Muse / Муза

Четыре недели спустя — Черт побери. Ремус пробормотал эти слова себе под нос, когда поднимался по ступенькам в автобус, но старушка позади него все еще смотрела так, словно он выкрикивал непристойности во всю мощь своих легких. Ремус мрачно улыбнулся в знак извинения и снова посмотрел на часы, садясь. Он задержался на работе и пропустил свой обычный автобус, сев вместо него на следующий по расписанию. Это означало, что он опоздает на вечерний урок рисования в пятницу. Он проводил свои дни, работая на последней в длинном ряду низких должностей — подавал кофе в крупном сетевом магазине, — а вечерами отчаянно пытался восстановить свои прежние навыки. Он спал нерегулярно и неровно, постоянно отсчитывая дни до своей выставки (осталось шесть месяцев) и размышляя о том, стоит ли отменить ее сейчас или воспользоваться шансом, что его талант вернется и он успеет сделать несколько полотен. Может быть, как бы я ни старался, я никогда не смогу вернуть свой талант. На его уроках рисования Серендипити провела их от рисования фруктов всех сортов до различных видов цветов и поразительного количества неодушевленных предметов, пока на прошлой неделе не принесла им спящего щенка. Это был первый раз, когда Ремус попробовал нарисовать живой объект после несчастного случая, и он был зол, что ему не удалось должным образом запечатлеть крошечного лабрадора на листе. Он все еще недостаточно хорошо рисовал, чтобы думать о создании картин для выставки, и над его картинами будут смеяться, если он повесит их рядом с талантами, которые разделят с ним открытие. Во время занятий, проходивших три раза в неделю, он зарывался в угол, нуждаясь в пространстве, пока пытался работать. К концу каждого трехчасового урока он окружал себя растущими кучами свернутой бумаги, а его настроение делало его непригодным для общения с другими людьми. Его первым побуждением после неоднократных неудач было бросить занятия, но его упорный характер заставил его не сдаваться. Другие студенты сначала пытались с ним заговорить, хвалили его за работу, но вскоре оставляли попытки быть дружелюбными, когда он отвечал им односложно или резко огрызался. Серендипити оставила попытки подбодрить его: женщина почувствовала, что он борется с чем-то глубоко внутри себя, и оставила его на произвол судьбы. Ремус стыдился своей вспыльчивости, но для него не было ничего — ничего — важнее, чем заново учиться быть художником, каким он был раньше. Автобус резко затормозил, и Ремус вышел из задумчивости, поняв, что это его остановка. Он подхватил свой рюкзак и поспешил покинуть автобус, набирая скорость, когда снова сверился с часами и понял, что пропустил начало урока. Когда до места назначения оставалось еще три квартала, он начал бежать трусцой, пробираясь сквозь вечерний поток пешеходов, его сумка стучала о бедро. Сириус огляделся по сторонам, нервничая больше, чем ему хотелось бы признать. Обычно он был уверенным в себе человеком — слишком уверенным, если послушать рыжеволосую смотрительницу Джеймса, — но это была незнакомая ситуация, грозившая огромным потенциалом унижения. Что, если я чертовски бесполезен? Черт! А что, если там будет горячий парень и я возбужусь? Возбуждение — это то, что ему нужно в последнюю очередь, пока он стоит голый перед десятью незнакомцами. Сириус закусил губу. Он не мог отступить сейчас; Джеймс никогда не позволит ему пережить это. Натянув на себя халат, который хиппи вручила ему после того, как приказала раздеться, он заглянул сквозь занавески и увидел, как Серендипити хлопает в ладоши, привлекая внимание класса. Когда она объяснила, что у нее есть сюрприз для них сегодня вечером, Сириус оглядел учеников. Судя по всему, это были пожилые пары, и он с облегчением ухмыльнулся. Ни у кого из них нет шансов вызвать у меня стояк. Серендипити повернулась к занавесу и, увидев его, выглядывающего сквозь портьеры, помахала ему рукой. Он улыбнулся группе, когда выходил, а затем, по настоянию женщины, снял халат. Несколько женщин захихикали, а одна седовласая женщина непристойно подмигнула ему. Теперь ему стало спокойнее, он захихикал, а затем обратил внимание на то, как розоволицая Серендипити предложила ему подходящую позу. Ремус постарался пройти