До Мартовских Ид

      Я уже рассказывал раньше в этих безнадёжных записках о других наших с Раффлсом школьных приключениях: например, там была история о том, как однажды я смог подсобить ему в одной его ночной вылазке, а потом события вдруг обернулись совершенно неожиданным образом. Ту историю мне было в куда большей степени позволительно рассказывать, чем эту, которую я собираюсь предать бумаге. Эта история, хотя я в итоге и принял невольное участие в её развитии, совсем не моя: она принадлежит Эй Джею — и принадлежит, несомненно, к тому сорту историй, которые он предпочёл бы не разглашать. Но я всё равно собираюсь рассказать её, потому что путями, от меня не зависящими, она стала и моей тоже и я, с моею детской неуклюжестью, стал её частью. На деле она гораздо подробнее, чем будет мой рассказ, и, я уверен, в ней куда больше подробностей, чем я вообще знаю. Но этот маленький её кусочек, он всё ещё мой, и мне одному остаётся о нём написать.        На дворе стояло начало светлого мая-месяца. У порога уже вот-вот дожидалось лето, готовясь забрать у красавицы-весны её цветущую накидку и бодро вступить в свои права. Дни, один длиннее другого, были наполнены хрустким светом, прохладными ливнями и восторженными воплями с крикетного поля; школа только-только вернулась в строй после Пасхальных праздников.       Вот с таким горько-сладким привкусом моё четырнадцатилетнее «я» вступило в тот семестр. Этот третий, и финальный, семестр для почти восемнадцатилетнего Артура Дж. Раффлса, которому я прислуживал в качестве добровольного и верного фага, станет последним. В октябре он собирался поступать в Оксфорд — на Пасхальных выходных ему как раз пришло одобрительное письмо — где хотел изучать изобразительное искусство в Рёскинской школе, играть в крикет за Оксфордскую команду и навсегда исчезнуть из моей жизни.        И если Раффлсом я был просто очарован — ибо помимо крикета искусство было его непреходящей страстью, и в нём он проявлял недюжинный талант — то сам я чувствовал себя исключительно удручённым. Я не мог представить себе школу без нашего бравого Капитана. Да я и не хотел представлять! Доброта, с которой Раффлс относился ко мне в том году, смогла превратить потенциальный школьный Ад если не в Рай, то по меньшей мере в сносное Чистилище, откуда у меня была надежда однажды сбежать относительно невредимым. Защита, которую предоставил мне Раффлс, держала самых мерзких и жестоких хулиганов в узде. Под его руководством я смог разобраться в негласных правилах поведения ученика и учителя (и в том, как лучшим образом их нарушать). Его добрая натура, его большое сердце, его великодушие гарантировали мне отличную службу у него, и очень часто те задания, которые я выполнял, становились для меня высшим наслаждением, а не проклятием. Мысль о том, что Раффлс меня покинет, была слишком тяжела для моего маленького сердца.        Но у нас всё ещё был целый семестр вместе, а в четырнадцать лет три месяца всё равно что три года для взрослого человека. Перед тем как мы разъехались на Пасхальные каникулы, Раффлс пообещал мне, что как только мы вернёмся в школу, он выделит в своём плотном расписании время для меня и моего лучшего друга, Додо Розеринга, и проведёт нам один-два небольших тренинга по крикету. И хотя Раффлс дал мне обещание частично в награду за то, что я однажды спас его шкуру во время одной полуночной горе-вылазки в прошлом семестре, я не ожидал его исполнения. Не потому, что сомневался в его словах, а просто потому что привык, что люди небрежно раздают мне обещания, которые никогда потом не выполняют. И, конечно, потому что он был Артур Раффлс — капитан крикетной команды, первый среди шестикурсников, уже одной ногой в Оксфорде, популярный, авантюрист, умный, за ним тянулись люди… у него имелись заботы поважнее, чем учить каких-то четвероклашек — у которых энтузиазма больше, чем таланта — игре в крикет.        Как вы можете предположить, Раффлс всё-таки был верен своему слову, и не успела первая неделя последнего семестра подойти к концу, как я обнаружил себя на старом крикетном поле за зданием школы под строгим надзором Раффлсова голубого взгляда — он наблюдал за положением моих рук и ног при подаче.        — Банни, ты всё ещё подпрыгиваешь, когда отпускаешь мяч.        Я подбежал к складке и взял мяч в руку с пустым выражением лица.        — Чего?        — Ты подпрыгиваешь. Когда отпускаешь мяч на часовой позиции — что, кстати, очень уж поздно. Лучше двигаться к одиннадцатичасовой, так что следует немного обождать. Нужно крепко стоять на земле, Банни; шаг — бросок, только выжидай правильный момент.        Я почувствовал, как мои щёки наливаются цветом.        — Прости.        — Не извиняйся, — засмеялся Раффлс. — Просто обрати на это внимание. Даже у лучших из боулеров бывают плохие мячи. Но они становятся лучшими, потому что вычисляют, где именно поселилась каждая ошибка, и учатся на них, чтобы больше не совершать.        — Даже ты?        — Я совершаю больше ошибок, чем у тебя бывает холодных ужинов, неугомонный крольчонок, — ответил он мне с улыбкой, скрытую печаль которой я не уловил тогда, но позднее она ясно возникала передо мной, когда я свежим взглядом возвращался к этой ситуации. — Давай. Попробуй ещё разок. И я хочу, чтобы после каждой подачи ты указывал мне на одну вещь, которую сделал неправильно, и об одной верной. Ладно?        В первые полчаса этой приватной тренировки я наслаждался тем особым вниманием, что Раффлс оказывал мне. Мой друг Додо не смог прийти вовремя — и это обеспокоило бы меня, не будь я столь взволнован компанией моего старшего товарища, которым я так по-детски увлёкся. Но я даже не заметил опоздания моего друга, пока он внезапно не объявился! — а если бы и заметил, то был бы только эгоистично рад его отсутствию, что совсем для меня нехарактерно.        Додо был настоящий крикетный фанатик, он чуть на луну не улетел, когда Раффлс сделал то великодушное предложение. И хотя большая часть школы была одержима крикетом, я бы поставил все свои деньги на то, что Додо был по сравнению с ними просто сумасшедший. Жестокая насмешка судьбы подкинула ему тело, испорченное астмой и неуклюжестью жеребёнка, разбивая в пух и прах все его более чем правомерные мечты быть первоклассным крикетистом — ах, если бы только энтузиазм можно было перевести в способность!        Я же, в свою очередь, ждал наставлений Раффлса с не меньшим восторгом, но тут я вынужден со стыдом признать, что мой восторг заключался в любви не к игре, а к учителю. Не то чтобы меня совсем уж не волновал крикет; я, как истый англичанин, умел по-настоящему ценить удовольствие от хорошей игры. Хотя, должен признать, мне и правда не хватало того неохватного пыла, того огня в глазах и сердечного пламени, присущих всем уважающим себя любителям спорта. Мне нравилось наблюдать — по большей части, когда Раффлс был на поле — и я надеялся, что мне удастся показать себя таким игроком, которого не будут больше унижать хулиганы за его вопиющую ничтожность; мои личные планы же устремлялись в сторону редактирования журнала — титул Капитана был мне ни к чему.        Я только-только собирался приступить к тренировке удара — и с нетерпением ждал, когда Раффлс начнёт подавать мне — когда наконец объявился Додо, немало раздражённый и тяжело дышащий после бега. Он был не один — шестикурсник, у которого он состоял в помощниках, Кристофер «Китти» Хопкинс, следовал за ним, сверкали под лучами весеннего солнца его золотистые волосы, и лицо его было почему-то бледнее обычного.        — Привет, Гарри! Я тут! Привет, Раффлс. Простите, опоздал, — кликнул Додо, подбежав к складке. — Это всё Китти виноват, так что если и собираетесь кого-то отчитывать, то только не меня.        — Привет, Додо, — сказал я, стараясь не расстраиваться из-за прибытия моего ближайшего друга. Я любил Додо так же, как любой другой мальчишка мог любить своего лучшего товарища, но не мог не возмущаться, что Раффлс пригласил и Додо тоже. Это ведь я вытащил его из той заварушки, в конце концов. Мне казалось несправедливым, что я вынужден делить с кем-то свою награду.        — Добрый день, Додо. Хорошо отдохнул на Пасхальных? — тепло поздоровался Раффлс. Что-то в его голосе привлекло моё внимание. Когда я взглянул на него, в голубых глазах Раффлса отразился проблеск льда, стоило им наткнуться на Хопкинса, и, кажется, я уловил даже дёрнувшуюся на его щеке мышцу — он крепко сжал челюсти. А потом улыбка вернулась на его лицо, и он стал таким же весёлым, каким был всегда.        — О да, просто отлично, спасибо! Хотя в школу вернуться я всё равно рад. Никто не играет со мной в крикет дома, а местная команда просто жуть. Ужасно тебе благодарен, Раффлс, — добавил Додо с сияющей улыбкой. — С твоей стороны просто ужасно мило помочь нам. Ты лучший игрок в команде! Да ты побьёшь все школьные рекорды, если продолжишь в духе прошлого года! Ты знаешь, что тебе осталась всего сотня очков, чтобы побить Г. К. Сесила? А ведь он продолжил играть за ККМ после школы! Уверен, ты его точно обгонишь в этом сезоне и…        — Додо, я тут подачи отбиваю, — перебил его я, зная, что, если не остановить его, остальная часть нашей с Раффлсом и так донельзя короткой тренировки будет занята обсуждением крикетной статистики.        — О, понятно! — радостно сказал мой друг, хватая мяч и перекидывая его из руки в руку на пробу.        — Будешь кидать, Додо?        Это вторжение учтиво исходило от Китти Хопкинса, который до этого момента оставался непривычно тихим — стоял на одной стороне поля, заламывая свои изящные руки и кусая розовые губы.        — Подавать, Китти, — сказал Додо, закатив глаза. Додо многое себя позволял, будучи фагом мягкосердечного Хопкинса, который и мухи не смог бы обидеть. И тем не менее преданность Додо этому мальчику была в не меньшей степени искренней, чем моя — Раффлсу, хотя я бы не сказал, что была слеплена из того же теста. — Это называется подавать. Боже, мог бы уже и выучить!        — А, да. Подавать. Извини, — ответил Хопкинс с лёгкой усмешкой. — Постоянно забываю. Артур Джей устал поправлять меня уже сто лет назад. Боюсь, Додо, здесь мне уже ничем не помочь. — Молодой человек ещё один раз нервически хмыкнул и наконец посмотрел на Раффлса. — Привет, Артур. Хорошо выглядишь.        К моему глубочайшему удивлению и замешательству, вместо радушного приветствия, которое я с неохотой ожидал услышать с момента появления Хопкинса и Додо на поле, Раффлс лишь коротко кивнул в его сторону и наградил его дежурным как-поживаешь. Дежурность от обыкновенно чарующего Раффлса была острее и больнее, чем вопиющее неуважение от большинства других людей, и хотя обращено это было не ко мне, его поведение смутило меня.        Раффлс и Китти Хопкинс были лучшими друзьями вот уже почти четыре года. Такая неожиданная дружба какого-то эфирного, легкомысленного, не от мира сего Кита Хопкинса и харизматичного, властного, атлетичного и разностороннего Артура Дж. Раффлса была соткана из их взаимной любви к движению прерафаэлитов, к поэзии Россетти и Китса и из бытности обоих страстными любителями искусства, заинтересованными в поисках физических, а не искусственных. Несомненно, их похожесть ушла куда дальше общих интересов, потому как к тому времени, когда я с ними познакомился, их дружба была дружбой того рода, какая, как мне всегда казалось, была у братьев по мечу в какой-нибудь древней Греции — построенная на взаимопонимании, на доверии, на непоколебимой преданности и языке своих собственных шуток, намёков, взглядов, говорящих в тысячу раз больше, чем могут сказать слова.        Мне было почти физически больно от зависти к Киту с Раффлсом. И это была не мелочная ревность, вдруг вспыхнувшая в моём маленьком сердце от восхищения невероятным Раффлсом, но зависть, произраставшая из моего печального, томительного одиночества в изолированном и непонятом детстве, столь же безопасном и комфортном, сколько эмоционально сложном и тяжком. Так что эта неожиданная холодность к Китти со стороны Раффлса встревожила меня куда больше, чем обыкновенная его теплота (ведь к этому моменту ревность моя к Раффлсу уже не была несущественной), и так сильно взволновала, что от этого мои удары — в обычное время получающиеся у меня хотя бы немножко лучше, чем подачи — сильно пострадали. Даже Раффлса с его бесконечным запасом терпения начала раздражать моя невнимательность.        Спустя час Раффлс подозвал нас к себе, обещая дать нам ещё один урок где-то в течение следующих двух недель, когда сможет найти свободную минутку. Мы уже собирали снаряжение и калитки, и тут Додо вдруг остановился и что-то сказал Китти; к тому моменту, как Китти произнёс ответ, Раффлса с нами уже не было.        — Боже, только пятки и сверкали, — засмеялся Додо, когда мы с некоторым удивлением обнаружили полное отсутствие Раффлса. — Мог бы уж и попрощаться хотя бы. Не то чтобы я жаловался, конечно. Пускай грубит сколько влезет, пока продолжает показывать мне эту его крутую медленную подачу.        — Раффлс никогда не грубит, — буркнул я.        — Знаю, Гарри, я же шучу. Вот уж защитник нашёлся. Кстати, мне одному показалось, что Раффлс выглядел немного… отстранённым сегодня?        — Нет. Конечно же, это не так. Не понимаю, о чём ты, Додо, — солгал я.        — Ну да, — тяжело молвил мой друг. — Просто он выглядел немножко, ну, грустно или вроде того.        — Думаешь? — спросил Китти, и странная надломленность в его голосе мне не понравилась. Я не мог не думать о том, что Китти вообще тут забыл, зачем крутится вокруг нас. Почему он не пошёл за Раффлсом? Почему бы ему не пойти и не поболтать со своими друзьями, у него ведь их так много! И почему, в конце концов, он спрашивает у Додо его мнение по поводу настроения Раффлса? Никто не знал Раффлса лучше, чем сам Китти — к моему вящему неудовольствию. И уж точно не Додо. Если уж ему понадобилось спрашивать, ему следовало спросить меня.        — Может, он просто устал, — сказал я.        — Ага, — сказал Китти. — Должно быть, так и есть.       Позже тем же вечером, на ужине, я вспомнил, что одолжил у Раффлса для практики его мячик для крикета, но закинул его в свою сумку, когда уходил. Так что вместо того, чтобы сидеть и переводить Горация, я мчался в его комнату с мячиком в руке, собираясь вернуть его своему законному владельцу. Раффлса не было там к моему приходу, но на правах фага я мог заходить сам, чтобы навести порядок или принести ему что-то, поэтому я не чувствовал угрызений совести, вламываясь в его покои и укладывая мяч в сумку с экипировкой без приглашения.        К сожалению, указанная сумка была небрежно сброшена на пол, и я в спешке случайно об неё споткнулся, а мячик охотно вылетел из моей руки и благополучно закатился под кровать. Посмотрев туда, я увидел, что глупый мяч лежит в самом углу, мне ни за что до него не дотянуться. Благодаря Раффлсу, всегда настаивавшему, чтобы я выметал всё до последней пылинки, мне удалось заползти под деревянную раму по виду идеального для меня размера в попытке забрать проклятый мячик. И как только я очутился под кроватью весь, я с тревогой понял, что она не просто идеального размера — она всего на чуточку меньше, чем нужно! Таким образом, я застрял, и виноват в этом был я сам.        Только я начал продумывать пути отступления, как вернулся Раффлс. Раффлс вернулся, и он был не один. Раффлс вернулся, он был не один, а я застрял под его кроватью и мог слышать каждое его слово, видеть каждый шаг.        Послышался звук захлопнувшейся двери, и начался спор.        — Артур, пожалуйста! Ты не можешь взять и… выкинуть меня вот так запросто!        — Уходи, Китти.        — Ты едва ли слово мне сказал с тех пор, как мы вернулись!        — Твоё письмо всё объяснило как нельзя лучше.        — Артур…        — Убери. Свои. Руки.        Я никогда не слышал такого льда в голосе Раффлса. Очевидно, Китти не слышал тоже, судя по задушенному всхлипу, сопровождавшему его отступление — даже мне он разбивал сердце, и я почувствовал его боль, как свою.        — Артур…        — Тебя не должно быть здесь, Китти. Если твой отец узнает, что ты разговаривал со мной, конец твоей Академи́ и наследству.        — Не говори так. Отец знает, что мы увидимся в школе. Он ведь всё понимает.        — Он замечательно великодушен.        — О, ты ужасен! Да что я должен был сделать?        — Ничего. Да что твоей душе угодно! Уходи.        — Пожалуйста, — взмолился Китти, и я увидел, как он шагнул ближе к тут же отвернувшемуся Раффлсу. — Я знаю, как это неприятно. Я тоже очень хотел поступить с тобой в Оксфорд. Но ты же знаешь, что я мечтал учиться в Париже с тех пор, как был ещё ребенком! Париж мне во снах снился, но отец всегда был настроен против! Ты же знаешь, как он относится к Франции.        — Да. Твой отец с поразительной прилежностью ненавидит иностранцев, когда ему это нужно, и тут же отбрасывает все предрассудки, когда это становится выгодно.        — Ну, на этот раз это выгодно и мне тоже! Я могу поехать в Париж! Я могу там рисовать — рисовать по-настоящему — и не волноваться обо всём остальном!        — И я очень за тебя счастлив, Китти, и рад, что ты заплатил такую малую цену, чтобы убедить своего отца. Мои поздравления.        — Не надо меня ненавидеть, Артур Джей, пожалуйста, не надо, я этого не вынесу! У меня не было выбора, ты и сам понимаешь. Что я ещё мог сделать, кроме как согласиться на его условия? Ты знаешь, какой он, он всегда получает то, что захочет, и неважно каким способом. Но по крайней мере так я… мы… И прости меня за Оксфорд, прости, пожалуйста, и я знаю, что ты разочарован, но…        — Разочарован? — выплюнул Раффлс, на носках оборачиваясь к Хопкинсу. — Я совсем не разочарован, Китти, я… Да ведь не в Париже дело! Я бы с радостью поехал с тобой в Париж и… и вернулся бы в Англию на лето поиграть в крикет, если бы я был здесь кому-то нужен! Кит, я бы пошёл куда угодно… Но дело не в Оксфорде! Ты знаешь, что не в нём. Дело всегда было в… — Раффлс умолк так, будто его голос едва не сломался. — Тебе нельзя будет мне даже писать, Кит. Ты просто обрываешь со мной все связи! Выкидываешь, словно ты никогда меня даже не знал! — Он остановился, и его голос, когда он продолжил, был спокоен и холоден, как лёд. — Но зато у тебя будут деньги, Кит. Зато у тебя будет Париж.        — Что я должен был сделать? — Нога раздражённо и отчаянно топнула по изношенному ковру. — Мой отец никогда не одобрял нашей… дружбы. Ты это знаешь. И он бы никогда не позволил мне… Ну правда, это… Ну, это же разумно, не так ли? В Париже я добьюсь куда большего, чем в Оксфорде. Ты знаешь, что я не такой умный, как ты. Всё, что я умею — рисовать, в то время как ты можешь заниматься чем угодно и… И Амели всё же очень милая девушка. Она тебе понравится. Полезные знакомства и хороший брак важны для человека моей породы…        — Человека твоей породы?        — О, ты знаешь, о чём я. Мой отец в Палате Лордов. Мой брат — епископ. Я не могу просто… У нас разные ситуации, Артур.        — Ну конечно. И твоя важнее.        — О, не говори так. Это и для тебя к лучшему, правда. Потом ты поймёшь. И однажды будешь благодарен мне за это. Такого рода дружба подходит для школы, но… но когда-то мужчина должен… повзрослеть.        — Это ты сейчас говоришь? Или твой отец?        — Не говори так.       — Ты всё продолжаешь повторять эту фразу, но как я должен вести себя? Чего ты от меня хочешь? — ответил Раффлс остро, с тоской. — Скажи мне, Кит. Скажи, каким я должен быть? Кем я должен быть?        — Я не знаю! Ничем… никем! Просто… самим собой. Просто Артуром Джеем. Просто моим другом.        — Я был твоим другом три с половиной года.        — Я знаю…        — Знаешь ли?        Тишина воцарилась в комнате на несколько мгновений. Я задержал дыхание.        — Я люблю тебя, Кит.        — Артур, не надо… не надо, прошу тебя…        — Я люблю тебя. А ты любишь меня. Или любил... ты говорил, что любишь. Это была ложь?        Я смотрел на ноги Китти, шаркающие по ковру. Тошнота подкатила к горлу. Я не должен был это услышать, я не хотел этого слышать. Но что я мог сделать? Я был в ловушке.        — Конечно, я не лгал, Артур. Как ты мог о таком подумать? Но…        — Но — что? — Раффлс подошёл ближе, и Китти не отступил, оставаясь стоять с ним лицом к лицу. — Мы не обязаны поступать в Оксфорд или ехать в Париж… мы могли бы уехать куда угодно. Ты можешь поехать куда угодно, делать что угодно! Ты не обязан следовать каждому слову своего отца, Китти… и к чёрту его деньги! Что они? Ты заработаешь горы денег своим собственным трудом! Ты уже проводил выставку своих портретов в Лондоне, а тебе ещё даже двадцати одного нет! Тебе никто не нужен, а особенно не нужен он. Душа человека принадлежит только самому человеку, Кит!        — Ах, Артур… не всё так просто…        — Всё стоящее непросто!        — Легко тебе говорить!        — Что ты имеешь в виду?        — Я имею в виду, что я не такой умный, как ты, Артур. У меня нет таких привилегий, как у тебя. Ты можешь делать всё, что тебе в голову взбредёт; я же могу лишь рисовать. Вот и всё, что я умею. Если я не стану художником, у меня ничего не будет. Я больше ни на что не способен. Я не… да ведь я не подхожу ни для чего иного — разве что забрать наследство.        — Это неправда, Кит. Ты значишь гораздо больше, чем думаешь. Ты…        — Нет, Артур! Почему ты не понимаешь? — отрезал Китти. — Нет никакого «не суди книгу по обложке», нет во мне никаких «скрытых глубин»… Я третий сын, который ничего никогда не должен был делать и никем не должен был стать. С тем же успехом я мог бы быть дочерью — Боже, как всё было бы тогда просто! Я бы тогда… Но я сын. И вдруг на меня свалилась удачнейшая сделка, и неважно ожидал я этого или нет. Ты даже не знаешь, каково это, ты никогда не поймёшь — да и откуда тебе? У тебя есть возможность, Артур, но у меня есть долг. Я не могу… я не могу от него больше отворачиваться, как ты можешь, не знаю, прекратить играть в крикет, или читать поэзию, или рисовать, или… или позволять кому-то указывать тебе кем быть и что делать. Вот какой ты, Артур Джей. А вот какой я. Я — сын своего отца. И Марк у меня служит в церкви, а бедный Джонни помер, я… это мой долг.        — Неправда, — с чувством парировал Раффлс. — Это неправда, Кит. У тебя есть долг по отношению к себе самому, к искусству, к красоте, к любви и правде. Но не по отношению к отцу!        — К любви? Но это ведь не любовь, верно? — Голос Китти звучал неуверенно, как будто он зачитывал строчки, которые выучил, но не понимал. — Не настоящая любовь, это… что мы вообще можем знать о любви? Мы ведь просто… мальчики. А любовь, она… для мужчин и для женщин, для брака. Не для нас. И никогда для нас не будет. Это… — мальчик вздохнул, и казалось, что слова из него кто-то вытягивал, — это неестественно.        Раффлс вздохнул медленно, но громко, и сделал шаг назад.        — Не говори так. Ты же так не считаешь, Кит.        — Считаю. Считаю, и я должен так считать. Я… это… мы просто были сбиты с толку, Артур. Мы друзья, и… и я забочусь о тебе, конечно, забочусь, но это не любовь. Я люблю… я люблю Амели.        — Ты её даже не знаешь!        — Нет, это ты её не знаешь, — ответил Китти с неожиданной пылкостью. — Я её знаю. Я её знал ещё с тех пор, как мне было пять.        — О, ну, разве что об её существовании.        — У неё прекрасная семья, Артур, и она… она довольно красивая и, кажется, довольно умная тоже, и я… я знаю, что она любит поэзию, и ей в общем нравится искусство, она хорошо говорит по-английски — мой французский-то куда хуже… Я уверен, что у нас с ней будет очень счастливая жизнь вместе.        — Боже, Кит! Ты сам себя слышал? Да тебе едва стукнуло девятнадцать!        — Я знаю, мы ещё молоды, но… но мы не поженимся, пока я не закончу Академию, а это будет только через три или четыре года. Такова сделка. В смысле, таков… таков план. У меня будет много времени узнать её лучше к тому моменту.        — Как романтично…        — В жизни есть и другие вещи помимо романтики! У меня есть долг, Артур. Моя семья… вот что важно. Вот что важно для меня. Мой долг…        — К чёрту долг! Это же не ты, Кит! Послушай себя!        — Это я, Артур. Теперь это я. Может, я просто… вырос?        — Что, за Пасхальные каникулы? Быстро ты. — Шутливый тон в голосе Раффлса появился так внезапно и небрежно, что я вздрогнул, но Китти рассмеялся, и Раффлс засмеялся вместе с ним.        — Пасхальное чудо, как сказал бы мой брат.        — Попивая вино для причастия.        — И забывая слова своих собственных проповедей.        Повисла тишина.        — Не надо, Кит. Пожалуйста. Я не буду просить тебя снова, но… пожалуйста, не делай этого. У меня никого больше нет. Ты мой лучший друг. Ты мой единственный друг.        — А ты — мой. Но…        Раффлс вздохнул.        — Но от своих слов ты не откажешься.        — Я не могу, Артур.        — Нет, ты просто не станешь. Ну почему тебе обязательно нужно было написать то письмо, Китти? Лучше бы ты ничего мне не говорил, — сказал Раффлс со столь же отстранённым спокойствием, с какой страстью говорил раньше. — Лучше бы ты просто испарился после летних каникул и никогда не оглядывался назад. Оставь меня, Кит. Нам больше не о чем говорить. Всё кончено.        — Артур, пожалуйста, я…        — Просто иди, ладно? Ты всё решил. Я не виню тебя за это и желаю тебе всей удачи мира, но не смей стоять здесь и… — Раффлс сам оборвал себя, и я увидел, как он отвернулся. — Прощай, Кит.        — Это не прощание, Артур, пожалуйста, не говори так. Мы ещё не закончили школу, мы еще можем остаться…        — Кристофер, прочь!        Из-под кровати я видел, как Хопкинс отступил назад, пошатнувшись от его крика, а потом развернулся и торопливо вышел из комнаты, не произнеся больше ни слова. Раффлс оставался на том же месте, тихий, недвижимый. А потом я услышал, как глубоко он вздохнул перед тем как закрыть дверь. Он остановился на несколько секунд, прислоняясь к щелкнувшей затвором двери, перенося вес на подушечки пальцев. А затем, глубоко вздохнув ещё раз, он вернулся в комнату, и на мгновение я так потерялся в тех эмоциях, что не заметил даже, как Раффлс направился прямо к кровати, кровати, под которой всё ещё находился я! Он с негромким скрипом опустился на матрас. Кровать под ним прогнулась, сдавливая меня ещё сильнее, а совсем усугубляло ситуацию то, что прядь моих волос застряла между матрасом и корпусом кровати, с острой болью оттягивая мне кожу. Я невольно вскрикнул, разоблачая полностью своё присутствие самым худшим способом из всех существующих.        