Muse / Муза

Ремус засмеялся, поднося пиво ко рту. — Ты флиртуешь со мной? Гленда хихикнула — макиавеллиевский звук, если Ремус когда-либо слышал такой — и кокетливо наклонила свою седую голову. — Возможно, да. Мне нравятся мужчины помоложе… они могут не отставать от меня, когда это важно. Так как насчет этого, молодой Ремус? Она подмигнула, и Ремус покачал головой, с усмешкой выпивая остатки своего напитка. Весь художественный класс сегодня вечером пил в пабе в знак прощания. Это было последнее занятие, и Ремус с удивлением понял, как сильно он будет скучать по пожилым парам, с которыми он провел это время. — Гленда, как бы мне ни хотелось принять это заманчивое предложение, боюсь, тебе не хватает кое-чего, что я считаю жизненно важным в отношениях. Пожилая женщина хихикнула и допила свой ярко-розовый напиток. — О, точно. Как там говорят молодые девчонки в наши дни? «Все хорошие парни либо женаты, либо геи»? Ремус улыбнулся и нежно положил руку ей на плечо. — Я думаю, твой Берт — хороший, Гленда. Если бы я был на несколько лет старше… Она засмеялась. — Ммм, — сказала она в знак согласия, вставая и похлопывая его по руке. — И я полагаю, вашему молодому человеку было бы что сказать о старой женщине в вашей постели. Как он? Я скучаю за тем, чтобы притворяться, что делаю наброски его прекрасного тела. Смех исчез с лица Ремуса, и один его взгляд сказал Гленде, что не все в порядке. — О, неужели я сказала что-то не то? — с сожалением сказала она. — Ремус, прости, если… Он покачал головой, опустив стакан сильнее, чем нужно, так как боль пронзила его. — Сириус… он никогда не был моим. Я думал… возможно… но… Ремус пожал плечами, затем глубоко вдохнул, заставив улыбнуться обеспокоенную женщину. — C'est la vie [Такова жизнь], да? И без того морщинистый лоб Гленды сморщился еще сильнее, когда она села обратно и провела рукой по Ремусу. — Он причинил тебе боль, — это был не вопрос. — Мне жаль, Ремус. То, как он смотрел на тебя, я была уверена, что он… Должно быть, она увидела вспышку боли в глазах Ремуса и поспешно сменила тему. — Ну, тогда все в порядке, — сказала она окончательно. — Я когда-нибудь рассказывала вам о своем внуке, Лукасе? Он тоже предпочитает мужскую компанию, и вы двое были бы очень милы вместе… Потребовалось несколько минут, чтобы убедить Гленду, что, хотя он уверен, что Лукас — прекрасный человек, он предпочитает пока сосредоточиться на своих картинах. Дата выставки неумолимо приближалась, и, несмотря на его смелые заявления Питеру, что ему не нужен Сириус для вдохновения, он так и не смог написать или набросать ничего путного с момента внезапного отъезда брюнета две недели назад. Представитель галереи позвонил на днях и попросил показать работы, которые он собирался выставить. Ремус увидел колебания и беспокойство на ее лице, когда она увидела, что ему еще не хватает двух холстов, и поспешил заверить ее, что они обязательно будут готовы к назначенному сроку. Тем не менее, она заметила портрет Сириуса, лежащего на диване, который он засунул в конец стопки холстов, которые ему еще предстояло доработать. Он собирался сделать это, как только понял, что Сириус не вернется, но не смог довести дело до конца, и в итоге остался сидеть и смотреть на нарисованное изображение мужчины, пытаясь понять, почему он исчез без единого слова объяснения. К несчастью, представитель галереи увидел картину такой, какой она была — лучшей из всех, что он когда-либо делал, — и настоял на том, чтобы ее включили в экспозицию. Ремус, внутренне скрипя зубами, уступил без лишних споров; это был его экспонат, но он был в ярости от того, что ему не позволят позволить Сириусу тихо исчезнуть из его памяти, как он исчез из его жизни. — Ты уверен, Ремус? — спросила Гленда, возвращая художника в настоящее. — Лучшее лекарство от разбитого сердца — новая любовь, а Лукас — великолепный мужчина. Грудь Ремуса сжалась при воспоминании о том, как легко он позволил Сириусу войти в него, завладеть им. И за эту ошибку он дорого заплатил — его сердце, как он боялся, разбилось вдребезги. Нет; он не собирался подпускать никого другого настолько близко, чтобы увидеть эти разбитые осколки. — Я… я не… — его слова застряли в горле, голос дрожал от боли, которую он пытался подавить. Гленда с сочувственным выражением лица похлопала его по руке. — Иногда