в комнату как можно тише и незаметнее, сел в свой обычный угол и быстро установил мольберт и блокнот для набросков. Он взглянул на центр комнаты, где обычно стоял небольшой подиум с миской фруктов или овощей или вазой с цветами, но вместо обычных непривлекательных предметов здесь был один очень привлекательный, очень обнаженный мужчина. Ремус пару раз моргнул, гадая, не умер ли он, и не рай ли это. Мужчина стоял к нему спиной, но Ремус одобрил то, что увидел — мгновенный толчок возбуждения заставил его затаить дыхание. Господи! Неужели прошло столько времени, что голая, хорошо сформированная спина возбуждает меня? Ремус покачал головой, втянул длинный, успокаивающий вдох и взял в руки карандаш. Однако ему было трудно сосредоточиться, вместо этого он уставился на руки темноволосой модели, которые напряглись, принимая позу. Ремус наблюдал за игрой мышц под слегка загорелой кожей, движение завораживало его, пока его внимание не нарушило хихиканье справа от него. Повернув голову, он увидел, что одна из пожилых женщин — Гленда, как он подумал, — понимающе ухмыляется. Он понял, что его оценка достоинств брюнета была слишком очевидной, и покраснел, вернувшись к своему блокноту для набросков, когда Серендипити сказала: — Меняем позу. Раздался шелест бумаги, когда студенты перешли на новую страницу, и темноволосый мужчина зашевелился. Он вяло потянулся, слегка подпрыгивая на пятках. У Ремуса открылся рот, когда мышцы задней части ног и ягодиц напряглись, а затем снова расслабились. Модель повернулся, воспользовавшись советом Серендипити, чтобы принять позу, которая ничуть не преувеличивала достоинства того, что, как теперь убедился Ремус, было чертовски удивительным телом. Его кожа затрепетала от внезапного острого чувства осознания, когда его глаза пробежали по коже цвета слоновой кости; его взгляд был не объективной оценкой художника, а голодным взглядом очень возбужденного самца. Ремус представил, как бы он позировал молодому человеку, если бы представилась такая возможность, и почувствовал, как жар поднимается по щекам, когда он думал о различных позах, в которых ему бы очень хотелось увидеть брюнета. Модель откинул волосы с глаз и, сделав небольшое движение, впервые увидел Ремуса. Его глаза слегка расширились, а уголок рта приподнялся. Ремус отвернулся, занятый своим блокнотом для набросков и стараясь не замечать дрожи в руках. Этот человек, этот… Адонис… потряс его. Действительно, прошло слишком много времени. Серендипити резко прочистила горло позади него, и Ремус неохотно оглянулся на мужчину. Теперь он повернул голову — его профиль был в поле зрения Ремуса. Положив карандаш на бумагу, он позволил своей руке двигаться, глядя на Адониса, на этот раз оценивал его художественный взгляд, а не либидо. Мужчина действительно был прекрасно сложен. Его пропорции были прекрасны, мускулатура была сильной, но не чрезмерно развитой, а конечности длинными. Его гладкие руки были длиннопалыми и изящными, и ни одна прядь черных волос не была не на своем месте. Его профиль был почти царственным: классический прямой нос, полные, но не слишком пухлые, румяно-розовые губы и длинные густые ресницы. Ремус не мог как следует разглядеть его глаза и надеялся, что в следующий раз он повернется лицом в его сторону, чтобы он мог еще раз взглянуть на него. Ремус проверил свой рисунок и удивился, что линии сегодня выглядят немного лучше. Его надежды возросли, и он продолжал работать еще несколько минут, прежде чем издал звук отчаяния и перевернул полуготовый набросок. Руки поставили его в тупик, и он был в ярости от того, что позволил себе подумать, что к нему, возможно, возвращается его талант. Очевидно, я как всегда в полной заднице. Ремус провел пальцем по шраму на лице — движение, ставшее привычным, — и скривился. Перед ним стоял образ совершенства, а он не мог его поймать. Этот чертов несчастный случай лишил его жизненных сил — что, черт возьми, он собирался делать без своего искусства? Он чувствовал себя получеловеком. Когда Серендипити снова попросила поменять позу, он провел рукой по глазам, пытаясь побороть слезы отчаяния. Несколько клиентов предложили свои портреты для выставки, и он принял несколько лучших из них, но ему