До Мартовских Ид

неотправленное

28 февраля, 1883

Дорогой Банни, Я

***

неотправленное

15 марта, 1883

Дорогой Банни, Как ты? Надеюсь, держишься молодцом, мой мальчик, и уже готовишься к предстоящему крикетному сезону! Ну, а я с большой радостью сообщаю, что снова вернулся в родимую Англию, ура-ура! Не дам соврать, Банни, ещё лет пять в глаза не видеть никаких кораблей – вот мой рецепт истинного счастья. Мне начинает казаться, что наказание ссылкой придумали только ради того, чтобы пытать людей мореплаваньем. Интересно, грозили ли осуждённым, продолжившим проворачивать свои делишки в Преисподней, отправкой обратно? Вот мой путь домой, по поводу исхода которого мне не пришлось волноваться ни секунды, казалось, длился лет пятьдесят плюс-минус неделя. Я абсолютно уверен, что время в море тянется в сотню раз дольше обычного. Я теперь уже почти взрослый мужчина, Банни! В любом случае, помимо облегчения наконец покинуть океан и того, что мне тут довольно холодно, я рад снова высадиться на родимую землю. А в Австралии оказалось катастрофично адски плохо не так, как я ожидал очень жарко. Я надеюсь, что у тебя было весёлое Рождество и что твой день рождения прошёл хорошо, Банни. Моё же Рождество, как, я уверен, ты можешь себе представить, было довольно необычным. Я не провёл его на пляже, зато посидел в одиночестве под лучами солнца! Признаюсь, я очень скучал по твоим письмам по старушке школе по тебе по морозным утрам и снежным пейзажам, оглядывая солнечный Мельбурн 25-ым днём декабря. А как дела со снегом у тебя в глуши, Банни? Много налетело сугробов? Я обещал, что напишу тебе, как только вернусь. Именно этим я и занимаюсь сейчас, пусть считаю, что не должен у меня и нет пока определённого адреса. На данный момент я остановился в квартире в Лондоне в городе, где всё так уныло, что я не стану докучать тебе подробностями. Я рассчитываю поступить в Кембридж осенью. Не в Рёскин, но Трайпос по искусству тоже хорош и они ведут первоклассную команду по крикету. Я уверен, что в Кембридже мои дела пойдут куда лучше, чем в Оксфорде; а ещё у Гарри — помнишь мою сестру? — там учится молодой человек, так что хотя бы одно знакомое лицо я смогу встретить. Когда я покинул Австралию, во мне крепла уверенность, что мои "университетские деньки подошли к концу, однако с тех пор мне открылось много новых возможностей, и ...Я не могу

***

неотправленное

10 апреля, 1883

Банни, Боюсь, в силу определённых обстоятельств сложностей ошибок событий, которые со мной случились, я не смогу продолжать переписку с тобой обмениваться письмами эту дружбу писать тебе. Мне правда очень жаль, Банни, но это к лучшему, так что

