся от меня куда большего, чем я от него, ай да милый старина Раффлс. Мэндерс, я тебе когда-нибудь рассказывал о том случае, когда мы с ним… — Хопкинс замолчал и хлопнул ресницами. — Нет, подожди-ка. О чём это я? А, точно! Посылки! Город! И речная тропинка! Раффлс, кажется, очень ясно про это выразился. Ну, тогда вперёд в город, маленький Банни Мэндерс. Двигай лапками, хоп, хоп, хоп! Не бездельничай, а то заставишь нашего милейшего друга ждать и он опять впадёт в какое-нибудь из своих настроений, ты ведь его знаешь. Мне потом весь вечер придётся потратить, чтобы развеселить его. Не то чтобы я был против, но ведь всегда лучше не расстраиваться попусту, скажи? Carpent tua poma nepote… или как-то так. У этих римлян всегда была умная фраза на всякий случай, но я постоянно их не к месту вставляю. Бедному Артуру и этому пришлось меня учить, а он ведь замечательно хорош в латинском! Вот например, только пару дней назад было…       — Хопкинс, очень не хочу тебя перебивать, но Раффлс…       — Ох! О Боже, прости меня! Беги, беги, не слушай мою болтовню. И чтобы только хвост мелькал, крольчонок, твой Раффлс ждёт!       Меня не требовалось подгонять. Я всё нетерпеливо переступал с ноги на ногу и потом никак не мог перестать улыбаться, когда милый, хоть и чрезмерно разговорчивый Хопкинс наконец отпустил меня.       — Спасибо, что рассказал, Хопкинс! — крикнул я ему, уже почти добежав до двери. — Я… я спущусь туда прямо сейчас! Спасибо!       Я со всей возможной поспешностью пересёк школьный двор, где бегать было, вообще-то, запрещено – но в тот момент, когда я ступил на открытую дорогу, я пустился во всю прыть, как спринтер, в сторону маленького городка, вокруг которого была построена наша школа. Мне никогда не удавалось быть сколько-нибудь способным спортсменом, а потому мой спринтерский рывок был едва ли быстрее, чем лёгенькая пробежка для любого другого мальчика — но я всё равно бежал так быстро, что едва успел остановиться, когда из-за живой изгороди неожиданно выскочил Раффлс и окликнул меня.       — Раффлс! — удивился я невольно, пытаясь восстановить равновесие на каменистой дорожке и подходя к нему ближе, абсолютно выдохшийся. — Так ты жив!       — Ну, вроде бы пока не помер, — рассмеялся он.       — Я… я был уверен, что ты мёртв! Или что тебя исключили, или поймали, или…       — Ну-ну, Банни, не так громко, ради всего святого! И отдышись перед тем, как разговаривать… Не хочу, чтобы ты тут умер на моих глазах, мой мальчик. Ну да неважно, ты почему так рванул? Я сказал Китти, что ничего срочного и что тебе ни в коем случае не нужно откладывать свои дела ради меня. Полагаю, он прослушал эту часть речи и выболтал тебе всё на свете, кроме этого. Этот парень определённо неисправим, — ласково рассмеялся Раффлс, повторяя слова самого Хопкинса. — Но раз уж ты здесь, то он, вероятно, справился со своей ролью посыльного, так что не будем осуждать этого милягу за его спиной.       Раффлс и Китти Хопкинс были близкие друзья. Я это знал на отлично — и не то чтобы мне очень хотелось располагать подобными знаниями. Хотя этот блондинистый мальчик своими причудливыми манерами иногда мог довести Раффлса до ручки, эти двое были близки, точно Ахилл с Патроклом. Мне и Додо за компанию повезло провести горстку абсолютно чудесных вечеров в просторных кабинетах шестиклассников (и у Китти, и у Раффлса), и для нас, младших, сидеть там и переписывать их сочинения было в высшей степени блаженством. И пусть наши старшие товарищи время от времени, общаясь между собой, предлагали нам по печенью за неудобства, для нас с Додо никаких неудобств не существовало.       Я покачал головой, стараясь привести дыхание в норму после такой скоростной пробежки.       — Хопкинс сказал… что я не должен заставлять тебя ждать. Но, Раффлс, я бы и так не стал… ни в коем случае! Я хотел… — я сделал глубокий вдох, — увидеть, что с тобой всё в порядке!       — Святой Боже, Банни, а ты разве этого не понял из моего сообщения? — спросил Раффлс, закатив глаза, хотя и не слишком насмешливо. — Если мне когда-нибудь понадобится связаться с тобой прямиком из могилы, Банни, я выберу менее пустоголового ясновидца, чем Китти Хопкинс. Не то чтобы я не ценил твоё беспокойство, — добавил он с тёплой улыбкой. — Но совсем не обязательно разводить такую драму, мой мальчик.       — Ну, тут и говорить нечего, я без сомнений всё понял, когда Хопкинс сказал, что ты… но Боже, Раффлс! Можно ведь было и раньше что-нибудь мне передать! Я почти не сомкнул глаз за всю ночь и днём волновался, как проклятый.       — Сущий кролик, вот ты кто! — хмыкнул он. — А я-то думал, ты преданно веришь в мою способность выбираться из передряг, не пора ли начать, а, Банни?       — Но ты ходил по самому краешку лезвия сегодня ночью, Раффлс. Ты никогда не был так близок к провалу!       — Не сказал бы, — улыбнулся Раффлс, качая кудрявой головой. — Но всё же не хотелось бы мне оказаться пойманным, должен честно признаться, высовываться из окна не пристало добропорядочному молодому человеку, а особенно когда куратор бдит в радиусе ярда-двух… не лучшая ситуация. Полагаю, я и впрямь ходил по краю, Банни, ты совершенно прав. Но не слишком близко к нему только благодаря тебе, мой мальчик! У меня были бы огромные проблемы и я бы, скорее всего, уже нацелился на складку, не будь ты такой замечательный хранитель калитки, мой ушастый лунатик.       От его последних слов у меня широко раскрылись глаза. Если бы лицо моё и так не горело после пробежки, я бы тут же почувствовал, как постепенно розовею от неловкости.       — Ты ведь всё слышал, не так ли?       — Каждую буковку, Банни, — ответил Раффлс, ослепив меня такой лучезарной улыбкой, что, казалось, по сравнению с ней меркло на небе солнце. Но ничто в этом мире не могло быть горячее смущения, заливавшего мои уши при мысли о том, что Раффлс слышал всю ту чепуху, которой я ночью напичкал куратора. Да я чуть не взвыл!       — А…       — Не руби с плеча, Банни. Это был гениальный тактический ход, и ты замечательно справился со своей ролью. Даже я бы так не смог! А теперь за мной, — скомандовал он и протянул мне руку в таком душевном товарищеском жесте, что от этого ещё пуще забегало моё безумное сердце. — Думаю, ты уже отдышался впрок, мой мальчик. По крайней мере, хватит на прогулку до города со мной, правда? Я бы не отказался от чашечки какао, а ты? И после той чертовски милой услуги, которую ты мне оказал сегодня ночью, не забудем и о большом куске торта — я угощаю. Ты через многое прошёл ради меня, Банни. Спас мою шкуру, и не отнекивайся. — Раффлс взглянул на меня снизу вверх, и его глаза потемнели от искренности, когда он серьёзно мне улыбнулся. — Спасибо тебе.       — Я… да всё в порядке, — пролепетал я. — Я не… не за что.       Легко хмыкнув на моё бормотание, Раффлс потянул меня за руку, и мы, не говоря больше ни слова, в медленном темпе направились в сторону города. У меня кружилась голова от его руки на моей руке и хвалебных слов в мою сторону. Я понял, что никогда ещё так далеко не витал в своих мыслях — и никогда не был так счастлив! Раффлс в полной безопасности! А что ещё лучше, он в полной безопасности благодаря мне! Я так привык к словам старших мальчиков, учителей и даже некоторых осмелевших младшеклашек о том, что я глупый, что я не приношу никакой пользы, что я безнадёжен, и к другим нелицеприятным эпитетам — но Раффлс! Раффлс! Он называл меня умным! Он называл меня своим хранителем калитки. Он сказал, что я спас его шкуру, и поблагодарил меня! Я никогда даже представить себе подобного не мог, а теперь не мог поверить, что это случилось. Так и вижу себя: переживаю днём и ночью, не отправил ли я своего товарища на верную смерть или, во всяком случае, в изгнание, — и тут оказывается, что всё это время я сам был причиной его спокойного сна! Я — тот, кто спас Раффлса! Я!       Всегда было приятно прогуляться из школы в город по нашей речной тропинке, а особенно в чудесную весеннюю пору. Но никогда этот путь не казался мне таким замечательным, как в тот конкретный день, ясный и чистый от облегчения и его дружеской руки, от чувства, что я оказал добрую услугу моему доброму другу. Солнце только собиралось нырнуть в водянистого голубого цвета небо с рассыпанными по нему идеально белыми пушистыми облаками. Зелёная трава у каменных тротуаров была усыпана цветами колокольчиков и подснежников, ранних нарциссов — этими долгожданными после зимы, укрывшей всё белым снежным пледом, яркими, свежими пятнами. Живые изгороди звенели птичьими трелями, а за ними привычно тихонько журчала река. Прохладный ветерок, игриво трепавший мне волосы, нёс с собой ароматы новой травы, земли, пропитанной влагой, свежих цветов — и счастья. В тот день я чувствовал себя невероятно счастливым.       Раньше я был уверен, что моё поступление в ту школу было предрешено злополучными звёздами и ознаменовано падением малой птицы. В первые недели моего пребывания там я преданно верил, что следующие пять лет моей жизни станут бесконечной чередой разочарований и пыток, что только выйти оттуда хотя бы живым будет для меня чудесным благословением. Да, но если бы я только мог показать младшему себе — младшему, конечно, лишь на несколько месяцев, но в четырнадцать лет и семи вполне хватает — картину того ясного пятничного полудня, где мы с Раффлсом идём в город и я держу его за руку, мне бы не пришлось так грустить, несмотря ни на что.       Спустя некоторое время я почувствовал на себе любопытный и внимательный Раффлсов взгляд. Я поднял глаза, чтобы встретить его.       — Ты здорово изменился с сентября, Банни, — сказал он с гордыми, как я подумал или хотел думать, интонациями. — Ты был таким зашуганным, когда появился в зале в тот первый день. А посмотрите на него сейчас! Просто не узнать. Ты едва мог посмотреть мне в глаза в первые пару недель нашего с тобой знакомства и дрожал каждый раз, когда школьный учитель проходил мимо. А теперь вот он ты, бессовестно плетёшь околесицу прямо в лицо старику Херфорду, даже глазом не моргнув!       — Но я не врал…       — Это комплимент, Банни, а не критика.       — Да, но всё-таки, это ведь… я ведь не врал, Раффлс. Почти что. Но лгать… я никогда не вру.       — Точно так, — кивнул он серьёзно, и его синие глаза замерцали. — Неправильно выразился. Что я хочу сказать, это… ты смелый, Банни, и это чего-то да стоит. Это стоит очень многого.       — Правда?       — Да, — ответил Раффлс спустя минуту молчания, словно говорил не со мной, а отвечал на свой собственный вопрос. — Да, я думаю, что ты со всем справишься, Банни. Ну, — добавил он с сердитой улыбкой, — только если ты перестанешь ввязываться в драки. Смелость — это одно дело, Банни, но впутывать кулаки и даже, по слухам, зубы, чтобы разрешать конфликты — совсем другое. У тебя слишком острый ум, чтобы полагаться исключительно на мускулатуру. Прошлой ночью ты доказал это.       — Ну-ка, Раффлс, послушай, это ведь не я зачинщик! Не моя вина, что…       — Знаю, знаю, — аккуратно отрезал он. — Я ведь не лекцию тебе читаю, старина. Считай это… дружеским советом, ладно? Только не дуйся на меня, юный бандит! — Он рассмеялся, с таким блеском в глазах тряхнув кудрявой головой, что я не смог удержаться и расплылся в улыбке. — Вот так гораздо лучше, — ответил он на мою радость, легонько стукнув меня по плечу. — О, да ты и сам скоро поймёшь, я уверен. Для этого и нужна школа, в конце концов. Когда ты станешь пятиклассником, тебе не придётся больше бегать по поручениям. В следующем году у тебя будет куда больше свободного времени, Банни, а особенно, когда тебе назначат такого же верного и пунктуального помощника, каким являешься для меня ты. Ну, не прямо уж такого же, конечно… — добавил он, подмигнув.       