нужно было больше. Он уже позвонил менеджеру галереи, чтобы тот сократил выделенное ему место, зная, что у него будет время только на несколько новых картин. Ремус надеялся пронести несколько эскизов, чтобы занять место, но и это сейчас выглядело не слишком перспективно. Он тяжело вздохнул и поднял глаза, когда Серендипити закончила с позой Адониса. Боже правый! Что я сделал, чтобы заслужить это? Мужчина стоял перед ним, вытянув перед собой ноги, откинувшись на табурет. Ни один дюйм передней части его тела не оставался неприкрытым, и собственное тело Ремуса живо отреагировало на улучшенный вид. Он тяжело сглотнул, отчаянно пытаясь не опустить взгляд ниже пояса мужчины, и потерпел полное фиаско. Того, что он увидел на стыке бедер модели, было достаточно, чтобы брюки Ремуса стали неловко тесными, а когда он поднял взгляд на лицо брюнета, то увидел в глазах другого мужчины веселье и оценку. Его глаза… Челюсть Ремуса слегка отвисла от удивления. Раньше, после мимолетного взгляда, он подумал, что эти глаза, возможно, светло-голубые или даже лесные, но это было не так. Они были серыми; необычный серебристо-серый цвет притягивал внимание Ремуса как магнит. На мгновение Ремус просто уставился на них, откровенно и бессовестно. Он никогда раньше не видел глаз такого оттенка, и вдруг его возбуждение пропало, а рука автоматически переместилась на блокнот. Знакомая дрожь возбуждения закрутилась внутри него, когда он быстро, но точно провел карандашом по бумаге. Он склонился над блокнотом, его чёлка упала ему на глаза, но он не остановился, чтобы убрать её. Он не испытывал такого возбуждения уже много месяцев, и ему не хотелось отвлекаться — он просто собирался позволить внезапному желанию захватить его и посмотреть, к чему оно приведет. Сириус наблюдал за мужчиной с каштановыми волосами, склонившимся над мольбертом. Что-то в этом молодом человеке вызвало его интерес. Может быть, его внезапное появление испугало его, может быть, то, что он был единственным человеком (кроме странного учителя), близким к его возрасту… А может, дело в том, что он довольно симпатичный парень — даже со шрамом. Сириус видел, как потемнели голубые глаза, путешествуя по его телу, и знал, что если он подойдет к этому мужчине, то не нужно будет осторожничать на тему сексуальности — ни один натурал не станет разглядывать голого парня так тщательно, как он. Он художник. Я могу неправильно понять его интерес… Мужчина снова взглянул на него, и Сириус с трудом удержался от улыбки, вместо этого сохраняя нейтральное выражение лица и, откровенно говоря, нелепую позу. Однако человек со шрамом, казалось, не смотрел на его позу; его глаза сфокусировались на глазах Сириуса, но их взгляды не были связаны, молодой человек, казалось, смотрел мимо его взгляда. Он вернулся к своей бумаге, слегка нахмурившись, его нос почти касался блокнота, а рука быстро водила карандашом по поверхности. В его действиях чувствовалась интенсивность, бешеная энергия, из-за которой Сириусу почти невозможно было оторвать взгляд. Несколько минут спустя громкий хлопок заставил Сириуса подпрыгнуть и оторвать взгляд от художника. — Хорошо, — прощебетала Серендипити. — Давайте сделаем перерыв. Мистер Блэк… — Сириус, — поправил он, улыбаясь ей, и ему было забавно видеть, как она покраснела. — …Сириус… — пробормотала Серендипити, слегка покачиваясь. — Есть чай или кофе… — Спасибо, но я в порядке, — сказал он, не обращая внимания на ее разочарованное выражение лица, вставая и потягиваясь. Кто бы мог подумать, что безделье и позирование окажутся такой нагрузкой на его мышцы? Эта модельная карьера оказалась немного сложнее, чем он думал. Он посмотрел в сторону шатена, который поднялся и теперь хмуро смотрел на свой блокнот. Сириус оценивающе пробежался взглядом по его длинной, мускулистой фигуре. Полагаю, боль и ломоту есть чем компенсировать. Он накинул халат и двинулся к молодому художнику, который, увидев его приближение, застыл на месте, как олень, попавший в свет фар встречного грузовика. — Привет, — сказал Сириус, включив присущее Блэку обаяние. — Я не видел тебя, когда входил. Я — Сириус Блэк, — он протянул руку и улыбнулся, увидев, как на щеках мужчины появился румянец. — А ты…? Второй