Быстрее молнии очутился Раффлс у подножья кровати. Он сгрёб в ладони мой воротничок и болезненно выскреб меня наружу с такой ошеломляющей яростью, какой я никогда у него и не мог представить.        — Да кто, чёрт возьми, там… — Подняв меня к себе, Раффлс посмотрел, наконец, мне в лицо и осознал, кого перед собой видит. Он побледнел и выпустил меня из рук, словно я был раскалённым куском угля. — Мэндерс? О, слава Богу, это всего лишь ты. Я думал, это Ниппер или… что, чёрт возьми, за шутки, Банни?        — Прости меня, — пробормотал я, пытаясь подняться на трясущихся ногах. Слова лились из меня почти бессвязно. — Я не хотел! Ты оставил свой мячик для крикета на поле, а я хотел вернуть его тебе, чтобы ты не волновался, потому что я знаю, что ты к этому очень скрупулёзно относишься, так что я правда не хотел… а потом я споткнулся о твою сумку на полу и уронил мячик, и он… он закатился под кровать, и я никак не мог достать его, поэтому пришлось залезть под неё, но там было так тесно, что я застрял, а потом ты вернулся, а с тобой Китти, а я… а я… а я..!       Две крепких руки легли на мои плечи и дали мне лёгонькую встряску.        — Банни! Банни, всё в порядке. Успокойся. Всё хорошо. Я на тебя не сержусь. Дыши, Банни.        Я сделал глубокий вдох, как было приказано, и кивнул, потирая лицо кулаком. Только тогда я понял, что по щекам моим горячими струями бежали слёзы. От осознания, что я умудрился расплакаться перед ним, кровь прилила к щекам ещё сильнее.        — Прости меня, Раффлс, — сказал я между вздохами. — Я не хотел. Я не знал, что мне делать, а когда уж вы начали спорить, я… прости меня. Я правда не хотел!        — Всё в порядке, Банни! Боже, не нужно тебе плакать, мой дорогой мальчик! Взгляни на себя! Ох, Банни. Давай, успокойся, успокойся же. Ах, крольчонок… Что же мне с тобой делать, а? Выше нос, всё в порядке. Я же не ударил тебя, верно? Извини, если ударил. Ты напугал меня.        — Нет, не ударил, я в порядке. Просто…        — Просто — что? Банни?        — Ах, Раффлс, неужели вам с Китти и правда нельзя больше быть друзьями? Это же ведь нечестно! Я не понимаю, как он мог… я бы никогда никому не позволил указывать мне, что я не могу дружить с… с тем, с кем хочу, кого люблю, и неважно, какие угрозы в меня полетели бы! Китти же не хочет этого, правда? Вы снова скоро станете приятелями, разве нет? И поступите в Оксфорд вместе, как и планировали! Скажи, что так и будет, Раффлс!        Не следовало мне с ним разговаривать в таком тоне. Мне определённо не следовало говорить того, что я сказал, и я знал это ещё в процессе. Но я ничего не мог поделать! Как бы я ни завидовал дружбе Китти и Раффлса, я и восхищался ей тоже. Я не мог сформулировать, каким именно образом, но эта дружба давала мне надежду, что и я не всегда буду столь одиноким. Что дружба… нет, что любовь такого сорта, такая сильная, такая искренняя, в принципе может существовать. И если уж она была у них, то, может быть, и у меня она однажды тоже с кем-нибудь будет.        Раффлс прикрыл глаза и сглотнул, вздохнув. Поморщился. На его лице совершалась борьба разных эмоций, и, когда он открыл глаза, их непоколебимая бессодержательность ранила меня сильнее, чем если бы он просто взял и ударил меня.        — Банни, — сказал он выдержанным, чётко отмеренным голосом, — не твоя вина в том, что ты услышал то, что услышал, и увидел то, что увидел, и я не сержусь на тебя. Но ты определённо не должен был услышать ничего из этого. И я запрещаю тебе задавать мне какие-либо вопросы на эту тему. Ты меня понял?        Я повесил голову.        — Хорошо.        — Я не хочу, чтобы ты кому-то об этом когда-нибудь говорил, никому, понял? Ни Китти, ни Додо, ни-ко-му. Не говори об этом мне. Даже себе об этом не говори. Ты слышишь? Это принесёт куда больше страданий, чем ты думаешь, Банни. Не должно, но принесёт. Мне нужно, чтобы ты пообещал, что никогда и никому не скажешь о том, что ты здесь услышал.        Я кивнул, сглотнув.        — Мне не хватит простого кивка, Банни.        — Да, — сказал я вслух дрожащим от сдерживаемого потока свежих слёз голосом. — Да, я понял. Я никому не скажу. Обещаю.        — Хорошо, — ответил он, одарив меня долгим взглядом. — Я верю тебе. И, пожалуйста, не грусти из-за случившегося так сильно. Я совсем не злюсь, совсем не на тебя. Я просто… мне просто жаль, что тебе пришлось всё это выслушивать. Ты в порядке?        