***

неотправленное

7 сентября, 1883

Дорогой Банни, Боюсь, это письмо никогда до тебя не дойдёт. Письма неотправленные или, в случае этого конкретного, отправленные прямиком в пылающий камин, обычно не доходят до своих адресатов, разве что только в сказках. А я в сказке не живу. Да даже если бы и жил, то определённо я бы был там злодеем, а силы волшебства очень редко выпадают на долю этих бедняг. Едва ли их можно примирить с невинными, а особенно тогда, когда такое примирение только причинит нашему великодушному, светлому молодому герою проблемы в момент его самостоятельного вступления на верный и правильный путь. Из этого не выйдет ничего хорошего, и пусть мне быть злодеем, Банни, я пока не настолько жесток, чтобы не защитить тебя от такого проклятия, даже если это будет стоить мне чего-то очень важного. Так что это письмо никогда до тебя не дойдёт, как не дойдёт и любое другое моё письмо. Конечно, ты будешь не согласен, особенно не зная всех деталей, но доверься мне — так действительно будет лучше. Подозреваю, ты сейчас задаёшься вопросом, или задался бы, прочти ты эти строки, почему же в таком случае я вообще пишу тебе это письмо? Не уверен, что у меня есть разумный ответ. Может быть, из чувства вины? Может, дело в одиночестве вперемешку с меланхоличной ностальгией по тем простым временам, которые часто толкают умных людей совершать глупые признания, даже если они сказаны лишь про себя... А может, дело только в том, что я по тебе скучаю и мне больно нарушать своё обещание. Прошёл год с тех пор, как я ступил на борт того корабля в Австралию. С того лета изменилось столь многое... Ну, какова бы ни была настоящая причина, соблазн написать тебе просто ошеломителен, Банни, и я уже почти сделал это несколько раз с тех пор, как вернулся. Несмотря на то что мне нужно было ещё о стольких вещах подумать и столько вещей сделать в прошлом году, ты упрямо держался за свой маленький клочок пространства в моей голове. Как сказал великий поэт, а стоит ли часа о давно изношенном думать? Тогда вот он, мой час. После этого я должен смириться со своим решением и двигаться дальше. По большей части я уже это сделал; осталось лишь только несколько отпущенных концов, из которых мне ни в коем случае нельзя завязывать узел. Ты — один из таких узлов, Банни. Ты ничего такого не сделал. Хотелось бы мне сказать тебе хотя бы это. Дело только во мне и только в том, что я совершил. В моменты, когда во мне с наибольшей силой проявлялось моё лицемерие, я почти убедил себя обо всём забыть; почти убедил себя, что могу оставаться твоим приятелем и писать тебе, как будто я никогда и... что ж, много чего произошло за последние восемнадцать или около того месяцев, Банни. Я писал тебе о хорошем, чего было много, а всё плохое старательно вычеркивал из своих писем. Не потому что не доверял тебе, но... Полагаю, место, которого весь этот надоевший мне мрак не мог коснуться, стало моим освобождением, меланхолическим образом среди святынь в обители Экстаза, куда я мог бы податься. Да и, в любом случае, какую пользу я бы извлёк, поделись я с тобой своим несчастьем? Это бы лишь взволновало тебя и не помогло бы мне ни капли. Нужно отдать должное, твои письма прошли со мной через тёмные времена, и дружба с тобой значит... значила для меня больше, чем я когда-либо мог разумно и правильно выразить. Одна лишь мысль о том, что я никогда больше тебе не напишу, никогда тебя не увижу... но это всё потому, что я знаю, мой милый маленький кролик, я не могу оправдывать себя более, позволив тебе остаться моим другом. Я перешёл черту, Банни, которую никогда не должен был переходить, и, в конце концов, я совсем не жалею, что вообще перешёл её. Это заботит меня едва ли не больше, чем сам мой грех. Старик Дисмас на кресте раскаялся в своих преступлениях и получил прощение; увы, он был лучшим человеком, чем я. Или, быть может, ему просто не хватало моей твёрдости в убеждениях. Раскаяние, оказывается, совсем не в моей природе. Я никогда не искал прощения. Alea iacta est. Ничего из этого не предполагает думать, что какие-то мои обстоятельства были или есть, так скажем, идеальны. Я же не полный болван. Моя проблема была в том, что я обнаружил себя на дне глубочайшей из ям и не имел абсолютно никакой возможности выбраться оттуда. Конечно, никто из моих знакомых не имел и малейшего подозрения об этом — в этом я убедился. А всё остальное... И существует множество причин, по которым человек держит свои личные дела в тайне, и их ты, я уверен, с лёгкостью можешь себе представить... Я не позволил Гарри узнать о финансовых затруднениях, в которых нас оставил наш отец. Но они были, я не скрываю ни этого, ни того факта, что я едва ли сделал что-то, чтобы улучшить ситуацию — хотя и не из-за недостатка усилий. Всё, что бы я ни пробовал, делало лишь хуже! Мой отец протянул мне лопату, а я своими собственными руками закопал себя в яму ещё глубже. Но потом выкопал и путь наружу. Все нормальные, разумные люди, имей они хотя бы малейшее представление о моей ситуации, несомненно сказали бы, что сейчас я в куда худшем положении, чем был — хотя я бы взглянул, как они бы продвигали те же благородные идеалы, стоя в моих ботинках или пользуя мои тогдашние банковские счета. И даже сейчас, хотя я и понимаю, что моё итоговое решение не из тех, которые стоит обсуждать в компании, вежливо или нет, не важно, я не могу выжать из себя и капли сожаления о том, что сделал. Как раз наоборот, я ощущаю какую-то порочную гордость, как гордость ощущает тот, кто забил сотку за местную команду, пока прогуливал школу. Технически это неправильное чувство, и тебе всё ещё кажется, что, может, не стоило так поступать, но сотка есть сотка, и Боже сохрани, да ты в жизни не играл так круто! А теперь, когда я так далёк от желания отменить содеянное, я снова это сделал. Я осквернил свой грех, я преумножил свои преступления... И часто оправдание вины усугубляет вину благодаря оправданию, как говорил Шекспир; это, по крайней мере, тот тип греха, о котором я не смею заявить. Я не оправдываю никакие свои действия. Я рад, что совершил их. Нервозность пропала, сожаления ссохлись на корню, и из пыли и пепла несчастья восстал злодей в джентльменском костюме, неумолимый, безжалостный и, что бесконечно важно, никому ничего не должный. Если не можешь сдвинуть Рай, подними на ноги Ад, вот и всё. И, как оказалось, к этому у меня есть некоторый талант. Ты теперь понимаешь? Не могу же я позволить тебе якшаться с таким типом, как я, Банни! Тебе суждено получать всё счастливое, простое, хорошее, мальчик мой. На моей жизни теперь лежит много теней, она слишком сложна, чтобы втягивать тебя во всё это на уровне дальше самого поверхностного, и ты, Банни Мэндерс, ты один из чудеснейших способов обезоружить и из опаснейших способов очаровать. Я не могу видеть тебя столь близко и не могу держать на расстоянии, а потому мой единственный правильный путь — не видеть тебя вовсе. И тем не менее, я очень хотел бы написать тебе, хотя бы сказать, что мне нужно сжечь все мосты. Как бы то ни было, если уж разговор зашёл о желаниях, мне хотелось бы не сжигать вообще никаких мостов, чтобы я мог быть твоим эпистолярным наперсником и просто другом. Я знаю, ты бы не выдал меня; ты бы даже, наверное, и не отвернулся от меня, если бы мне пришлось честно рассказать тебе обо всём. Честно говоря, по большей части именно поэтому я знаю, что никогда тебе ничего не скажу и почему мне лучше просто отступить. Мне было так больно заставлять тебя нарушать школьные правила, как делал я, а ты поддержал меня с таким мужеством и такой преданностью, не дрогнув ни мускулом под градом моих просьб, что я не смею сомневаться в твоей тождественной реакции на куда более серьёзные признания. На самом деле, ты уже почти доказал это, когда разузнал, что же произошло тогда между мной и... но лучше не говорить об этом. Лучше вообще ни о чём таком не упоминать, вот в чём суть. Ты хороший парень, Банни, и заслуживаешь куда большего, чем иметь такого друга, как я.  Так что позлись на меня. Презирай за то, что я тебе больше не писал, ненавидь за нарушенное обещание и забудь меня навсегда. Живи дальше, живи лучшей жизнью из всех возможных, Банни Мэндерс. Forsan et haec olim meminisse iuvabit. Искренне твой, А. Дж. Р.