В мгновение ока я проснулся от той очарованности, какую оказывал на меня Раффлс. При упоминании о том, что время, проведённое с ним, уже тогда столь драгоценное, однажды должно будет закончиться, улыбка застыла у меня на губах. Я сглотнул и уставился на свои школьные туфли. На блестящей чёрной коже появились царапины, когда я пнул носком маленький камешек, подняв маленькое облачко серой пыли на иссушенной немощёной дорожке.       — А, да. Я… Да. Полагаю, что… Но… но, Раффлс, я совсем не против помогать тебе. Для меня это никакая не обязанность. Мне… нравится это делать. Я буду по этому скучать…       Несколько секунд Раффлс смотрел на меня с таким нечитаемым выражением на лице, что я испугался, не сказал ли что-то неправильное. А потом он сменил тему, сбив меня с толку своей внезапной непринуждённостью.       — Как твои успехи в крикете, Банни? Я был слишком занят с командой и не мог присматривать за тренировками младших, хотя надеюсь наверстать это в третьем семестре. У тебя хорошо получается на тренировках? Ещё не выпутался из их коварных сетей?       — Пока нет, — признался я. — Я пока не умею подавать, немного отбиваю, а принимающий из меня совсем никакущий, скорости не хватает. И… — Я остановился, но его тёплая заинтересованная улыбка придала мне духу. — Ну, другие мальчики надо мной смеются за это. Я уже привык, просто стараюсь не обращать внимание…       — Или кусать их, — пробормотал Раффлс, но я проигнорировал это.       — Но в случае с крикетом… дело ведь в том, что они правы. Меня не волнует, что я плох в футболе или геометрии, но крикет… особенно когда ты такой… а здесь всем ещё так важно всё, что связано с крикетом, тебе всё прощается, если с крикетом у тебя всё в порядке, и наоборот. Ни в какой из вселенных не быть мне…       — Не сказал бы, что всё, — ответил Раффлс со странной усмешкой, которая превратилась в сердечную улыбку, когда он продолжил. — Но никогда не говори никогда, Банни, мой мальчик! Как насчёт парочки приватных уроков от меня после, где-нибудь в следующем семестре, а? Посмотрим, сможешь ли ты нагнать всё упущенное для следующего матча с моей помощью, как тебе такая идея? Можешь и своего друга Додо с собой взять — Китти говорит, что он только что о крикете и болтает без умолку, пока выполняет его просьбы. Между нами, но у бедняги Кита от этого голова побаливает, но он, конечно, слишком мягкосердечен, чтобы сказать Додо хоть слово против. — Раффлс снова усмехнулся и покачал головой. — Бедняга Китти. Коль скоро мы с Додо оба мозг ему выносим этим крикетом, он точно за год об этом наслышался на всю оставшуюся жизнь.       — Додо и правда очень любит крикет. Наверное, только его он любит не меньше, чем свои ковбойские книжки, но его астма просто свирепствует, так что я сомневаюсь, что он когда-нибудь попадёт хотя бы в число запасных… хотя и с астмой он всё-таки не такой лопух, как я. Готов поставить на то, что он о крикете знает больше, чем любой другой мальчик с нашего курса, а может, даже со всей школы. Он как курица с яйцом носится со своим Уизденом, а Лилли Уайт чуть ли не наизусть заучил!       — Неужели действительно так? — улыбаясь, спросил Раффлс.       — В точности! — кивнул я. — Его дядя Тед два лета назад водил его на стадион Лордз, и с тех пор он постоянно говорит, что его точно клопы покусали. Ты когда-нибудь посещал Лордз, Раффлс?       — Разок-другой, да. А ты?       — О, нет, пока что нет. Я надеюсь, что попаду туда на летних каникулах. Отец сказал, что если я буду хорошо вести себя в этом году, то он, может быть, и сводит меня… но только, если я буду хорошим. Хотя, на самом деле, мне куда интереснее посмотреть, как сыграешь ты в следующем семестре, Раффлс. Додо считает, что ты лучший крикетист, которого когда-либо видала эта школа, и я охотно в это верю!       — Ну, отбиваю я всё ещё не слишком хорошо, так что не сказал бы, — кротко заявил он, — но я надеюсь в этом сезоне исправить все минусы в моей методике и подготовиться к пробным матчам для Оксфорда — если я вообще попаду туда, — добавил он загадочным шёпотом.       Моё маленькое сердце снова сорвалось куда-то вниз при очередном напоминании о том, что у нас с Раффлсом оставался всего один семестр вместе. Этот мальчик, который был ко мне так добр, превративший мой школьный кошмар едва ли не в чудесный сон, всего лишь через три с половиной месяца покинет меня, поступит в университет и никогда больше не вернётся.       — А, да, — пробормотал я мрачнее, чем планировал. — Оксфорд…       — Ну что ты сразу как мокрая устрица, Банни! — воскликнул Раффлс, хватая меня за руку. — Не могу же я вечно учиться в школе, в конце концов. Ты и сам выйдешь в открытое плавание, и глазом не успев моргнуть. Наслаждайся этим временем, мой мальчик… а иначе оно ускользнёт от тебя вмиг и ты об этом очень пожалеешь. По крайней мере, будешь жалеть, пока не отправишься в новое приключение! Жизнь коротка, ведь длится лишь час; как много — и как мало в ней зависит от нас! Как у тебя успехи с Дикинсон, Банни?       — Мне больше нравится Баррет-Браунинг, — хмуро ответил я, отчаянно разрываясь между желанием забыть эту тему и нежеланием опускать её. — Но, Раффлс, разве ты совсем не будешь скучать по школе? Даже самую малость? Я-то не стал бы, но ты… ты такой…       Мне так и не удалось закончить свой вопрос и получить на него ответ, потому что в ту секунду мы завернули за последний угол и окружённая деревьями дорожка, по которой мы шли, превратилась в тротуар с кирпичной кладкой — мы с Раффлсом вышли к концу главной улицы маленького городка, который теперь уже существовал преимущественно для обслуживания школы. В тот день на улицах толпами ходили за руки мальчишки, смеялись, о чём-то болтали, делились друг с другом конфетками в липких бумажных обёртках и, в общем, упивались тем милым усталым восторгом, который везде и всюду сопровождает конец семестра.       — Давай за мной, Банни! Нет, не сюда, мой мальчик, мы не пойдём к Холиуэллу. Давай-ка лучше в Юлали. Всё-таки конец семестра уже на носу, а они подают просто превосходный кофе!       — И дорогущий тоже, — щебетнул я, позволяя Раффлсу, из-за которого мы едва не попали под повозку, тащить меня по улице.       — Не волнуйся на этот счёт, Банни. Я плачу. Можешь считать это благодарностью за свою ловкость прошлой ночью, да и вообще за все те поздние ночи, когда ты ждал меня у окна, в этом семестре и в прошлом тоже. Сегодня ты здесь как гость и как мой друг, не как мой помощник, ты меня слышишь? — отвлечённо болтал Раффлс, просачиваясь через ряды пешеходов и почти не обращая внимания на меня — и на свои слова, от которых совсем ошалело моё бедное сердце, так соскучившееся по заботе и благодарному слову.       — Ты уверен, Раффлс? — спросил я, пытаясь нагнать его.       — В чём?       — Ну… — Я запнулся. — Да ни в чём. Это не важно.       — Уверен ли я ни в чём? Какая философская задачка свалилась на мою голову в этот солнечный пятничный день! — пошутил Раффлс, заворачивая за угол и утаскивая меня за собой. Внезапно он пришёл в то шутливое настроение, которое я, не выдавая своего восхищения, иногда наблюдал за ним издалека в общей комнате во время его игр со своими сверстниками. Вблизи же оно было ещё заразительнее.       Вскоре мы прибыли в Юлали. То была маленькая, изысканная и, как я правильно отметил недавно, ужасно дорогая кондитерская, расположенная как раз недалеко от главной улицы и задней верандой выходившая на потрясающие виды обширных деревенских пейзажей. На этой веранде мы и сидели. Раффлс заказал себе кофе и расхохотался, когда я опрометчиво решил поприличествовать и попросил себе какао. Но в конце концов он заказал мне порцию кофейного мороженого, чтобы это восполнить, и нечего даже говорить, что им я насладился куда больше, чем мог бы насладиться кружкой горького напитка.       Я доканчивал своё мороженое, когда наша с Раффлсом глупая до смешливых колик в животе дискуссия о самых весёлых комедиях Шекспира тоже подходила к концу. Я голосовал за «Сон в летнюю ночь» (ибо какой четырнадцатилетка не считает Боттома и его дружков вершиной комедийного искусства?), а Раффлс, в свою очередь, всегда занимавший сторону противника, дразнил меня и выступал за «Гамлета». Хотя в его защиту я должен признать, что его запутанные и сумасбродные аргументы заставляли меня смеяться гораздо чаще, чем проделки Пака. К концу нашей беседы он почти убедил меня принять его сторону.       Я находился в том фривольно весёлом расположении духа, когда Раффлс внезапно наклонился ко мне ближе, оперевшись на локти, и приковал меня к месту эвристическим взглядом своих голубых глаз.       — Ты так и не спросишь меня, что я собирался сделать сегодня ночью, Банни? — спросил он меня неожиданно с неопределённым выражением на лице — томность его тесно граничила с оживлённостью.       Я неловко поёрзал. Дружелюбная и расслабленная атмосфера, царившая между нами эти замечательные полчаса, не предупредив меня, улетучилась, снова превращая нас обоих в недостижимого старшеклассника и его послушного фага. Я никогда раньше не улавливал этой особой динамики — до этого самого момента. Но возвращение к нашим прежним отношениям после сегодняшнего дня, когда мы были почти похожи на настоящих приятелей, ударило меня под дых ощущением потери того, чего у меня и так никогда не было.       — Конечно, нет, — ответил я с решительностью в голосе, которую в самом себе я не чувствовал.       Раффлс наклонил голову.       — И тебе совсем не любопытно?       — Нет.       — Маленьких мальчиков, которые любят приврать, ночью волчок укусит за бочок! — сказал он с игривой ухмылкой, успокаивающая лёгкость которой на меня и моё растущее волнение ничуть не подействовала.       — Ну, тогда мне ничего не грозит, потому что я не маленький мальчик, — глубоко обиженный тем, что он общается со мной точно с ребёнком, возразил я со злостью, которой Раффлс не заслуживал — по ещё пока мною не осознанным причинам. — А ещё потому, что я не вру, — поспешно добавил я.       — Правда? Мне бы на твоём месте было интересно. В этом нет ничего постыдного, если ты стыдишься, Банни.       — Ну… ну, может, мне только чуть-чуть интересно, — признал я. — Может, несколько больше, чем чуть-чуть.       — И ты до сих пор ничего у меня не спросил.       Раффлс говорил скорее не вопрошающе, а определённо — скорее не требуя объяснений, а просто выражая интерес. Хотя мне всё равно казалось, что это не так, и я ничего не мог с этим поделать. Где-то внутри моей младой головы, склонной тревожиться обо всём на свете, я считал, что за его безобидными словами просто обязана скрываться какая-то призрачная критика, какой-то намёк, какое-то порицание или упрёк моих намерений. В тот момент больше всего на свете я хотел всё ему разъяснить и убедить, что мои мотивы были чисты, как первый снег, и все его похвалы в мою сторону ранее были точно по адресу. Мне было просто жизненно необходимо, чтобы Раффлс одобрил меня.       — Как же я мог спросить? — театральным шёпотом произнёс я. — Раффлс, кем ты меня считаешь, чтобы такое спрашивать? Я… ты… Не то чтобы я не… или что я не… или… — спотыкался я о свои собственные слова, пока Раффлс безмолвно за мной наблюдал терпеливыми голубыми глазами. Я воткнул в мороженое серебряную ложку и сделал глубокий вдох. — Раффлс, — снова начал я, — ты помнишь ту ночь, когда впервые попросил меня… помочь тебе? Выбраться… — я огляделся кругом и понизил голос, — выбраться из окна и потом забраться обратно?       Лицо Раффлса было серьёзно, но я увидел, как в его глазах промелькнула улыбка.       — Конечно, я помню, Банни. А что?       — Тогда ты помнишь, что ты сказал мне и что я тебе пообещал? Ты сказал мне сидеть тихо, оставаться спокойным и не задавать никаких вопросов. И я пообещал. И, ну… ну, мне не всегда удаётся сидеть тихо, хотя я честно стараюсь, и я знаю, что иногда развожу панику на пустом месте, но… но мне кажется, что я верен своему слову так же, как может быть верен любой другой мальчик.       — Ты справляешься с этим лучше, чем любой другой мальчик, вот что я скажу, — пробормотал Раффлс больше себе, чем мне. А потом он нахмурил брови, и его ясный взгляд встретился с моим. — И ты всё ещё намерен сдержать это обещание?       — Раффлс, ну конечно!       — Даже если тебе очень любопытно?       Я яростно закивал, желая убедить его в моей полной преданности и надёжности.       — Я никогда не возьму своих слов обратно, особенно тех, что я сказал другу… особенно тех, что сказал тебе. Никогда и ни за что! Я готов ради тебя на всё что угодно, Раффлс. И нарушить своё собственное обещание — самое низкое, что может совершить человек. Человеческое слово ведь должно что-то значить, а в противном случае… ничего в мире не имеет значения.       Несколько мгновений он смотрел на меня без слов, скользя по моему лицу льдистыми голубыми глазами. Я почти задумался, не читает ли он мои мысли — и какая-то часть меня сомневалась, что он этого не умеет. Но мне не было страшно — я был уверен в том, что сказал. Что бы ни заключил Раффлс после этой маленькой экзаменации моей внешности (и моего сердца тоже, быть может), ему, видимо, пришлись по вкусу конечные результаты. Его прежняя сумрачность растворилась в яркой улыбке, и он тепло усмехнулся.       — Какие высокие идеалы у этого парня! Если бы только все мы задавали себе твои стандарты, маленький Гарри Мэндерс, мир стал бы куда более приятным местом. Хорошо, что ты так верен своему слову. Это говорит о тебе только лучшее, Банни, особенно в твоём маленьком возрасте… ой! Ну, не смотри на меня так, прости меня, Банни. Не маленьком! По привычке ляпнул, нужно будет оставить себе заметку избегать слова на букву «м» в будущем. Покорнейше прошу простить меня, мистер Мэндерс, сэр, — сказал Раффлс, сопровождая свои слова театральным поклоном через столешницу и заставляя меня хихикать, словно ребёнок, которым я так упорно не хотел быть.       — Извинения приняты, — великодушно сообщил я.       — Спасибо, — усмехнулся он. — И… Банни? Если мы будем честны друг с другом, то… просто знай, что я беру с тебя эти обещания для твоей же пользы, а не по своему капризу.       — Что ты имеешь в виду?       — Я имею в виду, Банни, что… смотри: если когда-нибудь меня не дай Боже поймают, а тебя будут спрашивать обо мне, то ты сможешь честно поклясться, что ничего обо мне не знаешь, потому что так и будет. Никто не сможет заставить тебя настучать на меня о том, о чём ты сам не имеешь понятия, и тебе не придётся никому лгать. Совесть не замучит тебя — и меня тоже, ведь я буду знать, что не принуждал тебя ни к каким действиям ради своей собственной защиты. — Раффлс умолк, тихонько хмыкнул и печально мне улыбнулся. — Ну, и раз уж ты ничего не знаешь, тебе не грозит опасность расколоться на допросе и выдать меня. — Что ж, по крайней мере, у него хватило вежливости выглядеть пристыженным своим оскорбительным замечанием.       — Раффлс, — воскликнул я не со злостью, но с потрясением. — Я бы никогда так не поступил! Никогда, и не важно, чем бы мне угрожали, я бы никогда не настучал на тебя! Не смей даже думать о таком… Раффлс, я бы поклялся на Библии, что ничего не знаю, даже если бы знал каждую мелочь!       Секунду Раффлс смотрел на меня, а потом опустил взгляд на кусочки льда, плавающие по кругу в его аккуратной китайской кофейной чашечке.       — Знаешь, — мягко начал он, — что здесь самое худшее? Я тебе правда верю. — Он снова взглянул на меня и улыбнулся своей старой-доброй яркой улыбкой, которую я так хорошо знал. — Ты хороший мальчик, Банни. Может, даже слишком хороший, чтобы никогда не оказываться в таком положении, а? Не хотелось бы мне, чтобы твоя бессмертная душа потом была на моей совести, мой мальчик, раз уж я тут вынуждаю тебя клясться на Библии.       — Уверен, они бы всё равно не заставили меня этого делать, — с сомнением ответил я.       — Старик-то Тракен? Не удивился бы я, если бы он пустил в ход тиски для больших пальцев! А теперь пошли, — сказал он, вдруг поднимаясь из-за стола. — Мне нужно забрать новую биту для крикета и купить новых книжек на каникулы. Окажи милость, Банни, помоги мне донести всё это до школы?

3. Благосклонные духи

      Мы с Раффлсом уже были на пути к школе и проходили речную тропинку, в его руках — сумка новых книг, а на моём плече — его новая бита для крикета, когда он вдруг заявил, что нам никуда торопиться не нужно. Мы вышли из города не позже пяти часов пополудни, и на дворе было всё ещё светло и тепло. Мы шли прогулочным шагом, наслаждаясь компанией друг друга, болтали о Данте Габриэле и Кристине Россетти — я, будучи обучаемым самим Раффлсом истории искусств, и Раффлс, внимательно слушавший мои лекции о поздней поэзии, при этом, бесспорно, разбиравшийся в ней куда лучше, чем я.       Мы прошли только половину обратного пути, когда сзади нас окликнул знакомый голос.       — Хой, Раффлс, попридержи-ка коней, дорогой друг!       Лицо Раффлса просветлело при звуках голоса Китти Хопкинса. Не сомневаюсь, что моё, в свою очередь, приняло мрачное выражение. Но у Раффлса не было ни шанса заметить мою унылую реакцию, ведь он немедленно развернулся к своему другу и поприветствовал его яркой и лучезарной улыбкой, получив в ответ точно такую же.       — Привет, Китти, — тепло сказал Раффлс и подбежал к нему, вежливо кивнув ошивающемуся рядом счастливому Додо. — И Вам добрый день, юный мистер Розеринг, — добавил он, заставив Додо разулыбаться так, как только Раффлс умеет заставить.       — Послушай, неужели это и всё, что тебе нужно было забрать? — кивнул Хопкинс на крикетную биту и несколько книжек, которые мы с Раффлсом держали в руках. — Боже, Раффлс, ты мог бы и сам справиться, вот же лентяй! Или меня позвать, — обиженно добавил он. — Могли бы прогуляться в город вместе, старина. Всё-таки последний день перед Пасхой, в конце концов.       