До Мартовских Ид

      — Что ты делаешь, Эй Джей? — зашипел я на Раффлса, в глазах которого светился так хорошо знакомый мне шаловливый блеск, когда он вдруг выдернул из моей руки свою руку, сбросил с плеч пальто и запустил его в ближайшие к нам кустарники.       Раффлс кивнул на горящие на другом конце обыкновенно тихой Челси-стрит двери, вокруг которых сновали туда-сюда горожане во всевозможных модных нарядах.       — Походит на художественную выставку, — приглушённым взволнованным голосом сказал он. — И какую-то очень особенную, если тебе ни о чём не говорят вон тот парень у входа и украшения посетителей. А особенная — значит, наверное, хорошая, а это уже гарант хотя бы достойного шампанского. Я уже сто лет не ходил на нормальные выставки! Ну же, Банни!       — Но мы же собирались в театр… — расстроился я, хотя и всё равно поплёлся вслед за ним.       — Мой дорогой друг, театр завтра будет стоять на том же месте, и на следующий день, и на всякий день после. Но выставка не вечна! Не волнуйся, Банни, будет весело!       — Я не волнуюсь, я просто не…       — Помолчи и подыграй мне, — прошептал Раффлс, ущипнув меня за тыльную сторону ладони, прежде чем с воодушевлённым лицом взойти на несколько ступеней перед величественным на вид зданием. У двери он остановился и послал робкую улыбку явно скучающему швейцару, настроение которого значительно улучшилось, стоило ему с головы до ног оглядеть Раффлса. На мой взгляд, в его ответной улыбке тепла было больше, чем позволяют приличия.       — И снова здравствуйте, — поздоровался со швейцаром Раффлс, включая свой печальный тон и скромно кивая в мою сторону. — Я всё-таки нашёл своего приятеля. Всё, как я и думал — он потерялся. Свернул не на ту улицу, правда, Банни?       — Что? А, да, — сказал я, одновременно стараясь не путаться в словах и не наброситься на Раффлса с удавкой. — У меня топографический кретинизм.       — Просто счастье, что я нашёл его — сегодня выдалась дьявольски холодная ночь, — потирая руки друг о друга и наклоняясь к швейцару с театральной дрожью, сообщил Раффлс. — Я определённо не сочувствую вашей работе, мой дорогой друг! И вы были правы — определённо не лучшая ночь, чтобы разгуливать без пальто. Мне следовало послушать вас и не оставлять своё в гардеробе!       — Прошу прощения, сэр? — ответил швейцар. — Мы знакомы?       — Как, вы меня уже забыли? Я почти оскорблён! Не далее как полчаса назад я сказал вам, что должен ускользнуть на минутку и поискать своего товарища, потому что хотел удостовериться, что меня потом впустят обратно! Всё будет в полном порядке, уверили вы меня. Я с радостью в это поверил, но был полным глупцом, не последовав вашему совету взять с собой пальто. Чуть не заледенел на морозе!       — О, — хмыкнул швейцар. Это показалось мне чересчур фамильярным и непрофессиональным жестом, пусть даже сам Раффлс неустанно перед ним заискивал. — Понятно. Я встал на пост лишь четверть часа назад… нас постоянно меняют, холодно ведь. Вы, должно быть, говорили с Томом. Мы с ним очень похожи!       — Ах! Уверен, так и было, — сказал Раффлс с самой чарующей из своих улыбок. — Что ж, — с этими словами он вложил в руку швейцара две монеты, — в таком случае, вот это станет извинением перед вашим коллегой за пренебрежение его замечательным советом, а также перед вами за… ну, за то, что вы похожи на «Тома» и за то, что не перебивали меня, как будто мы с вами старые приятели, а не абсолютные незнакомцы. Не волнуйтесь, я вас больше не побеспокою и лучше оставлю выполнять свой долг.       — Вы можете обращаться ко мне в любое время, сэр, — ответил швейцар непозволительно застенчиво. Мне захотелось его ударить. — В конце концов, помогать людям — моя работа.       — И я уверен, что вы великолепно с ней справляетесь. Пойдём, Банни. Нам ещё нужно поглядеть на картины!       И вот так запросто мы с ним попали на выставку.       Раффлс оказался прав — то была художественная выставка, и даже более модная, чем он предполагал. Если бы моим попутчиком был не Раффлс, я бы удивился, как мы туда попали, но я знал точно, что Раффлс сумеет уболтать кого угодно на ужин в Балморал, если только ему этого захочется. Люди в исключительно искусных нарядах прогуливались вокруг небольшими фешенебельными группками, шёпотом обсуждая между собой картины, попивая из бокалов шампанское, все украшенные золотыми, серебряными и бриллиантовыми ювелирными изделиями, которые ослепительно сверкали под мягким светом электрических ламп. Я чувствовал себя абсолютно не в своей тарелке и до жути плохо одетым, но Раффлс, как обычно, скользил из зала в зал так, словно все они принадлежали ему, заговаривал с первыми встречными, словно знал их уже много лет, отпускал остроумные комментарии о выставленных работах, обращаясь ни к кому конкретному и ко всем гостям одновременно, и находил этим десятки благодарных слушателей, пока я безмолвно и мрачно стоял рядом.       Я никогда не любил искусство. По крайней мере, не так, как Раффлс. Я умел ценить красивое полотно не хуже его, конечно, и знал достаточно, чтобы предпочитать Россетти Ренуару, но на этом моё критическое мышление по этому поводу заканчивалось. Раффлс пытался учить меня, а я пытался учиться, но у меня не было ни его страсти, ни его таланта к изобразительному искусству. В других обстоятельствах я, может, и приложил бы усилие и был бы счастлив встать под начальство его заразительного энтузиазма, но, так уж вышло, в тот момент я был совершенно не в настроении благодарить его и общаться на эту тему. Я с таким нетерпением ждал похода в театр! И хотя Раффлс как шёлковый пообещал, что мы сходим на все выступления, какие я только пожелаю, чтобы искупить вину за нарушенные планы, я ещё не мог простить его. Так что, оставив его наедине с неизбежной группой восхищённых слушателей, которая собралась вокруг, я ускользнул в поисках напитков.       Я прогулялся по нескольким мрачно освещённым залам, в каждом из которых стояли одинаковыми кучками псевдобогемные светские львицы, неотличимые друг от друга, и я улыбался им, а внутри проклинал на все лады и их, и эту глупую выставку, и прежде всего самого Раффлса — за то, что он притащил меня сюда, и не увидел, как я ушёл, и не остановил меня, и не извинился, и не пошёл со мной вместе. Оставшись наедине со своими мыслями, я уже вообразил, что он был рад моему уходу, потому что кому вообще захочется идти на выставку картин в моей невесёлой компании? Я ведь в этом совсем не смыслю. Скорее всего, он был счастлив сбросить с плеч такую обузу, и я даже не сомневался, что какой-нибудь красивый и модный спутник уже давно занял моё место у его плеча. Настроение моё упало.       Вскоре я столкнулся с официантом, нёсшим поднос с шампанским. И решил, что сегодня не перестану пить, пока у меня не откажут ноги. Если уж мне придётся остаться на этой проклятой выставке, то я, по крайней мере, должен и сам что-то из этого извлечь — а шампанское было довольно дорогим на вкус. Я уже приканчивал свой второй бокал (благодаря чему чувствовал себя несколько лучше прежнего) и стоял у вполне симпатичного, хотя и несколько аляпистого, полотна с изображением Сафо (очевидно, та выставка не без оснований считалась особенно модной) за авторством одной мадемуазель. Амели де Монталиве, судя по табличке. Тут голос с австралийским акцентом окликнул меня с правого плеча и отвлёк меня от созерцания поэтессы и её нимф-подружек.       — Гарри? Гарри Мэндерс? Неужели это и впрямь ты, старина? Чёрт тебя дери, кого я вижу!       Я обернулся, и взгляд мой упал на молодого мужчину моего возраста, довольно высокого — выше даже, чем Раффлс, хотя из-за своей комплекции он выглядел ниже — и одетого безупречно, если не сказать по последнему писку моды. Он щеголял аккуратно подстриженными густыми усами, а волосы его были уложены волосок к волоску. Живая, яркая улыбка сияла на его лице, на горбинке симпатичного носа сидели маленькие серебряные очки, привлекающие внимание к паре мягких и тёплых карих глаз, которые я узнал бы и через сто лет разлуки, не говоря уже о жалких десяти.       — Уильям Розеринг? — вскрикнул я, бросаясь к нему в стремлении скорее пожать его руку. — Когда же ты… Как ты… Что ты делаешь в Англии? Милостивый Боже, это правда ты?       — Вроде как я, — ответил мой дорогой друг со своей старой, хорошо знакомой мне усмешкой, по которой я так бесконечно долго скучал. — Хотя всё может быть, я могу быть уверен только в своём безупречном знании крикетной статистики. Но всё-таки, Гарри, ты уверен, что ты — это правда ты, а не какое-то привидение? Ты вообще взрослеешь? Боже мой, мы с тобой уже сколько, получается, десять лет не виделись? Я не настолько стар, а уже вон сколько времени прошло. А тебе хоть бы хны! Хотя ты всегда выглядел моложе, чем на самом деле, даже когда мы были детьми.       — И впрямь, — рассмеялся я, всё ещё обеими руками держа его за руку, — в школе это всегда меня бесило. Признаю, чем старше я становлюсь, тем меньше меня это обижает. И, мой милый друг, ты ведь тоже почти совсем не изменился — хотя эти усы, что-то новенькое! Ах, как же радостно видеть тебя, Додо!       — Давненько меня так не называли! — хохотнул он.       — Прости, — извинился я, улыбаясь, и присущее ситуации смущение, когда по ошибке называешь кого-то его давно забытым школьным прозвищем, рассеялось в свете улыбки на лице Додо, улыбки, так похожей на улыбку того мальчика, что я когда-то знал.       — Совсем не стоит! — тепло ответил Додо. — Даже не могу описать, как я рад услышать это снова. К чёрту всё, Гарри Мэндерс… просто не могу поверить!       Какое-то мгновение мы с ним просто стояли и смотрели друг на друга, будто на экспонаты с выставки, соединив руки, молча наслаждаясь чистой случайностью нашего неожиданного воссоединения. Затем мимо нас проплыла какая-то высокомерная женщина, бормоча себе под нос слова о том, какие никудышные манеры стали у нынешних джентльменов и как невнимательные молодые мужчины ни о ком не думая вечно мешаются на пути порядочным людям. Мы с Додо скромно извинились и отошли в сторонку, а потом, опять встретившись глазами, захихикали точно как школьники, как будто нам снова было по четырнадцать и мы за спиной у учителей строили им дурацкие рожи.       — Пошли, — сказал Додо, хватая меня за локоть. — Найдём чего-нибудь выпить, старина, пока нас не сожрали драконы.       Я позволил своему другу провести меня через лабиринт выставочных залов, пока, в конце концов, мы не дошли до маленького, но тем не менее дорогого на вид бара. Стоявший у двери мужчина окинул нас критическим взглядом, когда мы приблизились, но Додо сунул ему в руки какую-то бумажку, и тот тут же отступил, пропуская нас внутрь.       — Это ещё что такое? — прошептал я.       — Пропуск для журналистов, — ответил Додо так, словно ему было за это стыдно. — Так я смотрюсь важной шишкой — а я всего лишь корреспондент для крикетной газеты в Сиднее, да и то на нерегулярной основе. Но им же необязательно об этом знать, правда? Газета платит мне сущие гроши, так что я имею право использовать кое-какие преимущества в корыстных целях…       — Абсолютно, — ухмыльнулся я. — Я и сам должен как-нибудь такое провернуть.       — Так ты журналист? О, ну что ж, я совсем не удивлён! Ты всегда был лучшим писателем в школе, мне таким никогда не стать! Для меня это скорее хобби, которым я балуюсь, когда у меня нет настоящей работы. Но я понял, что если уж я не умею играть в крикет, то могу о нём хотя бы писать. А уж если это принесёт мне в карман монетку-другую, то и вообще отлично!       Мы заказали себе каждый по стакану виски в баре — включённом в стоимость билетов, конечно — и завели разговор. Мне очень хотелось услышать все его новости, ведь самому мне совсем нечего было ему рассказать. Вернее говоря, тем для разговора у меня было много, но я не хотел и просто не мог этим поделиться. К счастью для меня, Додо был готов перечесть все события, приключившиеся с ним на жизненном пути, а я был весь в нетерпении послушать. Итак, исходя из его истории, в Австралии Додо совсем расцвёл — местный климат оказал благотворнейшее влияние на его здоровье, не в пример сырой и промёрзлой Англии. С ожидаемым отличием закончив школу, он занялся бизнесом вместе со своим приёмным отцом, которому и теперь помогает вести несколько международных предприятий, причём с большим успехом. Ещё я узнал, что Додо, к сожалению, лишь ненадолго вернулся в Англию — он приехал сюда исключительно по делу. Лишь на Рождество Додо решил сделать короткий привал в родном краю, а потом он отправится обратно прямиком через Париж, Берлин, Барселону и многие другие места, пробивая себе путь в Австралию. Ему невероятно жаль, что он уже как не следит за крикетом. И ему очень хотелось остаться здесь хотя бы на лето и вернуться в Австралию как раз к началу их крикетного сезона, но, так уж вышло, к его глубокой досаде, ему не удастся попасть на игру ни в одном из полушарий нашей планеты.       Я надеялся, что Додо останется в Лондоне на последующие несколько недель, но, увы, этому не суждено было случиться. Он планировал быть на пути в Шотландию уже через два дня с тем, чтобы провести Рождество с семьёй своей жены на северной границе. Кстати, именно это стало приятным бальзамом для моих ушей: Додо, мой дорогой старичок Додо, был женат! Под напором моего не терпящего пауз любопытства он рассказал мне, как они с женой встретились в Сиднее каких-то четыре года назад, а уже спустя год после этого заключили брачный союз. Когда они познакомились, она работала гувернанткой в колониях, но с тех пор, как они поженились, начала работать писателем на полную ставку, как и мечтала всю свою жизнь. Теперь же она работала журналистом для какой-то видной сиднейской газеты, когда они пребывали дома, и подрабатывала для всех желающих заплатить ей изданий во время путешествий. Додо без всяких угрызений совести увлечённо романтизировал эту её склонность к «поиску истории» и способность писать хорошо не только на английском, но и на португальском, испанском и французском, не говоря уже о том, с каким энтузиазмом он описывал мне сотни других вещей, за которые неустанно ею восхищался. И из того, как именно он о ней говорил, я понял точно, что то был исключительно счастливый брак. И искренне радовался за него. Додо был добродушный, деликатный человек, умный и целеустремлённый. Он заслуживал партнёра, которым мог бы восхищаться и который восхищался бы им.       — Сдаётся мне, она совершенно очаровательна, — сказал я, искренне улыбнувшись, когда Додо закончил свой панегирик. — Хотелось бы мне с ней познакомиться.       — Так ты ведь можешь! — воскликнул Додо. — Она здесь! Не думаешь же ты, что я пойду на художественную выставку по собственной воле, старина? Нет, я тут с Пейшенс! Она ужасно любит искусство — планирует превратить сегодняшний вечер в статью и продать тому, кто предложит самую высокую цену. Не удивлюсь, если сами «Таймс» возьмутся за эту идею. Моя Пейшенс — страшно умная штучка, Гарри. Даже слишком умная для меня. И слишком красавица! Я всё жду того дня, когда она поймёт это и убежит сверкая пятками к кому-нибудь получше. — Додо осмотрел меня сверху вниз. — На самом деле, если так подумать, может, я всё-таки не буду тебя с ней знакомить. Коллега по писательству, очень даже сведущий, который умеет писать о чём-то, кроме крикета; который так хорошо сохранил свою мальчишескую симпатичность, что я не удивлюсь, если ты отдал за это душу Дьяволу; да к тому же, за приятным лицом скрывается ещё и личность и острый ум? Рисковое предприятие, представлять своей жене такого парня, — ехидно сказал он.       — Смотрю, ты не потерял своей склонности всё утрировать! — ответил я, мотая головой и удивляясь, как отголосок давней детской дружбы может вот так просто заново нацепить на человека розовые очки. — Даже если всё остальное правда, я всё равно никудышный писатель, Додо, — признался я, поморщившись. — Несколько статеек в низкопробных газетах совсем не означают, что я хорошо пишу… Не хочу, чтобы ты заблуждался в ошибочном мнении, будто я своей писаниной зарабатываю больше горстки соверенов в год. Обычно я пишу просто за «радость быть напечатанным», как это называют многие редакторы. Не сомневаюсь, что на самом деле тебя печатали куда больше раз, чем меня.       — Что ж, тогда и познакомить вас можно, — ответил он с озорной ухмылкой. Потом поколебался, склонив голову и бесхитростно скосив смешливый взгляд на мою левую руку. — Раз уж разговор зашёл о жёнах, Гарри, что насчёт тебя?       — А что насчёт меня?       Я не осуждаю Додо за то, как раздражённо он вздохнул на эту явно наигранную глупость.       — А сам как думаешь, ослик? Я спрашиваю, ты ещё не женат?       — А… Нет, не женат.       — Помолвлен?       — Нет, не помолвлен.       — Тогда у тебя скандальная тайная интрижка, о которой ты не можешь открыто рассказать? Если «да», то три раза стукни по стакану, вслух говорить опасно.       Я не смог сдержать хохота.       — Додо!       — Просто спрашиваю! — усмехнулся он. — Не хочу показаться наглым, вот так. Я буду весьма разочарован, если у тебя ничего такого нет. За границей такие романчики сейчас последний писк моды.       — Только не в Англии, — рассмеялся я. — Даже если по этой выставке и не скажешь.       — Боже, они тут и впрямь ничего не боятся, скажи? Я понял, что от некоторых картин натурально краснею, пока мой драгоценный цветочек в виде моей дорогой жены стоит рядом, холодно и внимательно всё это созерцает и к тому же любезно обменивается с другими критиками мнениями об использованных художниками оттенках. Я всё понять не могу, неужели мы с ними смотрим на совершенно разные вещи? Скажу тебе предельно честно, Гарри, но в какой-то момент я едва удержался от того, чтобы не остановить их и не сказать: «Простите, ребята, но мы разве не смотрим на изображение Зевса, совершающего кое-какие весьма неприглядные вещи с приятной, хотя и чересчур податливой молодой особой?» Я не святоша, не пойми меня неправильно — не думаю, что кто-то может провести в Париже столько времени, сколько провёл там я, и не растерять истинно английскую способность от всего удивляться, пусть даже Австралия некоторое время назад меня от этого всё же избавила — но всё-таки! И вот ещё, полагаю, если речь идёт о Богах, греках или итальянцах, обыкновенно присущие англичанам моральные нормы и возмущение от их отхождений уже не работают. Особенно, если на изображении ещё есть погребальная урна. Стоит тебе всунуть урну или постамент буквально куда угодно, и это будет считаться высоким искусством.       Я захихикал — очень по-взрослому, конечно — и состроил гримасу на его искреннюю и им самим даже не понятую грубость как по отношению к искусству, так и к Англии в целом. Хотелось бы мне увидеть реакцию Раффлса на такие слова. Без сомнений, он бы ответил шуткой, хорошо зная, о чём говорит, и остроумно в равной степени. Я же, будучи язычником, просто кивнул в знак согласия.       — Так ты здесь один, Гарри, по своей собственной воле, раз уж это не жена тебя на поводке притащила? — продолжил мой старый друг. — О боже, пожалуйста, не говори мне, что ты пришёл на эту выставку, чтобы и впрямь посмотреть на картины, Гарри. Если ты вырос в ценителя прекрасного от мира искусства, пока я год за годом превращался в законченного болвана…       — Совсем нет, — сказал я со смехом, не дав ему договорить. — Я знаю об искусстве не больше твоего. Честно говоря, я и сам бы скорее проводил сейчас время в концертной зале, чем здесь! Нет, я здесь уж точно не по своему выбору. Я пришёл с… — И тут я помедлил.       Додо склонил голову, поднял брови и озорно улыбнулся.       — С кем это? — спросил он, и двусмысленность моих слов лишь подогрела его интерес. — Это кто-то, с кем тебе нельзя быть? Замужняя женщина, нет? Немецкий шпион? Или это кто-то очень известный под прикрытием?       — Нет же, ничего подобного! — фыркнув, ответил я, а после на несколько секунд замер и поразмыслил над словами Додо. — Хм, на самом деле… наверное, так и есть, если подумать. Я не про секретные отношения и не про… но он и впрямь довольно известен. Как бы сказать… Додо, ты помнишь Раффлса?       — Раффлса! — Додо взорвался восторженным криком. — Ты же про великолепного А. Дж. Раффлса? Самого знаменитого капитана крикетной команды в нашей школе, а на данный момент самого знаменитого игрока-любителя в Англии, возможно, самого лучшего универсального игрока в мире крикета? Ха, помню ли я его! Да как его можно забыть, святые небеса! Не может такого быть, ты здесь с А. Дж. Раффлсом, Гарри?       Должен неохотно признать, что почувствовал маленький укол раздражения, что Эй Джей снова затмил меня, пусть даже перед моим лучшим школьным другом. И всё-таки вся досада, столь некстати обуявшая меня, была раздавлена под весом глубоко укоренившейся во мне гордости и чувства столь же глубокого счастья, которое я ощущал всегда, стоило кому-нибудь отдать Эй Джею его заслуженные почести. Моему Эй Джею. Лучше, чтобы люди чествовали его, а не меня.       — С единственным в своём роде, — улыбнулся я. — Полагаю, ты ценитель?       — Решительное да в эту пользу, старик! — ответил Додо. — Любой, кто хоть на йоту заинтересован в крикете, просто обязан восторгаться А. Дж. Раффлсом! Мне всегда было несколько лестно при любом упоминании его имени вставить что-нибудь вроде: «А, А. Дж. Раффлс, Вы сказали? Я ходил с ним в одну школу, знаете. Как-то раз он подсобил мне с подачами…» — Додо покачал головой и усмехнулся, и веселье нарисовало на его лице кривую улыбку. Он тепло взглянул на меня. — Так ты здесь с А. Дж. Раффлсом, Гарри. Как же так вышло? Вы оставались на связи ещё со школы? Я помню, вы двое переписывались уже после того, как он поступил в университет.       — Некоторое время, — сказал я, — но потом мы потеряли связь. Такое случается. — Я прочистил горло, уклоняясь от того неудобного факта, что мы с Додо, вообще-то, тоже потеряли связь однажды. — Но потом я… ну, я переехал в Лондон в конце 1890-го, а он тоже жил тут, и, полагаю, наши круги общения были так близки, что в скором времени нам с ним было суждено встретиться вновь.       — И это было точно как в старые-добрые времена, правда?       Я проглотил рвущуюся на лицо нежную улыбку и уставился в свой стакан, надеясь, что мои щёки не покраснели.       — Да, наверное.       Додо потянулся через стол, чтобы похлопать меня по плечу.       — Ужасно рад слышать это, старина, правда. Все мои воспоминания о Раффлсе сходятся на том, что он всегда был исключительно добропорядочный парень, из тех, ради дружбы с которыми все из кожи вон лезут, и правильно делают. Я и не припомню, чтобы он когда-либо сказал тебе плохое слово… да и вообще кому-нибудь, кроме тех, кто чертовски этого заслуживал, раз уж на то пошло! И он всегда тебе очень нравился. Я рад за тебя, Гарри. И за него тоже. Мне всегда казалось, что и он к тебе тоже был неравнодушен.       Я прикусил язык, едва сдерживаясь, чтобы восторженно не закричать: «Ах! Неужели ты и правда так думаешь?» — как будто снова стал тем по уши влюблённым подростком. Вместо этого я ответил, рассмеявшись:       — Раффлс определённо замечательный парень, ты это хорошо заметил… лучше Раффлса никого нет, Додо. Мне приятно, что ты помнишь его… именно его, а не имя со страниц спортивных журналов или картинку на сигаретных карточках, как все остальные. Он обрадуется, когда я скажу ему. Ой! — воскликнул я внезапно. — Ну конечно же, он ведь тут! Мне нужно будет заново тебе его представить, Додо! Старина Раффлс будет счастлив увидеться с тобой. Он всегда любил школьные деньки больше, чем я — стоит кому-нибудь их упомянуть, он тут же расплывается в улыбке. И ему приятно будет повидаться с тобой просто так тоже, — быстро добавил я. — Я уверен, что он запомнил тебя. Эй Джей никогда никого не забывает.       — Помню, он всегда был полон школьного духа, — ностальгическим тоном поддержал Додо. — Компенсировал тот факт, что у тебя он был в недостатке. Так это А. Дж. Раффлс тот, кто затащил тебя на эту выставку, Гарри… Ну точно, он ведь изучал искусство в Оксфорде, да? Первоклассный крикетист, гениальный художник, дьявольский красавчик… некоторым людям достаётся всё самое лучшее!       — Кембридж, — поправил я. — Хотя он начал в Оксфорде, а потом уже перевёлся. Он выиграл там свою первую Синюю награду — в смысле, в Кембридже — и очень хорошо сдал экзамен по искусству. У него всё ещё получаются великолепные наброски, Додо. Жаль, у меня нет с собой ни одного, чтобы показать тебе. С тем же успехом Раффлс мог стать не крикетистом, а художником, знаешь. А если тебе важно моё мнение, то я считаю, что то, чего не знает об искусстве Раффлс, вообще знать не стоит. И в поэзии то же самое, хотя он и настаивает, что у него вообще не выходит писать самому. Он чертовски меня вдохновляет… на самом деле это благодаря его настойчивости я снова вернулся в писательство. Он умеет поддерживать, как никто другой.       — Не сомневаюсь ни в одном твоём слове, — ответил Додо, и в его ярких глазах танцевали озорные искорки. — Послушай-ка, нам нужно представить твоего Раффлса моей Пейшенс. Ставлю на то, что они споются в считаные минуты… хотя если они начнут болтать, мы, скорее всего, и вовсе не доживём до возможности уйти отсюда до полуночи, вот что я думаю.       — Мы можем подчистить бесплатный бар, пока они обсуждают искусство, — засмеялся я. — Но, послушай, Додо, если уж ты меня боялся знакомить со своей женой, то я очень удивлён, что ты не боишься пойти на риск и познакомить её с Раффлсом… — Я не мог сопротивляться желанию немножко выразить своё восхищение Раффлсом, если это можно было ловко прикрыть поводом поддразнить хорошего друга. — Эй Джей в действительности так же хорош, как рассказывают слухи, и до невозможности умён. Все в округе повально в него влюбляются, Додо — не говори потом, что я тебя не предупреждал! И настоящий он выглядит в сто раз лучше, чем на иллюстрациях в газетах. Ему совсем не отдают должного, не понимаю, чем они там все думают. Знал бы ты, как меня это раздражает! Раффлс бы сам нарисовал себя куда лучше, притом что даже не даёт назвать себя портретистом!       — Может, они завидуют? — усмехнулся Додо. — И всё-таки, несмотря на твоё настоятельное предупреждение, думаю, я пойду на риск представить вас обоих моей дорогой жёнушке. Думается мне, если уж он пришёл сюда с тобой, ему и подавно не нужно будет уводить её у меня…       — Тогда надо пойти и отыскать их? — предложил я, собираясь вставать.       — Надо! Если честно, я даже и не знаю, от чего я больше в нетерпении: чтобы я познакомил тебя с моей Пейшенс или чтобы ты познакомил меня со своим Эй Джеем! Или чтобы представить их друг другу… не думаю, что Пейшенс хоть раз встречала кого-нибудь из моих старых друзей с английской школы до сего момента. А теперь она будет купаться в их обществе!       — Уж не знаю насчёт «купаться», Додо, — расхохотался я, пока мы шли обратно в галерею. Он склонил голову с пытливым выражением на лице и уже собирался сказать что-то, но я прервал его.       — О, а вот и Раффлс, вон стоит! — воскликнул я. — Пойду и приведу его сюда, пока он не ввязался в очередную беседу и опять не исчез!       Когда я подошёл ближе, Раффлс наконец заметил меня, и от облегчения и нежности, мерцающих в его глазах, стоило им встретиться с моими, у меня внутри всё потеплело и задрожали коленки.       — Вот ты где, Банни, — сказал он. — Где тебя всё это время носило? Я тебя повсюду обыскался.       — Ну уж не повсюду, а то бы уже нашёл, — язвительно заметил я, получив от Раффлса возмущённый смешок в свою сторону.       — Если тебе уже надоело умничать, — сказал он, хватаясь за мой локоть и наклоняясь ближе, — то мне нужно кое-что сказать тебе. Кажется мне, здесь находится одно хорошо знакомое нам лицо, которое ты, без сомнений, незамедлительно узнаешь при встрече. А потому я полагаю, что наилучшим образом будет поскорее смыться отсюда до того, как…       — О! — с восторгом воскликнул я, пока он не успел закончить. — Я уже всё знаю! Там я и был — с ним! Мы столкнулись в одной из выставочных комнат и пошли в бар, чтобы поболтать, не мешаясь у людей на пути. Весь последний час я провёл в разговоре с дорогим другом. И он сам в абсолютном нетерпении поздороваться с тобой, Раффлс. Я пообещал ему, что представлю вас до нашего ухода, надеюсь, ничего страшного. И жена его тоже здесь — он собирается познакомить нас друг с другом. Нас обоих, если ты не против!       — Что?       Не будь я в таком бурлящем настроении, может, и заметил бы и тревогу, и раздражение, и недоверчивость, проявившиеся на его лице и в голосе, но я был к тому моменту слишком взволнован перспективой восстановить прежние связи с моим старым другом и предвкушением покрасоваться своей дружбой с, как справедливо отметил сам Додо, великим Эй Джеем, в чём я вынужден не без стыда признаться.       Я знал, и в ту минуту остро это чувствовал, что уже будто воспринимаю Раффлса как должное. Или… нет, скорее не как должное, но так, словно в какой-то мере я уже приучился к тому, что являюсь ему другом. Иногда я забывал, как невыразимо благодарен я ему был просто за то, что имел возможность знать его, не говоря уже о том, чтобы быть им любимым. Слишком часто я позволял своему нраву, своему упрямству и своей глупой привычке бесконечно всё переосмыслять встать на пути к обыкновенному счастью. Этим вечером так я и поступил, гуляя и обижаясь на него в одиночестве, отвергая его импульсивность вместо того, чтобы упиваться ею. Упиваться тем фактом, что именно со мной он был импульсивен; купаться в нежных лучах его внимания; радоваться тому, что именно я был человеком, с которым он хотел делить свои мысли, свои убеждения, шутки, восторг, свою жизнь. Этим я должен был заниматься весь прошедший вечер, но только потому, что наши планы поменялись, я выбрал одиночество вдали от того, кого любил. От того, кого всегда любил больше всего на свете и кто, по какой-то неизвестной мне причине, любил меня в ответ. Мне ведь даже не особенно и хотелось в театр.       Неожиданная встреча с Додо заставила меня осознать, как счастлив — и это слово кажется чудовищно неправильным здесь — я был бы в свои четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать лет, если бы мне только довелось увидеть себя нынешнего. Если бы только тот одинокий, тоскующий мальчик мог увидеть, какой станет его жизнь однажды, мог увидеть, что он эту жизнь поделит с мальчиком, которого он — то есть моё маленькое «я» — так обожал! Мужчину, которого я обожал всё ещё, и с каждым прожитым вместе днём всё сильнее. С этим осознанием пришло и понимание того, как саморазрушительно и глупо было моё поведение в тот вечер. Я ненавидел каждую секунду в разлуке с Раффлсом и кидал все силы на то, чтобы их не было. Он мог втянуть меня во что угодно и когда угодно: на внезапную картинную выставку, к месту преступления, в огненную геенну просто так или в Рай на спор. Куда бы он ни захотел пойти, я был бы рядом, точно тень. Я не мог бы быть нигде более.       — Пошли, — сказал я, утягивая его за рукав в попытке поторопить к месту, где я оставил своего друга. — Он ждёт, когда я познакомлю вас. Или перепознакомлю, так сказать. Должен отметить, Эй Джей, я приятно впечатлён, что ты вообще узнал его! Ты не знал его и вполовину так же хорошо, как я, да и совсем не так долго, но даже так, если знал мальчика, ещё не факт, что узнаешь мужчину, а особенно, когда он носит такие замечательные усы, как у Додо.       — Додо?       — Да, Додо, кто же ещё? А, вот же он. Давай.       Мы с Додо снова встретились, успешно прорвавшись сквозь толпы ценителей искусства, на этот раз с моей стороны с Раффлсом на буксире. Я усмехнулся и состроил формальный тон, отчего Додо поспешил подавить улыбку.       — Мистер Раффлс, могу я вновь представить вас Додо — то есть мистеру Уильяму Розерингу. И, мистер Розеринг, прошу — мистер А. Дж. Раффлс.       — Привет, Раффлс, старичок, — с тёплой улыбкой поздоровался с Эй Джеем Додо и протянул руку, которую Раффлс надлежащим образом пожал. — Ужасно рад тебя видеть. Гарри рассказывал мне о тебе, хотя я и сам следил за твоими успехами в крикете ещё с того момента, как ты закончил школу. Я и вполовину не удивился, увидев здесь Гарри, пусть вскоре всё встало на свои места и стало ясно, что он здесь с тобой. Полагаю, ты тут тоже по приглашению старины Китти? Чертовски рад тебе и тому, что ты и Гарри с собой позвал. Никогда не смогу выразить, как хорошо видеть вас всех снова, а особенно вас обоих в добром здравии!       — Китти? — Я невольно закашлялся. Я перевёл взгляд на Раффлса, но его обыкновенная хладнокровная скука не сообщала ни о какой ошибке. Может, мне послышалось?       — Какое неожиданное удовольствие встретить Вас здесь, мистер Розеринг, — изящно сказал Раффлс. — Как Вам понравилась Австралия?       — Ах, она прекрасна. Я всё ещё там нахожусь! Не прямо сейчас, конечно, но именно это место я и моя жена всё ещё называем домом. Климат в разы лучше для моей астмы, чем в Англии, но даже помимо этого, это чертовски хорошее место для жизни. Но, безусловно, ты должен и так об этом знать. У тебя же был там матч, кажется, в 1882-м, 1883-м, около того?       — Да, — улыбнулся Раффлс. — В Мельбурне. Так вы женаты, мистер Розеринг? Мои поздравления.       — Спасибо, старина, — просиял Додо в ответ. — Моя жена сейчас где-то здесь. Очень любит искусство, не могу уже с ней справляться. Я здесь с ней, точно как Гарри за тобой по пятам пришёл. Надеюсь, у меня будет шанс представить её тебе, дружище? Мы с Гарри думаем, вы поладите в считанные секунды, правда, Гарри?       — А? А, да. Мне и самому не терпится её увидеть.       — Я буду очень рад с ней познакомиться, — сказал Раффлс.       — Кстати о жёнах, — завёл Додо, — ещё не встречались с миссис Хопкинс, или урождённой де Монталиве, как её сейчас следует называть?       — Ещё не улыбнулась удача, — прохладно сообщил Раффлс.       Мне не послышалось. Китти Хопкинс, лучший друг и возлюбленный Раффлса в школьные годы, был на выставке. Китти Хопкинс, мальчик, однажды предавший Раффлса и разбивший его юное сердце — то обстоятельство, о котором я, к сожалению, знал не понаслышке. Он здесь. С нами. Мысль об этом ударила меня под дых. Я присмотрелся к Раффлсу.       — Мне удалось только быстро представиться — они оба чрезвычайно занятые люди, как вы могли заметить — но Боже милостивый, эта леди та ещё штучка, с ней нужно считаться! — воскликнул Додо, а после понизил голос и заговорщически наклонился ближе. Мой друг стал большим сплетником с тех пор, как уехал в Австралию. Я понял, что невольно пытаюсь вспомнить, был ли он таким всегда. Наверное, был, просто я не замечал этого. Или, может, только в отношении Хопкинса он проявлял такой чрезмерный интерес; всё же он всегда был очарован этим мальчиком в школе. Да им, в общем-то, все были очарованы. Потому что Китти Хопкинс и был очарователен. — Знаете, в списках сам Китти значится организатором, но на самом деле это она за всем стоит. Ну, я так слышал. Но поверить несложно — Китти всегда был замечательным парнем и всё такое, но организованность? — Додо скептически поднял брови, и, к моей досаде, Раффлс усмехнулся.       — Да уж, организованный — явно не то слово, которым я бы описал его.       — Вот именно, — кивнул Додо. — К счастью для него, его дама сердца имеет почти армейскую организационную подготовку, даром что ещё и рисует сама. Гремучая смесь, правда? Организованный художник! Никогда не скажешь по её виду, но я слышал, что она сурова, как никто, и, говорят, благодаря именно её энтузиазму дорогой старина Китти не остался в незаслуженной безвестности. Просто сгораю от нетерпения поговорить с ней в нормальной обстановке и узнать, кого же Хопкинс выбрал подругой жизни. Но Боже ты мой, судя по виду и манерам, не думаю, что когда-либо встречал леди, которая бы так точно олицетворяла Париж! Ей в пору быть его богиней-покровительницей! Они с Китом рядом выглядят, как волшебные король с королевой, а не как простые смертные — хотя, конечно, мне больно говорить о «простых смертных» в присутствии живой крикетной легенды, — добавил Додо с восхищённой улыбкой. — Точно, на этой ноте я обязан поздравить тебя с твоей игрой в Тестовом матче прошлого сезона, Раффлс! Отлично сыграно, старик. У меня не было привилегии понаблюдать вживую, ведь я был на другом конце планеты и всё такое, но я читал о твоих успехах в газетах. Ты просто разнёс их в пух и прах! Полагаю, это всё поддержка в лице Гарри, в этом-то всё и дело, а?       К тому моменту в водовороте мыслей, кружащемся в моей голове, слова Додо играли роль лишь бессмысленного шума где-то на фоне. Знал ли Раффлс, что именно Хопкинс был организатором всего мероприятия? Знал ли он, что он придёт сюда? Не поэтому ли он так отчаянно хотел сюда прийти, не поэтому ли разрушил все наши планы и привёл меня с собой? Но, в таком случае, почему же он не доверился мне? Почему снова и снова оставлял меня в тени незнания? Неужели он не доверял мне? Или он не доверял самому себе… Может, одна лишь мысль о том, чтобы снова увидеть Хопкинса, всколыхнула в нём прежние приятные чувства и он начисто позабыл о своей душевной травме! Это ли было причиной того, что он даже не попробовал поискать меня, когда я его покинул? Он был рад от меня избавиться, чтобы уловить минутку и поговорить с мальчиком… с мужчиной, которого он когда-то любил, наедине? За некоторое время моих размышлений Раффлс успел перекинуться с Додо парочкой вежливых слов, а мне удалось окончательно накрутить себя этими противоречивыми домыслами.       — Вы всё ещё любите крикет, как раньше, мистер Розеринг? — доносились до меня Раффлсовы слова.       — Да и ещё раз да! Сам по себе я всё ещё абсолютный профан в этом деле, даже после твоих многострадальных и безуспешных попыток научить меня в школе. Но по знанию Уиздома и Лилли Уайта я любого переплюну, это точно. Ну, за исключением настоящих игроков, как ты, конечно, — почтительно добавил Додо. — Должен признать, несмотря на то что я чертовски рад наткнуться здесь на вас всех, это маленькое воссоединение заставляет меня чувствовать себя просто неудачником. Среди журналиста Гарри Мэндерса, А. Дж. Раффлса, живой крикетной легенды, и Кристофера Хопкинса, парня, который перевернул с ног на голову мир искусства, мои скромные деловые предприятия кажутся какой-то мелкой сошкой! Я просто обязан подняться выше до нашей следующей встречи.       — У Хопкинса, кажется, дела идут совсем неплохо, не так ли? — задумчиво отметил Раффлс, и я с восхищением подумал так же. Я едва-едва сдержался, чтобы не взглянуть на него. — Я рассматривал один из его портретов как раз перед тем, как заявился Банни и увёл меня. Полагаю, он сегодня находится здесь? Хопкинс.       — Ну конечно! Вы ещё не встречались? Он выглядит так же богемно, как и всегда, хотя этого, наверное, и стоило ожидать. Я вот вообще не могу представить Хопкинса с прямой короткой стрижкой, а вы? Это как напялить на бабочку костюм-тройку — против природы и абсолютно вводит в ступор.       — Свадьба делала с мужчинами и гораздо более ужасающие вещи, — съязвил Раффлс. — Но и лучшие тоже.       — К счастью для него, у него в жёнах не Далила, — усмехнулся Додо. — За ним нужен глаз да глаз… но всё-таки, наша четвёрка, и снова все вместе? Такие возможности не упускаются! Как будто снова в школе!       — Я ненавидел школу… — пробормотал я себе под нос.       Но никто меня не услышал. В этот самый момент Додо выловил из толпы в другом конце комнаты Кристофера Хопкинса, и совершенно бесстыдно потащил ничего не подозревающего молодого человека к нам. Я кинул взгляд на Раффлса, но он лишь с мягкой решительностью в глазах смотрел в потолок. А потом Хопкинс внезапно оказался рядом, прямо напротив, улыбался нервно, глядя на нас широко раскрытыми глазами, и теребил выбившуюся нитку на обшлаге пиджака.       На несколько мгновений воцарилось молчание. Я скрыл рвущееся на лицо неприличное выражение, ожидая, когда кто-нибудь заговорит первым, и с ужасом осознавая, что это придётся делать мне. Я смотрел на них, непонятно каким образом оказавшихся рядом со мной в этом странном водовороте течения времени. Додо улыбнулся своей простой улыбкой, хотя мне показалось, что я всё равно поймал в его глазах огонёк, указывающий на так часто прячущуюся за его непритязательной внешностью остроту ума, который уже начал с добродушным любопытством отмечать признаки сквозившего вокруг напряжения. Хопкинс, в свою очередь, выглядел так, словно увидел призрака с неопределёнными намерениями и отчаянно пытался найти незаметные пути отступления.       А Раффлс… Раффлс. На кратчайшее из мгновений, на одну сотую долю секунды я увидел тьму, скрывавшуюся под яркой голубизной его глаз, бездонные глубины за кажущимся с виду спокойствием. Я увидел нехорошее напряжение в том, как он сжимал челюсти, прочитал недовольство в изгибе бровей, в уголках глаз поселилась печаль. На секунду я почувствовал, что он колеблется. Мне ненавистно это признание, но, пусть даже на миг во мне боролись противоречивые эмоции, видеть Раффлса расстроенным и не чувствующим счастья от нашего воссоединения всё равно было больно. Его реакция на встречу с Китом не была реакцией человека, который радовался случившейся встрече. Он не тосковал по былой любви. Он выглядел, если уж на то пошло, неприятно удивлённым, словно вернулся домой, а по его комнатам шарят полицейские Скотланд Ярда. Но в нашем случае всё было хуже, ведь никакого промелька озорного ожидания не было от этой случайности. Была лишь тупая покорность и страх.       Конечно, никто, кроме меня, ничего этого не заметил, ведь спустя мгновение все микроскопические намёки этого страха пропали, сменившись тем волшебным очарованием, которое все всегда ожидали и требовали от А. Дж. Раффлса и которые он почти всегда неизменно показывал. Стоило ему улыбнуться Киту с Додо своей ослепительной улыбкой, рассеялась кратковременная неловкость, как тает снег в свете утреннего солнца.       — Боже мой, — сказал Раффлс, весело, хотя и, на мой взгляд, несколько надтреснутым голосом, разрушив тишину. — Уильям Розеринг, Кристофер Хопкинс, Банни Мэндерс и Артур Раффлс снова собрались все вместе в одной комнате! Вот это воссоединение! Как ты, чёрт возьми, Хопкинс? Мы ведь с тобой уже сто лет не виделись. Кажется, у тебя всё очень даже неплохо?       Хопкинс помедлил, и я даже рискну сказать, что он вздрогнул. Когда я увидел, как очевидно неудобно было здесь Раффлсу, моя зарождающаяся ревность иссохла на корню и мне было даже жаль Хопкинса. Выражение его лица сообщало душераздирающе ясно, что, чего бы он ни ожидал от этого вечера, это в его планы не входило.       — Раффлс? — сказал он неуверенно. — Я… что же ты… Я, так сказать, ну, довольно хорошо, спасибо. — Он моргнул. — А… а ты как? Нормально? Твои дела, в смысле. Как твои дела? Выглядишь неплохо. Ну, я имею в виду, кажется, у тебя всё в порядке, вот. Полагаю, тебе нужно чувствовать себя хорошо, чтобы хорошо играть в крикет. Не то чтобы я следил за твоими успехами, но все ведь знают тебя и, ну, как твои дела. Твои дела в крикете. И… ну, не то чтобы во всём остальном дела у тебя шли плохо, но… как ты? Как ты сам?       — Да, вполне неплохо, спасибо, — спокойно ответил Раффлс, как будто нервный бубнёж Хопкинса был ему кристально понятен. — Как я вижу, и у тебя всё в порядке. Слышал, ты и есть тот, кто заправляет выставкой, да ещё и сам участник! Я как раз любовался одной твоей работой — распознал твой почерк ещё до того, как увидел имя на табличке. Здорово же ты поднялся со времён школы, хотя и сохранил то самое je ne sais quoi, которое так присуще твоим работам. Я только собирался показать твою картину Банни, но он успел утащить меня сюда, — добавил он и указал на меня острым взглядом.       Хопкинс нервно улыбнулся.       — Ах, я… спасибо тебе. Это очень мило с твоей стороны.       — Я должен поздравить тебя с такой замечательной выставкой, мой дорогой друг! — не уставал Раффлс. В щекотливой ситуации он всегда имел склонность говорить, пока решение или возможность побега не появятся сами собой. Я частенько думал, что он и сам не знает, какой будет концовка уже начатой им фразы, но они всегда без единой ошибки заканчивались красиво и правильно. То был его талант, его привычка, которая всегда восхищала меня и в равной же мере пугала. — Здесь так просто всё испортить. Надеюсь, ты простишь мне преждевременные заключения, но, кажется мне, выставка обернулась абсолютным триумфом! На некоторых холстах и портретах уже висят чеки, а? Отличное представление!       — Спасибо. Да, всё вполне удалось, хотя деньги не были главной нашей целью. Но и они никогда не бывают лишними, — ответил Хопкинс, стараясь не запинаться о свои собственные слова, пусть и попытки его были более чем очевидными. — А взять на себя все лавры за выставку я не имею права, это всё моя… моя жена. Из нас двоих она организатор, а я просто рисую и выставляюсь. И всё-таки спасибо. Но я должен спросить… вернее, я не знал, что ты… что ты был в списке посетителей, Арт… мистер Раффлс. Не то чтобы я не рад тебя видеть — всегда славно увидеть знаменитость на подобном мероприятии. Не то чтобы только поэтому я рад тебя видеть, конечно же нет, просто… ну, просто чудесно встретить тебя, всех вас. Удивительно и неожиданно, но не в плохом смысле неожиданно, а так, как будто тебе подарили на Рождество подарок, который ты никак не ожидал получить. Это совсем не плохо. Конечно, ну конечно нет. Мне правда очень радостно видеть тебя, Раффлс, после стольких лет, узнать, что у тебя всё хорошо, и я…       Хопкинс взволнованно сглотнул, пытаясь закончить эту фразу приемлемым образом. В итоге он сдался и повернулся ко мне с яркой улыбкой, какую курица может послать собаке, обнаружив в курятнике лису.       — А вот и малыш Банни Мэндерс! — тепло воскликнул Хопкинс, не скрывая облегчения. — Святые небеса, как же чудесно снова тебя увидеть, малыш. Ты ничуть не изменился! Всё то же невинное личико. Боже, мне было бесконечно жаль услышать новость о твоих родителях, какая трагедия, а ведь были ещё так молоды… Но как ты сам? Как твои дела? Как проходит у тебя то бурное приключение, которые мы величаем жизнью? Всё в порядке?       Вопреки самому себе я понял, что ответил Хопкинсу с искренним расположением. Я хотел злиться на него за то, что он сделал Раффлсу больно и за то, что когда-то Раффлс любил его. Ревность и праведный гнев вспыхивали в моём сердце при одном лишь упоминании его имени, и всегда так было, ещё со старых школьных времён, с того самого дня, когда я ненароком стал свидетелем гибели того огонька невинной и чистой любви в душе моего милого юного Эй Джея. Для меня Хопкинс остался злодеем из волшебных сказок, эльфийским королём, красивым, негуманным, жестоким, объектом моей детской и оттого неподдельной, остро сконцентрированной злости.       И хотя я почти не вспоминал о нём с тех пор, как закончил школу — с тех пор, как закончил школу он, если быть точным — именно таким этот мальчик остался в моих воспоминаниях. Столкнувшись с ним снова, я был обязан признать, какими в корне неправильными они были. Я понял, что на самом деле лишь я сам хотел видеть Кита злодеем. С миром злодеев и героев, где все плохие или хорошие, неправильные и правильные, справляться гораздо легче, чем с миром запутанным и грязным, в котором мы по-настоящему живём. Злодеям не нужно сочувствовать, им можно почти не сопереживать, их можно не стараться понять, пожалеть, восхититься. Злодеи существуют, чтобы было кого презреть и осудить, сделать козлом отпущения, на которого легко свалить все свои проблемы, и неважно, заслужили они это или нет, — спасительная милость здесь не имеет места быть. Так проще.       Проще, но далеко не справедливее.       — У меня всё в порядке, спасибо, мистер Хопкинс.       — Пожалуйста, зови меня Кристофер, — улыбнулся он.       — Кристофер. И выражаю благодарность за соболезнования, это очень мило с твоей стороны. Я ценю это. Но я… я в порядке, спасибо. И даже более чем в порядке, я… — Я невольно обернулся на Раффлса, и робкая ободряющая улыбка, коснувшаяся уголков его губ, придала мне уверенности. — Я счастлив, — сказал я, снова глядя на Хопкинса и уже сам искренне улыбаясь. — А теперь, раз уж я знаю, как ты, должно быть, устал от всех этих вопросов о твоих делах, не буду повторять уже выраженные тысячу раз комплименты и просто скажу, что согласен абсолютно с каждым словом, произнесённым Эй Джеем и Додо. Это просто восхитительная выставка.       — Спасибо тебе, Банни — Гарри, то есть — боже, как же неловко не знать, как обращаться к старому знакомому, которого не видел ещё с тех времён, когда вы оба носили школьные штанишки, правда? Что я хочу сказать… спасибо. Невероятно мило с твоей стороны говорить такие слова, и именно потому, что их говоришь ты, они имеют такой большой вес. Когда вы трое так говорите, это для меня правда важно, — сказал он, глядя то на меня, то на Додо, то на Раффлса. Озорная улыбка воровато пробежала по его лицу, и он шагнул вперёд, понижая голос. — Должен признаться, мне всё это уже до смерти осточертело. Не искусство, нет, но… люди! Я не ненавижу каждого в отдельности, конечно, ничего такого! Но вот эта самореклама, это бесконечное, утомительное самоповторение. Разговоры об одном и том же из раза в раз с людьми, которых я даже не знаю, одна и та же светская болтовня, где мне задают одни и те же вопросы о моей работе — а я просто-напросто не знаю на них ответа! Артур Джей, ты точно знаешь, как ужасно я объяснял раньше свои собственные картины, но я не стал в этом ни на йоту лучше! И чем больше успеха я имею, тем большего мир начинает от меня требовать! Это ужасно выматывает, понимаете? Я всерьёз подумываю о побеге.       — Наверное, это непростительная неблагодарность, — продолжал Хопкинс, как в снежную лавину вплетая слова одно за другим, — вот так вот жаловаться. Но я очень благодарен, очень, просто… в каждой бочке мёда есть и ложка дёгтя, не правда ли? И я прекрасно понимаю, как это важно! Амели — моя жена, в смысле — постоянно вдалбливает мне в голову великое значение рекламы для художника, что нужно держать связь с художественным сообществом, приходить вместе на мероприятия, чтобы поделиться своей точкой зрения с миром… Она права, безусловно, и я положительно восхищён её хладнокровностью и рассудительностью в те моменты, где я бы просто сбежал и где-нибудь спрятался, и всё-таки… — Хопкинс остановился, постепенно краснеющий, уронил взгляд в пол и снова с цепляющей очаровательностью посмотрел на нас из-под белёсых ресниц. — Извините, — сказал, — очевидно, я ещё не вырос из своей глупой склонности к болтовне. Знаете что, я думаю, что в школьные дни только вы трое никогда меня за это не… не ругали.       — Сомневаюсь, что тебя вообще было за что ругать, Кристофер, — мягко произнёс Раффлс.       Я ждал, когда же в моей груди снова вспыхнет та давно знакомая мне ревность, неизбежная при звуке этих ласковых слов, при виде теплоты в его глазах и нежности в его улыбке, но так и не дождался. Я мог только восхищаться такой непринуждённой, бескорыстной добротой, которую Раффлс оказывал однажды так глубоко ранившему его человеку. Несмотря на весь шарм, на всё его очарование, вот что действительно было силой А. Дж. Раффлса, которую он имел над всеми, кого когда-либо встречал: то была непреодолимая и безотказная прелесть по-настоящему доброго сердца.       — Согласен со стариной Раффлсом! — согласно вставил Додо. — Ты всегда умел рассказать кучу интересных вещей, Китти, старичок. Не понимаю, почему ты решил держать их все при себе просто потому, что они выходят не по одному, а целыми группами. Я лично терпеть не могу людей, которые, точно ястреб, смотрят за каждым своим словом, ведь куда лучше общаться с людьми, из которых слова льются как водопадом, как весёлым ручейком! Это будет в разы естественнее и честнее, если тебе важно моё мнение. И мне постоянно кажется, что люди, которые за своими словами так тщательно наблюдают, и за моими смотрят так же, а ведь ничего не может застопорить интересную беседу сильнее, чем собеседник, заглядывающий тебе в рот. Мне нравятся те, кто счастлив просто говорить и говорить без умолку, Китти, и меня всегда это впечатляет, когда человек так делает и всё равно остаётся интересным!       От похвалы Кит заметно засиял, и с этого момента разговор между нами потёк гладко, как вино. Напряжение было снято благодаря Раффлсовому шарму и благожелательности и неослабному оптимизму Додо, мы легко и часто смеялись, а воспоминания, пусть и осторожно отбираемые, совсем не приносили боли — даже мне. Оказалось, что счастливых моментов из школьных дней было гораздо больше, чем я привык вспоминать, хотя большинство из них всё равно происходили из того замечательного и единственного года, который я провёл там с Раффлсом. Вспоминать то время и то место именно с теми людьми было так приятно, что вскоре я обнаружил себя самого, с радостью смеющегося и участвующего в разговоре с энтузиазмом не меньшим, чем у остальных участников нашей компании.       Через некоторое время, когда внимание Хопкинса уже долго находилось в нашем владении, у его локтя материализовалась его жена, вся сверкающая, со снисходительной улыбкой на лице и озорным огоньком в больших голубых глазах. Всех нас она поприветствовала с глубоким французским акцентом и извинилась за то, что вынуждена украсть у нас своего мужа несмотря на то, что он так очевидно наслаждался своим времяпрепровождением. Со странной нежностью я заметил, с какой беззастенчивым восхищением и любовью смотрит Кристофер Хопкинс на свою жену. Стоило ей появиться, она безраздельно и единолично приковала к себе его взгляд. Когда она с шаловливой усмешкой подняла на него глаза и положила ладонь на его руку, он прикусил губу и сверкнул глазами на каком-то негласном, непереводимом языке, принадлежащем им двоим и никому больше, и лёгкий изгиб её губ и наклон головы, очевидно, ответили на все его молчаливые вопросы.       Я оглянулся на Раффлса. Он посмотрел на меня в ответ, почти неразличимо дёрнув бровью и блеснув ясными яркими глазами, а потом исподтишка красноречиво щипнул меня за локоть сзади, и я не смог ничего поделать и тихонько рассмеялся. При всей своей циничности Раффлс в душе был романтик, и ему всегда приятно было наблюдать проявления искреннего расположения. Пока никто не видел, он быстро сжал мою руку своей и тут же отпустил с большой неохотой. Когда я оторвал свой взгляд от Эй Джея, то увидел, что Додо внимательно на нас смотрит, точно так же, как я смотрел на Кита и Амели. Мои глаза встретились с его, и на лице Додо появилась ослепительная улыбка. Я не сомневаюсь ни на секунду, что, не будь это непростительной непристойностью, он подмигнул бы мне.       — Послушайте-ка, ребята, — сказал Додо, оглядывая каждого из нас и заставляя обратить на себя внимание, — я чувствую себя среди вас просто пятым колесом в телеге! Не дадите мне минутку на поиск моей милой леди? Она будет просто счастлива познакомиться с вами, а я буду просто счастлив ею похвастаться! Всё должно быть по-честному!       Жена Додо была так же прекрасна, какой он её описывал, и, в самом деле, они с Раффлсом просто замечательно спелись. В конце концов мы разговаривали на самые разные темы не меньше двух часов кряду, Кристофер с женой периодически испарялись обсудить вопросы выставки и организовать продажу экспонатов, но потом всегда неизбежно возвращались к нашей маленькой компании, островке прошлого в безбрежных водах настоящего.       Наконец вечер подошёл к концу, как обычно и бывает с вечерами. Додо и его жена ушли первыми, прикрывшись отговоркой про своё раннее отбытие в Шотландию утром, без них и мы все постепенно разбрелись. Мы долго говорили друг другу последние слова, наполненные благонамеренными, хотя и абсолютно пустыми обещаниями оставаться на связи и дальше. К счастью, к Хопкинсам как раз вовремя подошёл потенциальный покупатель и предотвратил то, что уже начинало превращаться в неприятно затянувшееся неловкое расставание. Именно тогда мы с Раффлсом кивнули на прощание и тихонько ушли.       И пока я сидел в вестибюле и ждал Раффлса, который ушёл за моим пальто, из-за угла показалась золотая голова Кита Хопкинса. Я внутренне взвыл. Вечер прошёл куда лучше, чем ожидалось, но и я сам значительно приложил к этому свою свою руку, поэтому к концу был совершенно измотан. Я решительно смотрел в противоположную сторону, надеясь, что он или не увидит меня, или вообще находится здесь не для того, чтобы сказать Раффлсу ещё одно «прощай». Всё-таки он всегда был довольно прилипчив.       — Банни?       Я прикрыл глаза и подавил вздох.       — Кристофер? — Я заставил себя повернуться к нему и тускло улыбнулся. — Всё хорошо? Пришёл ещё раз попрощаться с Эй Джеем?       — Что? О нет… мы с ним и так уже достаточно напрощались, — печально усмехнувшись, ответил он. — Нет, я… я к тебе. Он пошёл за твоим пальто?       — Да, — с подозрением сказал я.       — Хорошо. — Он подошёл ближе и положил мне на плечо руку. Я посмотрел на неё, затем на самого Хопкинса. Его рот открывался и закрывался, он никак не мог начать, а потом открыл рот снова и вздохнул.       — Ну, что? — почти огрызнулся я. — Что такое, Кит… Кристофер?       Он улыбнулся, хотя в его глазах всё ещё плескалась неопределённость. В конце концов ему удалось её побороть, и он, вздохнув, заговорил:       — Я просто хотел сказать, что… что ты хороший человек, Гарри Мэндерс. Ты всегда был замечательным парнем, а теперь стал ещё лучше.       Я нахмурился, не понимая, к чему он ведёт.       — Благодарю?       — Я знаю, что я совсем тебя не знаю, да и его тоже, по-хорошему. И у меня нет права этого говорить, так что, если я перехожу черту… ну, я и так перехожу черту, но я по-другому вообще не умею. Просто… ты так ему подходишь, Банни. — Хопкинс нервно закусил губу и рассмеялся беспокойным серебристым смехом. — Я это вижу. Я это чувствую. Знаешь, всё это время мне было так стыдно после… после того, что случилось. Ты же знаешь об этом, правда? — и легчайший секундный излом его голоса тут же сообщил мне всё о его неуверенности. Я осторожно кивнул. Он пропустил вздох. — Да. Да, так я и думал. Что ж, я к тому, что мне… мне больше не стыдно. Благодаря тебе.       — Мне?       — Да, — с нажимом продолжил он. — Я всегда считал, что он заслуживает кого-то лучше, чем я, а теперь… а теперь у него есть лучше. Я и не знаю, как описать счастье, которое я ощутил, когда увидел вас вместе. Когда увидел, как вы… — Хопкинс быстро оглянулся на гардероб. — Ведь это ты всегда был так самоотверженно ему предан, Банни. У меня никогда так не получалось, хотя именно у меня были к этому все причины. И это ты всегда понимал его так, как мало кто мог, пусть даже был ещё совсем ребёнком. Ну, все мы были детьми хотя бы оттого, что так пытались ими не быть… но только ты никогда не мирился с его заскоками, а у нас так не получалось. И я каждый раз смеялся, стоило тебе начать распекать его и парировать дерзости. И он тоже смеялся. Каким ты был умным мальчиком, Банни, с таким безгранично добрым сердцем! И пообщавшись с тобой сегодня, я понял, что ты ничуть не изменился. Я всё ещё помню, как спросил у Артура Джея однажды, ещё до того, как мне довелось самому увидеть сегодня ответ на мой вопрос, почему он пошёл на такие трудности просто ради того, чтобы ты был не фагом того придурка Джонсона, а его фагом. Знаешь, что он мне ответил?       Я покачал головой. Я даже не знал, что это Раффлс отправил на меня запрос. Я думал, что меня просто к нему приставили.       — Он сказал, что никогда в жизни не встречал такого храброго мальчика. Что у тебя хватило храбрости не прятаться от него, когда он увидел тебя в слезах в первую ночь; он видел, как ты боялся, как был несчастлив, зол и так непокорен в своей уязвимости, что он бы скорее перевёлся в другую школу, чем остался стоять и смотреть, как Джонсон выбивает из тебя это мужество.       