***

неотправленное

24 декабря, 1883

Дорогой Раффлс, И вот уже снова почти Рождество. Я всё ещё храню твой прошлогодний подарок, томик Китса. Ты был бы счастлив услышать, что я читал его почти ежедневно и теперь добрую часть оттуда знаю наизусть! Недавно вот наткнулся на одного парня по имени Суинберн — ты знаешь его стихи? Думаю, тебе бы понравилось. Мне вот нравится. Я собирался отправить тебе томик на Рождество, Вест-Покет издание, как то, которое отправил мне ты, но... Почему ты не писал, Раффлс? Я не возражаю, если ты попросту забыл, но у меня даже нет твоего адреса! Я пробовал писать в Оксфорд, хотя ты и говорил мне, что не надо, но моё письмо было отправлено мне обратно. Я даже убедил школьного администратора дать мне твой домашний адрес, на случай, если твои родители, если они есть у тебя, или твоя сестра, смогут передать моё сообщение или... или что-нибудь такое. Но ко мне вернулось и это письмо. Кто-то другой теперь живёт в вашем старом доме, и никто не оставил актуального адреса. Что же случилось, Раффлс? Где ты? Я знаю, что ты вернулся из Австралии. Я следил за твоими успехами там во всех газетах, и в них написали, что ты в целости и сохранности прибыл в Англию в конце января. Я знаю, что мне не стоит быть таким навязчивым, но дело в том, что я очень скучаю и мне очень хотелось отправить тебе тот сборник стихов. И поговорить с тобой о Китсе, о моих родителях, о школе, и у меня столько всего есть тебе рассказать, Раффлс: к примеру, я смог устроиться редактором в журнал на лето, как ты и предсказывал! Я хотел, чтобы Додо стал моим помощником, но он, понятное дело, уехал, и мне приходится возиться с Карпентером. Он неплохой парень и почти так же, как Додо, с ума сходит по крикету, что отлично для спортивной колонки, но ему и близко не быть таким же смешным. Полагаю, ты и понятия не имеешь о Додо, так ведь? Он переехал в Австралию в январе. И почему только Австралия забирает у меня всех людей, которые мне нравятся?.. По крайней мере, Додо пишет мне. Я больше не знаю, что нужно говорить. Полагаю, если бы я знал, что смогу отправить тебе это письмо, у меня бы появилась куча вещей, о которых можно рассказать. Наверное, я бы писал страницу за страницей и заскучал бы тебя до обморока. Но я ведь просто пишу сам себе, да? А в таком случае, если уж я вообще не тебе пишу и могу говорить, что захочу... как мог ты, Раффлс? Ты же обещал! Ты же обещал, что напишешь, а потом не написал, и я даже не знаю, жив ты или мёртв! Надеюсь, с тобой приключилось что-то по-настоящему плохое! Если так, то я прощаю тебе твоё молчание, но если нет, тогда... тогда иди к чёрту! Ты пообещал мне. Ты пообещал! И я поверил тебе! Я поверил, что ты, из всех людей, никогда бы не стал... но теперь ты покинул меня, совсем как Додо, как все всегда меня покидают, а я остаюсь тут, запертый в этой ужасной, мерзкой, прогнившей школе, о которой Данте, будь он жив и живи в Англии, а не во Флоренции, написал бы в Инферно как об ещё одном круге Ада!!! Я ненавижу это место, Раффлс. Ненавижу его и всех, кто здесь находится. И ненавижу математику, и ненавижу мистера Скрафтона, и ненавижу спорт и других мальчиков — и ненавижу тебя!!! Я ненавижу всё это! И все ненавидят меня, в школе и дома, и хотелось бы мне плюнуть на это, но как я смею? Единственные в мире люди, которым я хоть сколько-нибудь нравился, меня покинули. Где же ты, Раффлс? Я так по тебе скучаю. На самом деле я не хочу, чтобы с тобой случилось что-то плохое, да я и не ненавижу тебя тоже. Я вообще тебя не ненавижу. Мне бы хотелось так уметь; куда легче было бы просто возненавидеть тебя. Потому что... потому что правда в том, что я думаю, что люблю тебя, Раффлс. Не волнуйся, я сожгу эти строки, как только закончу писать. Никто больше никогда, никогда не узнает. Никогда. Я же не идиот. Но если бы я мог об этом сказать, если бы я мог хотя бы на миг притвориться, что могу тебе признаться и что в этом выдуманном мире ты бы не возненавидел меня за это... я люблю тебя. И совсем не так, как Додо, или Шекспира, или