Muse / Муза

Ремус проснулся от теплого, влажного всасывания его члена и нарастающего давления в животе. Он сонно улыбнулся сам себе, а затем застонал, когда язык Сириуса прочертил сложные эротические узоры на головке его члена. Ответный стон заставил его посмотреть вниз, и вида его текущей и покрасневшей эрекции, скользящей между покрасневшими губами Сириуса, было достаточно, чтобы его желудок сжался, а мир вокруг сузился, и остались только губы, член и тепло. Он вцепился в волосы цвета вороного крыла, выкрикивая имя Сириуса, а затем был погружен в медленное, томительное, но очень мощное освобождение, которое, казалось, будет длиться вечно и закончится слишком быстро. Когда посторгазменное состояние утихло, Ремус без сил опустился на матрас, пытаясь отдышаться, и улыбнулся, когда над ним нависло довольное лицо Сириуса. — Доброе утро, — усмехнулся он. — Ммм…утро. — Боже, какой ты отзывчивый, Ремус. Даже во сне… Ремус почувствовал, как жар приливает к его щекам, и Сириус глубоко и сексуально захихикал в его горле, когда он опустил голову и поцеловал его, скользя языком по нижней губе Ремуса, пока, с гортанным стоном, он не открыл рот. Ремус почувствовал вкус самого себя, а также застоявшийся привкус сна на языке другого мужчины, и он снова застонал, проводя рукой по волосам Сириуса и углубляя поцелуй. Он понял, что прошлой ночью, когда позволил Сириусу взять его так, как позволял немногим, забота переросла в любовь. Неожиданный поворот событий взволновал его — бабочки в животе порхали как сумасшедшие, — но в то же время они были знакомы так недолго, что казалось невозможным, что он сможет почувствовать столько всего так скоро. Сириус провел языком по его губам, и его стон потребности отозвался в глубине души Ремуса. Его собственные реакции на Сириуса — эти невероятно плотские, непроизвольные, элементарные реакции — пугали его и вызывали головокружение от радости и страха. Слова, прошептанные ему на ухо прошлой ночью, вернулись к нему… «я без ума от тебя, Рем…» когда он попытался прижаться ближе к Сириусу, пытаясь проникнуть внутрь другого мужчины. Их конечности переплелись, тела соприкасались с головы до ног, так близко, что невозможно было определить, где заканчивается Ремус и начинается Сириус. Это было безумие — прекрасное, волнующее, опасное безумие, — но Ремус был рад ослабить хватку здравомыслия, если это означало, что Сириус чувствовал то же самое. И у него были основания надеяться, что Сириус чувствует — ради всего святого, этот человек написал свое имя на груди Ремуса; возможно, это был самый эротический опыт в его жизни. Ремус почувствовал, как Сириус уперся своим толстым членом в его бедро, и улыбнулся в рот другому мужчине. Перевернувшись так, что он оказался сверху, Ремус потянулся вниз, взялся за пульсирующий ствол и стал поглаживать — долго и плавно, от основания до головки, снова и снова, пока Сириус не застонал, и теплая, липкая эякуляция не вылилась на руку Ремуса. Ремус усмехнулся, глядя на задыхающегося мужчину, который открыл глаза и улыбнулся в ответ. — Думаю… я официально… кончил… Ремус засмеялся и быстро поцеловал его, прежде чем откатиться в сторону. — Не навсегда, я надеюсь. Сириус фыркнул и схватил угол простыни, вытираясь. — Без шансов. Твоя задница слишком соблазнительна. Ремус снова рассмеялся, затем сел и потянулся, чувствуя, как его ноющие мышцы напряглись, а суставы затрещали. — Хочешь сначала принять душ? Я поставлю кофе. Сириус кивнул и с благодарным стоном поднялся с кровати. — Это было бы здорово. Спасибо. Ремус встал, и Сириус полюбовался вышеупомянутой задницей, прежде чем второй мужчина натянул джинсы и скрылся за дверью. Сириус потянулся всем телом, вытянул руки, поднялся на цыпочки, оценивая боль и ломоту в теле, и решил, что прошлая ночь стоит того, чтобы перетерпеть. Он направился в ванную, широко зевнул, включив ржавые краны, и подставил руку под струю, ожидая, пока вода