нужно потерять кого-то, чтобы понять, как много он для тебя значит, — тихо прошептала она. — Дайте ему немного времени… любовь нелегка для всех. Ремус почувствовал вспышку гнева и встал, немного резко. — Мне тоже было нелегко, но я не убежал, не сказав ни слова… Он понял, что его голос повысился, и прикусил губу, борясь с гневом, который бурлил внутри него — горячий, как лава, — и пробормотал извинения. Гленда отмахнулась от его извинений, затем удивила Ремуса, обняв его за талию. — Было приятно провести с тобой время, Ремус, — сказала она, ее тон был искренне ласковым. — И я собираюсь позвонить тебе, чтобы ты сделал для меня портрет, пока ты не стал слишком знаменит и не занят для старушек. Ремус улыбнулся и позволил себе на мгновение расслабиться в ее утешительных объятиях, прежде чем высвободиться. — Я никогда не буду слишком занят для тебя, Гленда. Она подняла бровь, встала и властно махнула рукой своему болтливому мужу, который немедленно повиновался. — У тебя все получится, Ремус, — предсказала она. — У тебя есть страсть… и не только к своему искусству. Ремус нахмурился и открыл рот, но Гленда вступила первой. — Повесели старушку и сделай вид, что прислушиваешься к моим мудрым советам. Он вернется, Ремус. Не усложняй и не облегчай ему задачу, но дай ему шанс вернуть тебя. Она положила морщинистую, слегка артритную руку на его больное сердце и улыбнулась ему. — Дай ему шанс починить то, что он разбил. Поездка на автобусе домой прошла как в тумане — Ремус чуть не пропустил свою остановку из-за рассеянности. Гленда заставила его думать о Сириусе после того, как он провел последние две недели, пытаясь остановить воспоминания об их коротком времени вместе. После того, как он не получал от него вестей в течение пяти дней, Питер связался с Джеймсом Поттером, который разразился тирадой о том, каким придурком был Сириус и как у него были «глубоко укоренившиеся проблемы», которые, если он не преодолеет, Джеймс возьмет на себя ответственность «выбить из его толстого, гребаного черепа». Однако сквозь ругательства и принижение характера Сириуса пробивалась правда: Сириус не собирался возвращаться к нему. Хуже всего, думал Ремус много раз, когда предавался жалости к себе, было то, что он понятия не имел, что он сделал, чтобы Сириус сбежал. Он часами ругал себя за то, что позволил Сириусу увидеть свои шрамы, но он был абсолютно уверен, что тот не притворялся. Хотя в тот вечер ему показалось, что он увидел в его глазах что-то еще, чего там, очевидно, не было. Так что единственным другим объяснением было то, что Сириус был заинтересован лишь для быстрого перепиха. Ремус нахмурился, когда свернул за угол на свою улицу. А я был легкой добычей. Черт. Не могу поверить, что позволил ему одурачить себя. Ремус вздохнул, пнул ногой выброшенный бумажный кофейный стаканчик, засунув руки глубоко в карманы пальто. Он чувствовал, как там лежит клочок бумаги с номером телефона Гленды, нацарапанным паучьим почерком. Ее прощальные слова не давали ему покоя. Дать ему шанс загладить свою вину? Снова причинить мне боль? Ну, уж нет. Голос в его голове был решительным и смелым, но плечи Ремуса поникли, и он понял, что, хотя его внутреннее «я» было полно решимости не позволить Сириусу снова завладеть привязанностью Ремуса, его решимость, без сомнения, рухнет как карточный домик, если он еще раз увидит Сириуса. Этот человек имел какую-то элементарную, первобытную власть над Ремусом, и он знал, что потребуется что-то кардинальное, чтобы не дать себе снова упасть в объятия брюнета. Он снова тяжело вздохнул, подумав, что в ближайшее время ему не придется выбирать. Сириус не проявлял никакого интереса к примирению и, по словам его взбешенного лучшего друга, «не очень хорошо относится к обязательствам и прочему дерьму». Ремус устало поднялся по ступенькам в свою квартиру, его ноги были словно набиты цементом. Пара кружек пива обычно давала ему приятный кайф, но сегодня эль бурлил в желудке, обжигая внутренности. Внезапно ходьба, рисование, что угодно показалось ему слишком тяжелым занятием, и он плюхнулся на диван, перекинув свои слишком длинные ноги через подлокотник кресла. Он не стал раздеваться, просто снял ботинки и позволил себе погрузиться в дремоту, которая, как он страстно надеялся, будет свободна от призрака Сириуса Блэка.