Всё ещё улыбаясь, Раффлс взял Хопкинса за руку и рассмеялся, и в его глазах светилось такое тепло, что казалось, будто это жидким огнём он смотрит на красивое и печальное лицо своего друга.       — Да, наверное, я несколько переоценил тяжесть посылок, — громко ответил он и в следующую же секунду понизил голос и прошептал Китти что-то, чего я не услышал. Китти взглянул на меня, кивнув, а затем накрыл руку Раффлса, покоящуюся у него на локте, своей собственной рукой. Я бы и мог услышать его слова, если бы Додо не начал бубнить что-то мне прямо в уши, что абсолютно исключало возможность подслушивания. Но не то чтобы я вообще пытался подслушать.       — Гарри, ты слышал, что мистер Гропп задал некоторым мальчикам с продвинутого уровня домашку даже на Пасхальные каникулы? Даже шестиклассникам! Китти мне рассказал, как раз им с Раффлсом и не повезло. Латинский и математика! Это ведь сотни страниц материала! Ну просто зверство, скажи ведь?       Я отвлечённо кивнул, всё ещё краем глаза стараясь следить за Раффлсом и Хопкинсом, которые немного сбавили шаг и теперь шли позади нас с Додо. Вид их двоих вместе вызывал во мне какую-то странную, не знакомую мне ранее боль, пульсирующую в груди. Это было неприятно, это очень смущало, но я ничего не мог поделать и смотрел на них всякий раз, как мне представлялся случай.       — А, да, — ответил я своему другу. — По-моему, несколько несправедливо. Но тебе-то какая разница, Додо? Нам с тобой всё равно и близко не подобраться к продвинутым ученикам Гропповщика. Слишком высок уровень для таких, как мы.       — Но так это и работает! — негодующе возразил Додо не своим голосом. Тем временем Раффлс незаметно скользнул рукой за талию Хопкинса, прикрывая руку его пиджаком так, что никому из идущих сзади людей не удалось ничего увидеть. — Если Гропп такое сейчас вытворяет, то кто знает, что будет дальше? Это тиранство, Гарри. Ну разве я не прав, Китти? — позвал Додо через плечо.       — А? Что там, Додо? — ответил Хопкинс, улыбаясь так, словно это не рука Раффлса сейчас покоилась на его стройных бёдрах. Их поведение вогнало меня в краску.       — Я про то, что старый Гропповщик дал вам работу даже на Пасхальные каникулы, — сказал Додо, сбавляя шаг, чтобы поравняться с ними. — Пытаюсь объяснить Гарри, какое это ужасное предзнаменование.       Обычно безмятежное лицо Хопкинса осветилось негодованием. Я с интересом отметил одобрение, с каким Раффлс посмотрел на него, когда он начал взволнованно расписывать и практический смысл, и теоретическое значение домашней работы на каникулы, а потом перескочил на критику изучения латинского и продвинутой математики вообще, а в конце и на методы преподавания мистера Гроппа в частности.       — Легко тебе смеяться над этим, Артур Джей, — сказал Хопкинс, когда основная часть его обличительной речи иссякла и Раффлс уже тихонько смеялся себе под нос. — Тебя ночью разбуди, ты стихи на латинском в два счёта напишешь.       — Едва ли! И я точно так же против всего этого, как и ты, Китти, ничего не подумай. Ты разве забыл, как я положительно плох в геометрии?       — Ну да… так же плох, как и во всём остальном, что в разы обгоняет все обычные стандарты! И уж точно не так плох, как я, — простонал Хопкинс.       — Несмотря ни на что, мой дорогой мальчик, несмотря ни на что. Можем только понадеяться, что в дело вмешается какой-нибудь благосклонный дух, а так мы ничего не можем поделать. Нет смысла беспокоиться попусту и позволять этому расстроить нас, правда? Боги выкинут кости, Китти, а мы, простые смертные, пойдём туда, куда они нам прикажут. Согласен, Банни?       — Что? А, да! — немедленно согласился я, хотя, наверное, я бы согласился, даже скажи Раффлс что-нибудь вроде «давайте намажемся синей краской и организуем вооружённое ограбление».       — Но я правда волнуюсь, — протянул Хопкинс. На мой взгляд, его поведение было безвкусным и раздражало, но и Додо, и Раффлс выглядели растроганными его несчастным положением и смотрели на него с симпатией и сочувствием. — Если я не закончу эту проклятую школу с отличием, меня никогда не возьмут в Рёскин. Таково было условие, понимаете.       — Мой дражайший Китти, условия — это лишь формальности! — воскликнул Раффлс. — Не могли же они оказать такую несправедливую благосклонность, правда? В Рёскине тебя с руками оторвут — и правильно сделают. Ты можешь хоть завтра уйти отсюда и поджечь школу перед уходом, и тебя всё равно примут там с распростёртыми объятиями. Вот уж кому стоит волноваться по этому поводу, так это мне, Кит.       Хопкинс покачал головой.       — Не глупи, милый Артур. В искусстве ты разбираешься не хуже меня, а твои пейзажи и того лучше, именно это нужно сейчас людям. А ещё ты первоклассный крикетист, а ещё делаешь переводы на латинский и восхитительно справляешься с любой другой деятельностью! — Хопкинс снова удручённо покачал головой. — А у меня есть только умение на удовлетворительном уровне рисовать портреты и знание обращения с холстом. Нет, мне здорово повезёт, если они не заметят, как ужасен мой академический рисунок, и всё-таки примут меня. А если и примут, то только вопреки всем остальным моим качествам, а не благодаря им. — Он совершенно искренне надул губы и взглянул на Раффлса широко раскрытыми блестящими глазами. — А даже если пустят, ты знаешь, какие взгляды у моего отца…       Раффлс нахмурился, и его обыкновенно светлое лицо вмиг помрачнело. Я же ничего не мог с собой поделать и задумался, какие же могут быть взгляды у его отца и на что именно.       — Не волнуйся о нём, Кит. У нас всё будет хорошо. Он успокоится. В любом случае, — добавил он уже более весело, тыкая Хопкинса под рёбра и заставляя его мимолётно улыбнуться, — ты обязан поступить в Рёскин! Абсолютно без вариантов! В Оксфорде без тебя будет невыносимо скучно, старина, а ты знаешь, что я терпеть не могу скуку.       — Да! — вклинился Додо, бросая хватку на моей руке и хлопая опечаленного Хопкинса по предплечью. — Ты справишься, Китти, пожалуйста, не расстраивайся, старина! Ты — лучший художник во всей Англии, лучший! Мой дядя Тед сказал, что видел твои портреты на выставке в Лондоне и все обсуждали, что ты следующий… не могу вспомнить имя, но следующий кто-то там. И, послушай, я сделаю для тебя хоть весь латинский, если хочешь, просто дай мне забрать домой твою домашку. Я принесу тебе сделанные задания в первый день семестра, клянусь Бретом Гартом!       Я никак не мог понять, как Хопкинсу удавалось вызывать в людях такую непомерную преданность и сочувствие. Он был из тех людей, про которых мой отец говорил, что я таким никогда не должен стать, и всё-таки Китти Хопкинса любили в равной степени и учителя, и мальчики. И видеть Додо, всегда отлынивающего от любой работы, которая могла отвлечь его от чтения романов о золотоискателях, убийцах, отчаянных сорвиголовах и крикете, Додо, почти готового броситься на колени, чтобы сделать чужую домашку по латинскому стихосложению, да ещё и в Пасхальные каникулы… Это противоречило всему, во что я верил.       Сейчас я качаю головой на убеждения юного себя, но тогда я искренне не видел иронии в своём высокомерном презрении к другу, преданность которого этому мальчику я считал чрезмерной, хотя сам я с таким нетерпением ассистировал Раффлса в его явно злоумышленной вылазке всего лишь ночью ранее. Мы часто не видим бревна в своём глазу, зато с лёгкостью замечаем соринку в чужих. Более того, причины моей отчаянной преданности Раффлсу начали постепенно перерождаться во что-то отличное от того, что мотивировало в Додо сочувствие к Китти, пусть в то время я и не мог этого понять.       Хопкинс рассеянно похлопал Додо по голове.       — О, не будешь ты таким заниматься, Уильям Розеринг! Ты помогаешь мне только в школе и нигде больше. Кроме того, Артур прав — молодой человек обязан стоически относиться к таким вещам и не позволять им ослабить его силу духа.       — Вот именно! — громко сказал Раффлс, но я всё равно услышал его следующие слова, сказанные тихим шёпотом, — в конце концов всё разрешится, котёнок. Ты мне веришь?       Я уловил тревожную улыбку и аккуратный кивок, которые послужили Раффлсу молчаливым ответом. Нервный взгляд Китти постепенно просветлел и смягчил черты его правильного лица, когда глаза их встретились в свете угасающего весеннего солнца. Я обнаружил, что всё это время невольно хмурился.       Не то чтобы я по-настоящему ненавидел Хопкинса. Ненавидеть Хопкинса в принципе почти не представлялось возможным. Даже учитывая все его многочисленные недостатки и мириады раздражающих привычек, у него было самое доброе в мире сердце и самая чистая во всей школе, за исключением (на мой взгляд) Раффлса, душа. И даже я был обязан признать, что, пусть ему недоставало благоразумия, способностей к латинскому языку и чувства меры в разговоре, он исключительно преуспевал в искусстве. Не только в том, как он рисовал, но в том, как он видел мир в целом. Хопкинс был из тех людей, которые видели красоту во всём и сами привносили во всё эту красоту. Стоило Хопкинсу посмотреть на тебя с отражением целой вселенной в глазах, ты неизбежно и невольно начинал чувствовать надежду.       И я не укорял его за его дружбу с Раффлсом, нет, не укорял. Я всегда наслаждался моментами, когда эти двое по какой-то своей прихоти позволяли нам с Додо немножко влиться в их маленький личный мирок на пару минут, в точности как в тот весенний день на речной тропинке. Мне хотелось, чтобы Раффлс был счастлив, чтобы смеялся и слепил весь мир своей неповторимой натурой, а Хопкинс, как его друг, по-настоящему делал его счастливым. Я бы никогда не смог укорить его за это. Я и не укорял. Не то чтобы.       Как раз примерно в то время, в начале второго семестра, я понял, что во мне растёт желание самим стать таким человеком, которого Раффлс назвал бы своим лучшим другом; что я сам мог бы сделать его таким счастливым. Во мне тлела отчаянная тяга быть взрослее, чтобы мы с Раффлсом могли учиться вместе как ровесники; чтобы он посмотрел на меня, как на равного, а не как на маленького четвероклашку и своего фага, которым нужно командовать и которого требуется защищать. Из-за этого конкретного желания я не раз витал в мечтах на занятиях, навлекая на себя гнев многострадальных учителей. И как раз примерно в то время я начал, в своей наивной и невинной манере, хотеть от него большего, чем просто дружбы. Водоворот эмоций, который внутри меня поднимало это особое направление мысли, так встревожил меня, что я немедленно повесил на этих эмоциях замок и закопал их так глубоко в себе, что смог притвориться, будто их и вовсе не существовало. Но при виде Раффлса, обнимающего Китти рукой, при звуке их смеха над общими шутками и плавного разговора на неоконченных предложениях, ловя их встречные взгляды исподтишка и глаза, сверкающие дружбой и сочувствием, я понимал, что мне очень сложно теперь держать эти чувства глубоко внутри. Потому что мне становилось кристально ясно: Китти любил Раффлса — и Раффлс любил его в ответ.       Нет, я совсем не ненавидел Кита Хопкинса. Я просто до боли ему завидовал.       — Кстати, Банни, дружок? — окликнул меня Раффлс, внезапно выводя из противоречивых мыслей. — Только что вспомнил, что мне нужно ещё кое-что сделать. Просто из головы выскочило! Не будешь так великодушен быстренько сбегать ко мне в комнату с книгами и битой, чтобы мне не пришлось всё это таскать с собой? Уверен, Додо не будет против протянуть тебе руку помощи, правда, Додо? Нет, нет, не ты, Кит. Ты можешь пойти со мной. А, Банни, и почему бы тебе не сообщить Додо по дороге домой, что я собираюсь немножко подтянуть вас обоих в крикете в следующем семестре? Вот вам и хороший повод ждать его, ага!       