нагреется. Он увидел себя в зеркале над умывальником и поразился, увидев черные пятна по всей груди. — Какого х…? Он прикоснулся к толстому пятну вещества, и оно отслоилось от его кожи. Это была краска, и Сириус вдруг вспомнил, как писал свое имя на груди Ремуса ранним утром. Он не обратил внимания на размазанные остатки своей работы — у него были другие мысли, когда он проснулся с утренним стояком и голым мужчиной рядом с ним, — но теперь, когда он это заметил, Сириус почувствовал себя немного странно. Он знал, что испытывает сильные чувства к Ремусу, но вести себя так собственнически… Он вспомнил выражение лица Ремуса прошлой ночью, когда тот кончил, вспомнил свое собственное осознание того, что любит этого человека… и вдруг краска, размазанная по его коже, приобрела совершенно новое значение. Как будто он был помечен; помечен как Ремус, и, хотя именно это он и делал прошлой ночью с Ремусом — заявлял свои права, — он еще не был готов дать другому человеку такую же власть над собой. Он облизал пальцы и потер грудь, встревожившись, когда масляная краска совсем не оттерлась. Он стал тереть сильнее и почувствовал, как внутри него лопается пузырь паники, когда пятно не исчезает. Схватив кусок мыла, он бросился в душ и намылил грудь, используя мочалку, чтобы очистить кожу. Смыв мыло, он увидел, что мало что изменилось, и его грудь сжалась, а дыхание стало затрудненным. Постоянно. Это было навсегда — помеченный, как принадлежащий Ремусу… Было время, давным-давно, когда он отдал бы все за такую дерзкую демонстрацию обладания, но сейчас это просто пугало его. Подобные эмоции, подобная сила чувств не принесли ему в жизни ничего, кроме боли, и в последний раз, когда это случилось, он поклялся себе, что больше никогда и ни с кем не будет связывать себя обязательствами — боясь власти, которую они будут иметь над ним, боясь, что он снова останется сломленным. Не только строгие убеждения его родителей отдалили Сириуса от семьи, но и предательство другого человека, который клялся в любви, давал обещания и заявления, которые он не смог выполнить. Именно подхалимская приверженность его родителей сторонним силам разрушила его семью, убила его брата, но их предательство не было столь болезненным, как предательство человека, который признавался ему в любви, которого Сириус любил всей душой. Любовь была несостоятельной, неосязаемой, и Сириус на собственном опыте убедился, что доверие и вера в кого-либо, кроме себя, приводит к разрушению и боли, и он никогда не позволял никому держать в своих руках такую власть. Ни после Коннора. Ни до сих пор. Он уставился вниз на черную краску, которая никак не хотела сходить. Она напоминала ему о той последней церемонии при свечах, о фигурах в одеяниях и руноподобных символах, нарисованных по всему телу, которые не смывались несколько дней, о словах, сорвавшихся с губ его возлюбленного, осуждающих его, поносящих его и разбивающих девственное сердце Сириуса. Воспоминание о том, как больно ему было в тот момент, заставило Сириуса в панике выйти из душа, это воспоминание заставило его найти свою одежду и одеться быстрее, чем когда-либо прежде, и это воспоминание направило его к входной двери. — Сириус? Он обернулся в коридоре и увидел Ремуса, который недоуменно уставился на него. — Куда ты идешь? Сириус тяжело сглотнул и попятился назад к входной двери. — Я… забыл, у меня… дела… мне нужно идти. — О, — Ремус выглядел озадаченным, хмуря брови. — Хорошо. Увидимся позже? Спина Сириуса ударилась о входную дверь, и он потянулся за ней, нащупывая дверную ручку. — Э, да. Я позвоню тебе… Ремус кивнул, озадаченное выражение на его лице теперь оттенялось беспокойством. — Ты в порядке? Сириус открыл дверь и повернулся, чтобы уйти, бормоча: — Хорошо. Я в порядке. Я… увидимся, — затем он бросился вниз по лестнице. Он чувствовал, как глаза Ремуса смотрят на него из окна, когда он перекинул ногу через байк и помчался прочь.