***

Сириус колебался, держа кулак в воздухе в готовности постучать в дверь, которая, скорее всего, захлопнется перед его носом. Его зубы кусали губу, которая уже распухла от подобного насилия за последние две недели. Его рука опустилась, затем снова поднялась, неуверенно зависнув на мгновение, прежде чем он тяжело вздохнул и позволил ей упасть обратно на бок. О чем, черт возьми, я думал? Ремус не захочет меня видеть — не после моего исчезновения. Он задавался вопросом, сможет ли он когда-нибудь пожалеть о чем-либо больше, чем о том, что позволил своим скрытым страхам одолеть его в то роковое утро. Он убежал, как самый худший вид труса; убежал от единственного человека, который нашел путь через толстые, тщательно выстроенные баррикады и создал для себя нишу в сердце Сириуса. Его поведение было не лучше, чем у человека, на которого он так долго обижался; человека, который относился к его сердцу с тем же презрением и небрежностью, с какими он отнесся к Ремусу. — Нет, — решил он. Он вел себя хуже, чем когда-либо вел себя Коннор. По крайней мере, он знал, почему Коннор отрицал их роман. А Сириус не объяснил Ремусу причин своего ухода. Он покинул человека, который видел его так, как никто другой, не сказав ни слова в оправдание, защиту, причину. Это потому, что нет ни причины, ни оправдания, ни защиты. Я был скотиной и не заслуживаю того, чтобы он меня простил. Но он надеялся, что простит. Он был совершенно несчастен без Ремуса, едва мог найти в себе силы подняться с дивана Джеймса. Поглощенный воспоминаниями о художнике, он издрочился по ночам, фантазируя о том, что они делали, о том, что он хотел бы сделать. Сириусу понадобилось всего несколько дней полусерьезных споров между сердцем и разумом, чтобы в конце концов, несколько нехотя, признать, что он хочет быть с Ремусом. Теперь он был уверен, что безоговорочно влюблен в этого человека и должен быть с ним, прикасаться к нему, чувствовать его запах, говорить с ним, любить его. Потребовалось больше времени и один телефонный звонок, чтобы он набрался смелости и встретился с ним лицом к лицу. Джеймс рассказал подробности своего телефонного разговора с Питером чуть больше недели назад, включая угрозы его жизни, и сердце Сириуса едва не разорвалось на части от осознания того, как больно было Ремусу. В тот вечер Сириусу понадобилось чертовски много алкоголя, чтобы перестать слышать слова Питера в своей голове… — Он, конечно, чертовски опустошен. Из-за этого урода! Если он приблизится к Ремусу, Джеймс, я его, черт возьми, выпотрошу! …но весь алкоголь в мире не мог заставить его забыть, и, несмотря на угрозы Питера о сильной боли и медленной смерти, он знал, что должен встретиться с Ремусом и попытаться объясниться. Впервые за много-много лет Сириус обратился к высшим силам — не к контролирующему, требовательному Богу, которого пытались навязать ему родители, а к прощающему, понимающему божеству, которое, надеюсь, поможет ему добиться аудиенции с Ремусом, чтобы он, по крайней мере, смог попытаться объяснить свое поведение. Лили и Джеймс не поддержали его страдания, не скрывая, что считают его полным ничтожеством за то, что он так обошелся с Ремусом, и он не мог их винить. Его друзья, наконец, смягчили свою ледяную позицию, когда Сириус объявил сегодня вечером, что собирается встретиться с Ремусом и попытаться вернуть его. — Не торопись, мать твою, — ворчал Джеймс, качая головой в отчаянии. — Ты и вправду болван, знаешь ли. — Я почти надеюсь, что он не примет тебя обратно, — ответила Лили, глядя на него. — Ты его не