прогулки в лесу летним днём. Я люблю тебя так, как Ахилл любил Патрокла; как Антиной любил Адриана; как Коридон любил Алексия. Я люблю тебя, как... как ты любил Китти. Я влюблён в тебя, Раффлс. И я знаю, что ты никогда меня не полюбишь, но это совершенно не важно, пока я могу оставаться твоим другом. Я думал, что мы друзья. Но теперь ты не пишешь мне более, так что, полагаю, это не так. У меня был... сон, наверное, так это называется, но сон осознанный, как необузданная фантазия, о которой писал Китс, что ты появился на самом последнем матче Олд Бойз в июле... в июле, как раз перед тем, как я должен был покинуть школу навсегда. Мне было уже восемнадцать с половиной лет, а тебе только исполнилось двадцать два, и мы были куда более равными, чем раньше, оба такие молодые люди, уже не школьники, обязанные следовать тиранической системе иерархии, что всегда мешала нам быть лучшими друзьями, которыми, я знаю, нам суждено было стать. ...В моём сне в тот момент, когда ты меня снова увидел вживую — а в моих снах я всегда куда более симпатичный, чем в реальной жизни — ты увидел меня и осознал, что постепенно влюблялся в меня всё это время; что за то время, пока мы переписывались, ты нашёл во мне кого-то, похожего на тебя самого, своего настоящего друга, родственную душу, о которой писал Платон. Ты вдруг понял, что я уже так, так далёк от того глупого, наивного мальчика и вырос в мужчину, с которым не стыдно быть знакомым. Мужчину, которого не стыдно любить... ...Иногда в моих мечтаниях я девушка. У меня длинные светлые кудряшки, модно уложенные под шляпку, и румяные розовые щёки, и кожа точно дамаск, и никаких веснушек. Так и вижу себя самого, стоящего под солнцем в углу крикетного поля в красивом бледно-розовом платье. Я смотрю, как ты играешь в крикет, и как белыми вспышками мелькает на зелёной траве твоя форма, и твои дикие чёрные кудри переливаются в солнечных лучах. Ты берёшь каждую калитку и выигрываешь матч за Олд Бойз, наконец показывая этим придуркам одиннадцатиклассникам, которые воображают из себя непонятно что, что каждый из них достоин разве только подносить за тобой свечку. А когда игра кончится, ты наконец увидишь меня. Ты умчишься от своих весёлых товарищей, чтобы быть на моей стороне, а не на их, и подхватишь меня на руки у всех на глазах, и прямо там и прямо в ту минуту сделаешь мне предложение. Это было бы похоже на сказку, где я жил бы наконец долго и счастливо. Тогда всё это — и ужасная школа, и мальчики, и учителя, что беспощадно меня травят, мои родители, во мне разочарованные — всё это стало бы лишь частью моей истории, трудностями, которые делают удовольствие от награды только слаще. Я бы смог со всем этим справиться, если бы это только значило, что в конце концов мы с тобой будем вместе. ...Теперь, когда я всё записал, это выглядит ужасно. Да что со мной не так! Немудрено, что ты перестал мне писать, это же... я... я не должен думать о подобных вещах, а тем более говорить о них, даже про себя! И, о Боже, не о тебе уж точно! Это ведь я всё разрушил, правда? К чему удивляться, что ты больше не хочешь иметь со мной дела... И пусть ты мог бы написать мне, чтобы хотя бы сказать прощай, пусть ты мог хотя бы... Что ж, мне жаль, что я заставил тебя возиться со мной так долго. Должно быть, так обременительно было чувствовать, что тебе приходится писать ответы какому-то тупому маленькому ребёнку, так очевидно... так очевидно в тебя влюблённому. Да, ничего удивительного, что ты перестал писать. Я рад, что ты перестал! Мне не нужна никакая опека. Несмотря на то, что ты обо мне думаешь, я не ребёнок. Мне почти семнадцать, да я едва-едва младше тебя! Мне не нужна твоя снисходительность. Мне не нужен ты!!! Я перестану ждать твоих писем. Я выкинул из головы эти мечты. Думаю, я вообще перестану на что-то надеяться. Надежды всегда делают всё только хуже. ...Часы только-только пробили полночь. Сегодня Рождество. Что ж, счастливого Рождества тебе, Раффлс, где бы ты ни был. Счастливого Рождества — и прощай. Искренне, Гарри Мэндерс