мужчина колебался, затем сказал: — Ремус Люпин. Имя было произнесено почти неохотно, и рука медленно протянулась, чтобы взять руку Сириуса. Пальцы художника были длинными и изящными, они обхватили руку брюнета, но хватка была крепкой, и Сириусу стало интересно, как она будет ощущаться на его теле. Он сглотнул, пытаясь смочить внезапно пересохшее горло, и наклонил голову к мольберту. — Могу я посмотреть, что ты нарисовал? — спросил он, и лицо другого мужчины слегка побледнело, прежде чем он нервно взглянул на свой блокнот. — Эм, это не очень хорошо… — заикнулся он, но Сириус только усмехнулся. — Я не могу нарисовать схематичного человечка, приятель, — сказал он живо. — Это будет выглядеть так, как будто это сделал Пикассо. Не дожидаясь приглашения, он переместился так, чтобы видеть бумагу, а затем замер. Страница была заполнена рисунками… глаз. Не лица, а именно глаз, и Сириус нахмурился в замешательстве. — Ты нарисовал только мои глаза? — спросил он, глядя на Ремуса с озадаченным выражением лица. — Я… не… э… Ремус покачал головой, и его рука метнулась к мольберту, но Сириус оказался быстрее и схватил его за руку, чтобы не дать ему закрыть блокнот. — Нет, дай мне посмотреть… — Это нехорошо. — Это очень хорошо. Ремус нахмурился. — Ты только что сказал, что не отличишь хорошее искусство от дырки в голове… — напомнил он Сириусу, и тот усмехнулся. — Я знаю, что мне нравится, спасибо большое, и это мне нравится, — сказал он ему. — Но почему только мои глаза? Я уверен, что есть и другие части моего тела, которые не менее интересны… и гораздо более увлекательны. Сириус кокетливо ухмыльнулся и с удовольствием увидел, как пунцово вспыхнуло его лицо. О, он определенно заметил эти увлекательные части! Ремус открыл рот, затем закрыл его, затем снова открыл и заикался: — Я… просто… рисую самое… — Самое? — подбодрил Сириус. — Красивое. Это слово почти вырвалось у Ремуса, который, казалось, удивился, услышав его, но все же продолжил мягко: — Я рисую красоту. Сириус широко улыбнулся, и, хотя он с трудом мог поверить, что это возможно, лицо другого мужчины стало еще краснее, когда он понял, что проболтался. — Ты думаешь, мои глаза красивые? — мягко поддразнил Сириус, и Ремус застонал, качая головой. — Я не… выбираю то, что мне нравится, — пробормотал он, проводя рукой по волосам, пытаясь оправдать свое прямолинейное заявление. — Это просто… это инстинкт. Это то, что я хотел нарисовать, то, что я мог нарисовать. Сириус еще мгновение смотрел на него, а затем спросил: — Что ты об этом думаешь? Ты сказал, что это никуда не годится — почему? Ремус несколько раз моргнул, удивленный тем, что брюнет попросил Ремуса объяснить, что не так с рисунком. Он издал звук, который, как он надеялся, звучал так, будто он обдумывает вопрос, и повернулся обратно к блокноту, молясь, чтобы, если он не будет смотреть на Адониса… Сириуса… он смог бы составить внятное предложение. Он посмотрел на наброски как следует, объективно, и у него появилась складка у брови. — Ну? Что с ними не так? — спросил Сириус, немного нетерпеливо, но Ремус только покачал головой, пристально глядя на страницу. Иногда было трудно эффективно передать человеческий взгляд — он был настолько выразительным, показывал множество граней эмоций одновременно и постоянно менял тон и оттенок в зависимости от настроения, и эти глаза ничем не отличались от других. Они не скрывали ничего из того, что чувствовал мужчина, и глаза Сириуса Блэка ясно показывали веселье брюнета, созерцание и, к радости либидо Ремуса, возбуждение. — Ну, черт, — прошептал он, и Сириус с любопытством поднял голову. — Что? — спросил он. Ремус перевел взгляд на ожидающего мужчину и улыбнулся своей первой искренней улыбкой за последние месяцы, не подозревая о том, какой переполох он только что вызвал в желудке Сириуса, когда тысячи бабочек взлетели в животе брюнета. — Хм, на самом деле они не так уж и плохи, — признался он и улыбнулся, когда ухмылка расползлась по лицу Сириуса. Наброски были не только «не так уж плохи», но и близки к тому, чтобы сравниться с некоторыми из его лучших работ. Он посмотрел на Сириуса, оценивая человека, чьи глаза были источником его возвращения. Возможно, ко мне вернулось вдохновение.