заслуживаешь, но я полагаю, что если он тебя отвергнет, то ты навсегда останешься на нашем диване, так что я буду молиться, чтобы он каким-то образом сумел увидеть твою абсолютную глупость и дал тебе еще один шанс. И вот он оказался лицом к лицу с входной дверью своего бывшего любовника, мужество грозило подвести его, дыхание было учащенным и неглубоким. Что, если его язык подведет его, и Ремус действительно захлопнет дверь перед его носом, как только увидит его? Его сердце забилось в бешеном ритме, когда он снова поднял руку. Есть только один способ это выяснить. Его первый стук был настолько слабым и беспомощным, что даже он сам едва расслышал его. Он глубоко вдохнул и постучал сильнее, твердо и решительно. Расправив плечи, он приготовился к новой встрече с Ремусом. Шаги стучали по деревянному полу, гулко отдаваясь по доскам. Сириус сказал себе, что именно из-за этих вибраций под ногами у него дрожат колени, затем он услышал, как щелкнул замок на двери, и его тело вдруг охватили попеременные волны огня и льда. Он успел на мгновение задуматься, нет ли у него какого-то приступа, прежде чем дверь распахнулась и появился Ремус. Маленькая заискивающая улыбка художника дрогнула, а глаза слегка расширились, но, учитывая то, как они расстались, и то, что Сириус появился совершенно без предупреждения, Ремус был удивительно спокоен. — Сириус. Его голос был низким и глубоким, с хриплым, только что проснувшимся голосом, на который Сириус дрочил почти каждую ночь, вспоминая, как Ремус произносил его имя в гораздо более счастливых обстоятельствах. Все, что он хотел сказать, вылетело из его головы, и он просто сказал то, что показалось ему наиболее честным. — Прости меня. Ремус смотрел на него несколько долгих, мучительных секунд, его лицо было непостижимо, и Сириус почувствовал, что его кожа напряглась под пристальным взглядом. Он покрылся мурашками и затрепетал каждым нервным окончанием, все его тело гиперчувствительно к близости Ремуса и было на грани, потому что в любой момент человек перед ним мог отвергнуть его извинения и навсегда уйти из его жизни. Не в силах больше выносить молчание, Сириус открыл рот, но прежде чем он успел произнести хоть слово, Ремус повернулся на месте и двинулся обратно по коридору. — Закрой за собой дверь, — обратился он к Сириусу, который на мгновение замер в полном шоке, прежде чем крики его мозга о необходимости повиноваться каждому слову Ремуса, наконец, достигли его конечностей. Он неуверенно шагнул в квартиру, словно пол собирался разверзнуться под ним, и, как ему было велено, тихо закрыл за собой дверь, после чего последовал за Ремусом по коридору. Заглянув в гостиную, он увидел, что Ремус неподвижно сидит на краю крошечной кушетки, крепко сцепив руки. Голубые глаза зажмурились, и дыхание Сириуса перехватило в горле, прежде чем он сумел пропустить воздух через застрявший там комок и выпустить его на дрожащем выдохе, в котором прозвучали едва понятные слова: — Я хочу объяснить… Ремус вперил в Сириуса взгляд, сузившиеся глаза явно предупреждали Сириуса, чтобы тот не подходил слишком близко, поэтому брюнет подошел к креслу и уселся на его подлокотник. — Пожалуйста? — Хорошо. Давай. Объясняй. У Сириуса открылся рот — он ожидал более серьезного спора и был в тупике, что делать дальше. Ремус поднял подбородок, как бы готовясь к драке, которую ожидал Сириус, затем разжал руки и скрестил их на груди. — Ну? — упрямо сказал он, его челюсть была напряженной и вызывающей. — Давай. Тебе слово, Сириус. Используй его с умом. Продолжение следует…