***

неотправленное

10 декабря, 1990

Дорогой мистер Мэндерс, Надеюсь, Вы не в обиде на меня за то, что я пишу Вам без предупреждения — признаюсь, я делаю ставку на то, что наше юношеское знакомство простит мне обычный этикет переписки. Я — Артур Дж. Раффлс. Вы были моим фагом в школе на моём последнем году обучения и, я должен отметить, моим другом на некоторый период тоже. Я пишу, так как недавно услышал, что Вы переехали в Лондон. Я тоже живу в этом шумном мегаполисе... и не так далеко от Вашей квартиры, если я всё правильно понял! Знаю, этот город может стать одиноким местом для свежеприбывшего молодого человека, так что я подумал, что приятно будет увидеть одно знакомое лицо. Считайте это приглашением поужинать со мной в моём Клубе в любое удобное Вам время... и, если Вам понравится это место, я могу оформить Вам членство. Я бы был счастлив увидеть Вас снова, Банни Гарри старый друг, после стольких лет. И, раз уж мы практически соседи и почти что давние приятели, пожалуйста, звоните в мои апартаменты тогда, когда захотите. Я нахожусь в Олбани. В любое время дня Вы — желанный гость в моём доме, и я был бы рад разделить с Вами чашечку кофе, стаканчик виски, беседу или что угодно, что будет Вам... ...Что за игры, Артур? Неужто всё настолько плохо, старина? Настолько, что ты... О, брось это.

***

Мистеру Гарри Мэндерсу

Маунт-стрит, д. 6

12 марта, 1891

Дорогой мистер Мэндерс, Общий знакомый упомянул при мне сегодня за обедом, что Вы выразили интерес в участии в нашей маленькой карточной игре 14-го числа. Пожалуйста, присоединяйтесь к нам, если Вам угодно. Мои апартаменты находятся в Олбани. У двери спросите мистера Раффлса, и портье проводит Вас. Я буду безмерно счастлив, если Вы решите присоединиться. Искренне, А. Дж. Раффлс P. S. — знакомый сказал также, что Вы коротко упомянули о том, как мы вместе учились в школе, но не были уверены, помню ли я Вас: конечно, я помню, мой дорогой друг! И я чертовски рад слышать, что Вы помните меня. Хотя, должен признаться, я был несколько удивлён, что тот самый маленький Гарри Мэндерс выразил желание поиграть в баккару. Хотя Вы уже не такой уж и маленький, полагаю. Пожалуйста, заходите в любое время и по любому поводу. С нетерпением жду нашей встречи, мистер Мэндерс, с большим нетерпением. А. Дж. Р.