***

— Так он просто… ушел? Вы трахнулись, и он ушел? — Так я и сказал. — Без объяснений? И он не позвонил? — Пит, да! Я должен повторить это снова? Питер нахмурился на Ремуса, который сгорбился на своем табурете, пытаясь скрыть свою слишком явную обиду из-за того, что он не слышал ничего от Сириуса уже три дня. Гнев омрачил лицо Питера, и он нахмурился. — Я же говорил тебе, что он мудак, Ремус. — Высокомерный засранец. Питер озадаченно покачал головой. — А? Ремус вздохнул и сел прямо, поднимая голову и позволяя Питеру увидеть темные круги под глазами и исхудавшее лицо. — Ты назвал его высокомерным засранцем, когда познакомился с ним. Питер фыркнул и поднес бутылку пива ко рту, сказав: — Придурок, придурок… оказывается, я довольно хорошо разбираюсь в людях. — Ммм. Питер уловил нерешительный тон в тихом хмыканье Ремуса и уставился на него. — Ремус, он трахнул тебя, а потом свалил. Почему ты тратишь свое время на то, чтобы хандрить по нему? Ремус повернул голову, слепо уставившись в окно, и, с силой разгоняющейся пули, правда поразила Питера. — Дерьмо. Ты любишь его, — легкое подергивание головы Ремуса подтвердило эту теорию, и Питер громко, разочарованно выдохнул. — Боже, Ремус. Ты знаешь его совсем недавно. Как ты позволил этому случиться? Он был поражен, когда этот доселе вялый человек вскочил на ноги, его тело напряглось от подавленного гнева. — Я не планировал этого, Пит. Я не хотел этого делать… это просто… Так же быстро, как и появился, гнев улетучился из Ремуса. — Я думал, нам было хорошо вместе. Я думал, что у нас есть что-то… особенное, что-то удивительное, — он фыркнул и выбил табурет из-под ног, переместился к маленькой кушетке и плюхнулся на нее, сложив руки на груди. — О чем, черт возьми, я думал? Он провел ладонью по груди, по материалу, покрывающему его шрамы; это движение не осталось незамеченным его другом, который точно знал, о чем думал Ремус, и твердо произнес. — Это не твоя вина, Ремус. Это все он. Это что-то, чего ему не хватает… это не ты. Ремус выглядел страдающим, закрыв глаза, так как его сердце болело. — Ты сам это сказал, Пит. Он трахнул меня, а потом ушел. Что я должен думать? — Что он дурак, который понятия не имеет, что он выбрасывает на ветер. Ремус улыбнулся и открыл глаза, глядя на своего друга, который смотрел на него взбешенными шоколадно-карими глазами. — Спасибо, приятель. Питер пожал плечами. — Это правда. Ты хороший парень, Ремус. Ты заслуживаешь лучшего, и если я столкнусь с этой дрянью, я позабочусь о том, чтобы он понял, как сильно он облажался. Улыбка Ремуса немного померкла, и он вздохнул, начиная понимать, что позволять людям направлять его, влиять на него становится привычкой. Сначала Сириус — который, как он верил, помог ему вернуть часть таланта, который, как он считал, он потерял, а теперь Питер пробует, хотя, по крайней мере, у Питера не было своих эгоистичных, поверхностных мотивов. Это должно было прекратиться — он должен был научиться сам давать отпор. Начиная с моего долбаного рисования. Он нахмурился, глядя на картину, которую безуспешно пытался закончить, когда пришел Питер. Раздраженный отсутствием Сириуса, он успел провести в своей студии всего несколько непродуктивных сессий и уже начал подумывать, не ушел ли его талант вместе с Сириусом в то утро. К черту его. Я не позволю ему отнять это у меня. Это во мне самом — мне не нужно, чтобы он меня вдохновлял. Но он хотел его все равно. Ремус понял, что пока его мысли блуждали, Питер все еще разглагольствовал о том, что он сделает с Сириусом, когда увидит брюнета в следующий раз — некоторые из его предложений были весьма изобретательны. Он сделал глоток пива и покачал головой. — Нет. Просто оставь это, Пит. Мне давно пора перестать полагаться на то, что другие люди будут сражаться за меня. Я должен отпустить его… и если мое вдохновение уйдет вместе с ним… что ж, я буду работать, чтобы вернуть его. Сам. Питер заметил решительный настрой челюсти Ремуса и усмехнулся. — Мой малыш наконец-то вырос, — добродушно поддразнил он. — Я очень горжусь тобой. Он притворился, что вытирает слезу, и за это получил по лицу подушкой. Оба мужчины рассмеялись, затем Питер встал, чтобы принести еще пива. — Я рад, что ты так философски относишься к этому, Ремус. Он действительно не стоит того, чтобы ты о нем думал. Ремус кивнул, когда Питер вышел из комнаты, чтобы принести еще пива, надеясь, что однажды он действительно начнет верить утверждениям своего друга.