Я снова шмыгнул носом и утёр лицо рукавом. Когда Раффлс ободряюще сжал моё плечо, я наконец посмотрел на него чистым взглядом — и нижняя губа тотчас задрожала опять и опять горячие слёзы запутались у меня в ресницах, готовые покатиться вниз. Не потому что мне было страшно, волнительно и тревожно из-за его тайной злобы на меня, хотя и поэтому тоже; не потому даже, что я смущался плакать перед ним, но и это сыграло свою роль. Нет, мне хотелось плакать, потому что сам Раффлс выглядел бесконечно печальным.        Раффлс, наш бравый Капитан крикетной команды. Раффлс, капитан запасной команды по регби. Раффлс, лауреат рождественской читательской премии; мальчик, который лучше всех зачитал выступления в конце триместра; мальчик, на которого все смотрели как на негласного лидера. Раффлс, самый харизматичный, самый смелый мальчик во всей школе. Раффлс, который ночью выходил на охоту со мной за пазухой; Раффлс, который сам доверял мне тайны о своих приключениях и которому теперь пришлось невольно доверить мне этот болезненный секрет. Раффлс, всегда такой храбрый, всегда готовый улыбнуться и защитить тех, кто не может защитить себя сам — но кто же защитит его? В первый раз в жизни я видел ту настоящую, человеческую часть мальчика, которому поклонялся: я видел в его глазах грусть, видел печальный излом его бровей, видел боль, сочащуюся из него отовсюду. И даже так он пытался меня подбодрить и убедиться, что я в порядке. Я не мог этого вынести. Я всегда был эмоциональным и чутким ребёнком. Моё открытое сердце так часто били, что оно теперь всегда болело и всегда всё чувствовало.        А ведь то был Раффлс.       Не думая дважды, я обернул вокруг него руки и обнял так крепко, как только мог. Секунду Раффлс просто стоял на месте, как вкопанный, но тогда мне было всё равно, что я выставил себя на посмешище, или разозлил его, или переступил какую-то незримую черту, или нарушил какое-то неписаное правило. В тот момент я знал только, что Раффлс несчастен и что мне нужно обнять его, что мне нужно в своей детской, бессмысленной, дурацкой манере дать мальчику, который в тот год подарил мне надежду и защиту, немножко необходимой ему поддержки. Немножко заботы. Немножко расположения, комфорта, ободрения, вдохновения, ещё чего-то там. Чего угодно. Чего угодно, что помогло бы вытравить ту ужасную тоску из его глаз и тяжкое одиночество, которое я услышал в его голосе. Одиночество, шедшее из самых глубин его души. Одиночество, в котором я распознал отражение своего собственного.        Поэтому я обнимал Раффлса. А Раффлс, к моему удивлению и облегчению, обнимал меня в ответ.        — Я буду твоим другом, Раффлс, — прошептал я настолько громко, насколько мне хватило смелости, хотя громким это назвать нельзя было от слова совсем — я так крепко за него ухватился, что мои слова тонули в складках его пиджака. — Ты не один. Китти не единственный твой друг, и думай, что хочешь. У тебя есть я, Раффлс, и я… я очень-очень тебя люблю.        — Ты что-то сказал, Банни? — слабо спросил Раффлс, когда наконец аккуратно отстранил меня, и взлохматил мне волосы. Послал мне усталую улыбку.       — Что? Ах. Нет. Ничего. Совсем… ничего.        — Нет? Мне показалось, что сказал.        — Ну, я… я просто сказал… я просто спросил, будешь ли ты в порядке, вот и всё.        — А, ну конечно, буду, — сказал он с улыбкой, не затронувшей его глаз. — Не переживай за меня, Банни. А теперь беги и умой холодной водой своё красное личико, а потом прочитай смешной романчик или ещё что-нибудь сделай. Выше нос, крольчонок, не заставляй меня думать дважды. Хочешь, мы продолжим работу над твоими подачами на следующей неделе? Посмотрим, смогут ли устоять на земле твои кроличьи лапки и не упрыгаешь ли ты в облака, как тебе мысль?       И мы посмотрели. Раффлс помог мне перестать подпрыгивать при каждой подаче — пусть мне так никогда и не удалось избавиться от прозвища, которое я себе заработал. А я, как я надеюсь, помог ему пережить тот последний семестр и немножко скрасил его деньки, немножко облегчил… и стал ему немножко более преданным партнёром, чем у него ещё когда-нибудь будет. И хотя это осталось невысказанным, что-то изменилось между нами с того дня, и, когда мы наконец расстались в последний школьный день, мне нравится верить, что на самом деле мы расстались друзьями.