Я сглотнул.       — Я не знал этого.       — Он хотел защитить тебя, Банни, и у него получилось, но… но теперь я вижу и не удивляюсь тому, что на самом деле это ты защитил его.       — Что ты имеешь в виду? — спросил я, но взгляд Хопкинса устремился в другой конец коридора, и его изысканное лицо растянулось в выдержанной неподвижной улыбке. Я оглянулся и увидел Раффлса, который шёл обратно, держа моё пальто в руках и вежливо улыбаясь с озадаченным выражением лица.       — Позаботься о нём, — быстро прошептал мне на ухо Китти Хопкинс, в последний раз сжав мою ладонь. — Он очень тебя любит. Это сквозит в каждом его взгляде, обращённом на тебя. Но на самом деле так всегда было. Люби его каждой клеточкой своего тела, Гарри. Такие люди, как Артур Джей, горят ярко и сгорают в мгновение ока… Знаю, у меня нет прав на такие слова, и я уверен, что ты и так любишь его, но… но позаботься о нём, Банни. Ему это правда нужно.       — Хорошо, — вот и всё, что я смог сбивчиво на это ответить, прежде чем подошёл Раффлс. Кит кивнул ему, слегка махнул рукой и спешно умерцал в туман людской толпы в ближайшей двери, теперь уже навсегда.       Эй Джей накрыл мою руку ладонью, и я повернулся к нему.       — Что это было? — спросил он с улыбкой, сквозь которую видно было его замешательство.       — Ничего, — сказал я. — Не знаю. Ничего.       Мы вышли из величественного старого здания и направились вдоль залитой мягким лунным светом улочки. Ночь была тиха и прохладна, и мороз уже начинал цвести на упрямых секвойях и многолетниках, которые огораживали улицу. Раффлс тихонько выругался себе под нос, выловив под одним из кустов своё ледяное, пропитанное росой пальто.       — Это не было похоже на обычное ничего, — продолжил он, когда мы свернули к главной улице в надежде поймать полуночный кэб.       — И всё-таки это оно и было, — ответил я. — Он просто подошёл попрощаться.       — Снова?       — Ты же его знаешь.       — Не то чтобы, — Раффлс раздражённо фыркнул. — Я не видел его больше десяти лет.       — Люди по большей части остаются прежними, — пробормотал я, шаркая ботинком после неудачного столкновения с камнем. — Они просто… взрослеют. Эй Джей? — Я остановился под светом уличных фонарей и поймал его руку.       — Что?       Он тоже остановился и взглянул на меня. Позади него чуть сверху висел фонарь, и свет его пробивался сквозь Раффлсовы чёрные кудри подобно ореолу, не позволяя его силуэту окончательно раствориться в безбрежной тьме холодного полуночного неба.       — Я люблю тебя, — тихо произнёс я. — Ты же знаешь это, правда?       Раффлс склонил голову, своим острым ясным взглядом заглядывая мне прямо в душу. Путь туда был ему открыт.       — Банни, почему ты вдруг об этом?       — Да просто так. Не знаю. Я просто… я не хочу воспринимать тебя как должное. Ты — лучшее, что когда-либо со мной случалось, Раффлс. Я не знаю, что бы я делал, если бы никогда тебя не встретил, я не знаю, был бы ли я вообще сейчас жив. Спасибо. Спасибо, что… что ты — это ты. Ты идеален.       — Я далёк от таких определений, — усмехнулся он, хотя тон его был мягок и глаза тоже мягко сверкали под звёздами.       — Нет. Для меня — нет, Эй Джей. Для меня ты абсолютно идеален.       — Ах ты, кролик, — прошептал он, холодными пальцами нежно приподняв мой подбородок. Свет, исходивший с улицы, теперь слепил не так, как свет в его глазах, и прохлада ночи постепенно истаяла в тепле его безмятежной улыбки. Его губы приоткрылись, и мне ничего не хотелось больше, чем поцеловать его прямо там, в ярком свете фонарей, чтобы весь мир — или, по крайней мере, весь мир этого конкретного маленького тротуара — это увидел. Эй Джей, должно быть, что-то не меньшее прочёл в моих глазах, потому что его улыбка вдруг лукаво скривилась, он рассмеялся, и его рука скользнула мне на загривок, где пробралась под воротник пальто, чтобы огладить мою кожу ледяными замёрзшими пальцами.       — Ну зачем же так делать? — вскричал я, пытаясь оттолкнуть его, и он снова рассмеялся.       — Да ладно тебе. Пошли домой. Здесь холодно.       — А. Дж. Раффлс, ты кошмарен, — проскулил я, крепко замотав шарф на шее, по которой всё ещё бегали мурашки от его ледяного прикосновения, и засунув руки в карманы.       — Мне казалось, я идеальный? — съехидничал он и, положив руку мне на плечи, встрепал мои волосы (заодно сбив шляпу). Точно так же, как он всегда делал, когда мне было четырнадцать.       — Идеальный вредитель! — Я отчаянно кусал себя за щёки, чтобы тут же не заулыбаться в ответ на мальчишескую улыбку, которая засияла у него на лице, когда он беззастенчиво поцеловал меня в висок. — Не понимаю, как я с тобой живу.       — Я тоже, — ответил Раффлс. — Но ты всё-таки живёшь, вот уже сколько лет. У тебя, должно быть, терпение святого, Банни.       — Не думаю, что в моём конкретном случае можно найти хоть что-нибудь святое…       — Всё, что касается тебя, святое. Святой Банни, Покровитель Кошмаров, Вредителей и Завзятых Грешников. Ты должен признать, что в этом есть определённый смысл.       — Я бы предпочёл быть Святым Покровителем А. Дж. Раффлса в частности.       — А разве я не это сказал?       — Не совсем это, — ответил я, положив голову ему на плечо. Глупо было поступать так на публике, но любой, кто увидел бы нас в этот момент, неизбежно подумал бы, что мы два пьяницы, которые не могут идти ровно и потому опираются друг на друга. — Чтобы быть Святым Покровителем А. Дж. Раффлса в Частности, а также вредителей, кошмаров и завзятых грешников, я должен быть ещё и Святым, отвечающим за… за самоотверженность, храбрость и дерзость; за доброту, нежность и игривость, за щедрость; за остроумие, поэзию, пейзажные этюды, не говоря уже про медленные подачи и уверенные удары, ясный взор и самое лучшее, самое большое, самое прекрасное в мире сердце. Только тогда я был бы Святым Покровителем А. Дж. Раффлса в Частности, — сказал я.       — Ты слишком хорошо обо мне думаешь, Банни, — тихо произнёс Раффлс после минуты раздумий. Его рука проскользнула в карман моего пальто, где наши пальцы встретились и тут же сплелись вместе.       — Нет, — возразил я, — это ты думаешь о себе слишком плохо.       — Не каждый согласится с таким мнением насчёт моей персоны, — рассмеялся он.       — Не каждый знает тебя так, как знаю я.       Некоторое время мы шли в тишине. Мы пропустили поворот к главной магистрали, где можно было поймать кэб, и вместо этого продолжили параллельный ей путь вдоль более тихих улиц. Даже в пальто мне было холодно, а Раффлс, должно быть, совсем замёрз, но он не показывал этого, как не показывал и желания найти быстрый и тёплый маршрут до Олбани.       — А ведь всё прошло не так уж плохо, — сказал он ни с того ни с сего.       — Что — всё?       — Этот вечер. Встреча с Розерингом и Хопкинсом. Они недурно устроились в жизни.       — Очень приятно оказалось с ними увидеться, — согласился я, — но я был готов улизнуть ещё за час до конца.       — Какой необщительный крольчонок, — хмыкнул Раффлс. — Хотя не могу отрицать, что и сам чувствовал то же самое.       — Прости меня, — негромко сказал я.       — За что?       — За что, что не послушал тебя, когда ты хотел сказать про Кита.       Раффлс отмахнулся от моих извинений.       — Просто-напросто недопонимание, Банни. В этом нет твоей вины. И, в конце концов, всё ведь обернулось неплохо, правда?       Я смотрел на него, пока мы шли в темноте ночи, рука в руке, бок о бок. Я смотрел на угловатый профиль, который знал наизусть, тот самый профиль, над запоминанием которого в юношестве потаённо корпел часами, не состарившийся, но ставший взрослее, как дорогой виски в дубовой бочке жизни, любви и сложностей. Я смотрел на А. Дж. Раффлса. Замечательного А. Дж. Раффлса, того самого А. Дж. Раффлса, который всем был известен, печального, счастливого, красивого, сложного А. Дж. Раффлса. А. Дж. Раффлса из моих самых причудливых фантазий, героя каждого из моих самых прихотливых снов. А. Дж. Раффлса, которого я умудрился почти потерять на десять душераздирающих лет, А. Дж. Раффлса, которого обрёл снова. А. Дж. Раффлса из моего прошлого, настоящего, и, насколько мне только это позволено, будущего.       И пока я смотрел на мужчину, которого так любил, я понял, что мне вернулась моя улыбка — А. Дж. Раффлсом, который любил меня в ответ.       — Да, — ответил я. — Лучше и быть не могло.