***

— Ты долбаный придурок! — Я тоже рад тебя видеть, Лили. Ты целуешь моего лучшего друга этим ртом? — Лучше, чем то дерьмо, которое льется из твоего рта. Какого черта, по-твоему, ты делаешь с бедным Ремусом? Сириус застонал и затушил сигарету, тут же прикурив другую. Он подозревал, что ему понадобится дополнительный никотин, чтобы высидеть лекцию Лили, не ударив рыжую по голове одним из шипованных ботинок Джеймса. — Ты ничего не знаешь о нас с Ремусом, — пробормотал он, глубоко затягиваясь сигаретой и пуская дым в сторону женщины. — Ты даже не встречалась с ним… — Выражения твоего лица, когда ты говорил о нем, было достаточно, чтобы я поняла, что ты влюблен в него по уши, а Джеймс считает его замечательным. О, я должна была догадаться, что ты все испортишь. Твое представление об отношениях — это не трахать одного и того же человека дважды. — Ты закончила? — Нет, не закончила. Слушай, может быть, я еще не встречалась с ним официально, но Джеймс рассказывал мне о нем, и похоже, что он хороший человек, Сириус, и ты заботишься о нем — даже я вижу это. Сириус открыл рот, чтобы возразить ей, но она была слишком быстра. — Не пытайся сказать мне, что это не так, — огрызнулась она. — Я никогда раньше не видела, чтобы ты выглядел таким счастливым. Я не понимаю, Сириус. Ты скучаешь по нему; ты хандришь здесь уже несколько дней — кстати, у тебя есть свой дом — и выглядишь совершенно несчастным. Сириус отвернулся, хмурое выражение лица омрачило его ровные черты. Лили, как бы отчаянно она ни раздражала, задела за живое. С того самого утра, когда он выбежал из квартиры Ремуса, как самый большой трус в мире, он жаждал этого человека; жаждал его прикосновений, его вкуса, его запаха… черт, да даже один взгляд на него мог бы хоть как-то удовлетворить этого голодного монстра внутри него, который кричал в агонии, как будто отстраняясь от наркотической зависимости. Ему нужен был Ремус. Он хотел Ремуса. Так почему, черт возьми, я не с Ремусом? Сириус знал, что позволил панике захлестнуть его, и чувствовал себя глупо из-за своей слабости, но он просто не мог отбросить свою гордость, отбросить свой страх перед тем, что кто-то так сильно ему нужен, и вернуться к другому мужчине. Неуверенность, страдание, должно быть, отразились на его лице, потому что Лили смягчилась и опустилась на диван рядом с ним. — Сириус, я знаю, что тебе трудно доверять другим людям… Я не могу винить тебя после того, что сделали твои родители… — она мельком увидела запрещающее выражение на его лице и поспешила перейти к делу. — Но такой человек, как Ремус, встречается не каждый день; ты будешь глупцом, если отпустишь его, потому что слишком боишься позволить себе довериться ему. Сириус нахмурился и уставился на свою сигарету, рассеянно наблюдая за тем, как серый дым вьется и извивается на легком ветерке из открытого окна. Ему не хотелось признавать правоту назойливой всезнайки, с которой его лучший друг решил провести свою жизнь, но он не мог отрицать, что: а) его родители и его первая любовь действительно испортили его; б) Ремус абсолютно идеально подходит ему; и в) он был полным болваном, раз позволил своей фобии обязательств помешать ему быть с человеком, в которого он влюбился. Но он не двинулся с места, не помчался в квартиру Ремуса, чтобы унижаться и просить прощения за свою глупость. Возможно, Лили права, и я не могу доверять не Ремусу. Возможно, я больше не могу доверять своему собственному суждению, своему собственному сердцу, чтобы сделать правильный выбор для себя. Возможно, это я не умею доверять. Он взглянул на Лили, на лице которой было самодовольное выражение — она явно считала, что ее аргументированные доводы выиграли эту битву. Сириус, не желая позволить ей и дальше копаться в его психике, решил отдать ей маленькую победу. Он вызвал у нее улыбку. — Знаешь, я очень не люблю, когда ты права. Она самодовольно пожала плечами и встала, перекинув свои рыжие волосы через плечо. — Привыкай к этому. Я редко ошибаюсь. — Балда. — Задница. Она высунула язык и убежала на кухню, рявкнув, что «если я должна тебя кормить, то ты можешь пойти и почистить морковку!». Сириус вздохнул и поднялся на ноги, мысленно возвращаясь к Ремусу. Может быть, ему стоит пойти и увидеться с ним — он скучал по нему; он просто не был готов к тому, что почувствовал прошлой ночью, к тому, что увидел в глазах другого человека. Но он не хотел терять и Ремуса. Черт. Что, черт возьми, мне делать? Продолжение следует…