Додо был в отличном расположении духа, когда мы направились к школе, забрав у Раффлса книжки, и болтал не переставая обо всём, что он хотел узнать во время этих уроков — его ум по большей части занимал тот хитрый трюк, который проворачивал Раффлс во время своих особых медленных подач. Я же отвлечённо витал в своих мыслях, и не будь Додо так увлечён своей болтовнёй и крикетом, он бы нашёл меня не самым интересным собеседником. Когда я у поворота к школе взглянул в последний раз на Раффлса и Хопкинса, они уже успели перепрыгнуть оградку и, держась за руки, направились в тихий и живописный маленький лесок, окружавший дальний конец тропинки. До самого конца ужина я их больше не видел.       В тот вечер на ужине было шумно. Мальчики были взбудоражены экстравагантностью последнего в семестре ужина из стейка и пирога из почек, предшествующих шарлотке со сливками, чаю и таким горам печенья, что животы лопались. После ужина большинство учеников направилось в свои личные комнаты, чтобы час-другой перед сном завершить все свои оставшиеся школьные дела и не забивать себе этим голову на каникулах. Ну, если только ты не входил в несчастливое число выдающихся учеников мистера Гроппа, которым он назначил дополнительную работу на дом.       Именно в связи с этим событием, как я понял потом, по некоторым конкретным спальням забегал взволнованный приглушённый шёпот, когда мы разошлись после трапезы. Из своей комнаты я слышал плавные шаги, ходящие туда и обратно, вороватый стук в двери, нетерпеливые шепотки в коридорах. Мы с Додо обменялись взглядами, а потом высунули головы в приоткрытый дверной проём, чтобы попробовать узнать о причинах происходящего.       — Послушай, Эрдерли, из-за чего весь сыр-бор? — спросил я невысокого умного мальчика, который слонялся без дела неподалёку.       Он нервно огляделся вокруг, хотя и с улыбкой на лице, а затем бочком подобрался ко мне поближе и заговорил сценическим шёпотом.       — Если я тебе скажу, ты обещаешь, что ни слова, ни единой живой душе? — взволнованно спросил он.       Конечно, поклялись мы с Додо.       — Что ж, — сказал Эрдерли с пылом заядлого сплетника. — Ты ушам своим не поверишь… потому что это похоже на какое-то Пасхальное чудо, ну, так, во всяком случае, говорят другие мальчики! Просто чертовски приятное благословение, дьявольская удача низверглась на головы нас, бедных нищих из продвинутого класса Гропповщика!       — Ну что, Эрдерли, не томи!       — Не знаю почему и как, но как-то все ученики, которым задали домашку на каникулы, вернулись в свои спальни и нашли под дверью бумажку со всеми ответами на задания Гроппа! Что вы на такое скажете?       — Быть не может! — задыхаясь, воскликнул Додо. — Вот уж точно чудеса! Эй, интересно, получил ли такую Китти? Это отлично скрасит ему каникулы!       — И поможет ему поступить в Рёскин, — тихо добавил я.       — Да, и это тоже! Пошли, Банни, пойдём и узнаем от них самих!       Как мы скоро обнаружили, Китти не был исключением, как не был и Раффлс, к моему вящему удовольствию. Мы с Додо нашли их в общей комнате на нижнем этаже, где сидели и общались между собой и другие мальчики с продвинутого класса, которых так упрямо пытал Гропп дополнительными заданиями. Китти счастливо перешёптывался с группой других мальчишек, но Раффлс сидел задом наперёд на стуле в дальнем конце комнаты, закинув руки на спинку и наблюдая за происходящим холодным лукавым взглядом.       — Лучше бы вам, мальчики, не списывать всё точь-в-точь — посоветовал глубокоуважаемый Капитан поучительным тоном, привлекая внимание всей комнаты, — или вас точно поймают. Обязательно сделайте несколько маленьких ошибок, из тех, что вы всегда делаете. Если вы все сдадите одинаково идеальные задания, Гропп настигнет вас скорее, чем быстрый боулер взволнованного отбивающего.       Слова Раффлса были встречены ропотом восхищённых «да» и одобряющими кивками от остальных мальчиков, среди которых был и Додо — ведь, хотя ни ему, ни мне ни к чему были эти загадочные шпаргалки, он был почти так же рад за Китти, как сами за себя радовались другие. А я, в свою очередь, был рад за всех и за Раффлса — пусть и знал, что едва ли для хорошей оценки ему нужны какие-то там шпаргалки. И всё же что-то скреблось у меня на сердце, и я даже за всю свою жизнь не смог бы понять, что именно это было.       — Вот уж свезло, правда? — сказал кто-то.       — Свезло? Да это крупная удача, Тигр!       — Китти, спорим, ты чертовски рад, не так ли? — сказал Додо. — Теперь у тебя будет время повеселиться на Пасху, и никакой угрозы твоему поступлению в Оксфорд!       — Вот именно! — просиял Китти, и я мог поклясться, что в его глазах почти стояли настоящие слёзы, когда он взглянул на Раффлса, улыбающегося ему в ответ с такой любовью, что у меня сердце кольнуло.       — Но как же интересно, откуда они взялись, — обратился Китти в пустоту, отняв взгляд от Раффлса и возвращаясь к своим друзьям. — И как так вышло, что шпаргалки только у тех, кого выбрал Гропп. Вот так загадка!       — Ну, говорят, в старом Западном крыле обитают призраки, — таинственным голосом и с дьявольской ухмылкой поведал Раффлс. — Может, это просто какие-нибудь благосклонные духи, а не полтергейсты шарят по коридорам в ночи. Я вот уверен, что, если мне придётся всю свою загробную жизнь торчать в школе, я отпинаю всех несправедливых учителей и помогу каждому нуждающемуся мальчику, а вы?       — О, не говори так, — содрогнулся Китти. — Как-то мне совсем не хочется верить, что я всё это время ночевал с призраками, Артур! Даже с хорошими! Ты разве так не думаешь?       — Но это самое разумное объяснение! — сказал какой-то мальчик, а другой согласился. Вскоре беседа перетекла в воодушевлённую дискуссию на тему вероятности существования в школе призраков и, в положительном случае, были бы они так добры пробраться в личный кабинет мистера Гроппа и стащить ответы как раз тогда, когда ученики в них больше всего нуждались. Все сошлись на том, что призраки всё-таки есть.       Я стоял и слушал эту беседу в стороне ото всех, и тут Раффлс обернулся — и подмигнул мне.