Muse / Муза

Теперь, когда у него появилась возможность защитить себя и объяснить свои действия, Сириус обнаружил, что его тщательно подготовленная речь испарилась у него во рту. Его отвратительному поведению не было оправдания, и он решил, что даже не будет пытаться. — Я повёл себя как полный мудак. Ремус посмотрел на него, выгнув бровь. — Надеюсь, ты не хочешь, чтобы я возразил на это заявление. Сириус прикусил губу, нервно покачивая ногой. Она несколько раз стукнулась о край стула, стуча в быстром темпе. — Нет, — он сказал. — Нет, я полностью ожидал, что ты закончишь это предложение ударом кулака по моему лицу, и я, конечно, заслужил это. Ремус насмешливо фыркнул и повернул голову в сторону, уставившись в окно. Сириус проследил за его взглядом — водитель грузовика в соседней комнате, должно быть, смотрел телевизор; Сириус мог видеть цветные огни, мерцающие сквозь грязную, нитяную занавеску. Его взгляд снова переместился на Ремуса. Художник старался не подавать виду, но Сириус мучительно понимал, что холодный фасад Ремуса — всего лишь наспех наложенная маска. Боль пронзила грудь Сириуса — именно он углубил эти морщины усталости и напряжения вокруг рта Ремуса; его действия привели к появлению темных кругов под выразительными голубыми глазами Ремуса так же точно, как если бы он нарисовал их собственной рукой. — Как… как ты, Рем? — неуверенно спросил он. — Ты выглядишь… — Я в порядке, Сириус. Ремус повернулся обратно к Сириусу, ноздри слегка раздувались, когда на мгновение холодная маска сползла, и Сириус увидел за ней кипящий гнев. — Не волнуйся. Я никогда не собирался сбежать и застрелиться, как Ван Гог. Хотя я был совершенно несчастен без тебя, в отличие от бедного Винсента, я знаю, что печаль не будет длиться вечно. Я переживу тебя — это займет какое-то время, но ты мог бы ускорить этот процесс, дав мне хоть какое-то завершение. Ремус моргнул, и маска без труда вернулась на место. — И что? Почему ты ушел и почему тебе понадобилось две недели, чтобы найти в себе достаточно моральных сил, чтобы вернуться и объясниться? Сириус встал, не в силах больше сидеть на месте. Он попытался восстановить в памяти то, что, как он был уверен, было довольно пронзительной речью, перечисляющей все причины, по которым Ремус должен дать ему еще один шанс, но, похоже, все пропало навсегда. Он вздохнул и принялся шагать, перебирая свои беспорядочные мысли в поисках того, с чего начать. Наконец, он остановился и посмотрел на Ремуса, решив, что начинать нужно только с самого начала. — Когда мне было шестнадцать, мои родители отвели меня на интервенцию, — медленно начал он. — В тот день я сказал им, что я гей, и они организовали… что-то вроде экзорцизма, чтобы попытаться «изгнать демона», который, по их мнению, властвовал надо мной. Ремус внимательно наблюдал за ним с каменным лицом, и Сириус сделал глубокий вдох, прежде чем продолжить. — Вся община была там, готовая сделать все, чтобы вернуть меня на путь истинный, — его голос был полон сарказма, и он закрыл глаза, вспоминая, что произошло той ночью. — Родители накачали меня наркотиками — кажется, что-то подмешали мне в напиток за ужином. Я был в сознании, но все было туманно, словно я смотрел на себя и происходящее через воду или грязное стекло. Он бросил взгляд на Ремуса и увидел, что тот озабоченно наморщил лоб. Приняв это за положительный знак, он продолжил. — Они собирались провести церемонию, которую уже пытались провести со мной однажды, но не стали повторять после того, как я начал сопротивляться. Я разбил челюсть одному из старейшин, когда мне было тринадцать. Уголок рта Ремуса дернулся при этом, и Сириус быстро улыбнулся ему, прежде чем его челюсть снова напряглась. — Но на этот раз я не смог остановить их, — сказал он, чувствуя, как напряглось его тело при воспоминании о той ночи. — Они… раздели меня и заставили лечь на пол. Они нарисовали все эти рунические символы на полу вокруг меня, а затем воспроизвели их на моей груди. Его рука метнулась вверх и слегка коснулась груди, и он увидел, как маска Ремуса полностью растаяла, когда он взял ее. — Краска… той ночью…? Сириус кивнул в подтверждение, и Ремус неловко сдвинулся с места, нахмурившись. — Старейшины, включая моих родителей, читали песнопения, надеясь изгнать духов, — продолжал Сириус. — Когда они закончили, они спросили, хочу ли я по-прежнему «прелюбодействовать со своим полом». Я ответил «да». Тогда они достали ремни. — Сириус… — внезапно сказал Ремус, наклонившись вперед и положив предплечья на колени. — Ты не должен говорить… — Нет, я должен, — твердо сказал он, прикусив губу. Как бы ему ни было неприятно думать об этом, он знал, что это предательство стало для него последней каплей, что действия Коннора и его родителей разрушили все, что осталось от его веры в других людей, и что его проблемы с доверием возникли после этой ночи. — Они думали, что флагелляция заставит дьявола покинуть меня, — тихо сказал он, боль той ночи вернулась так свежо, как будто она только что произошла. — Все по очереди — сначала мои мать и отец, потом… мужчина, который лишил меня девственности, мой любовник. Рука Ремуса дернулась, и Сириус подумал, что он может потянуться к ней, но вместо этого художник сжал руку в кулак. Сириус был почти рад — он не хотел, чтобы Ремус протянул руку, потому что жалел его; он хотел, чтобы он протянул руку, потому что простил его. — Его звали Коннор, — сказал Сириус почти шепотом. — Ему было двадцать: на четыре года старше меня. Я влюбился в него так сильно… Сириус нахмурился, прочищая сжатое горло, когда воспоминания о времени, проведенном с Коннором, нахлынули на него. — Мы говорили, что собираемся сбежать вместе. Вот почему я спорил с родителями в тот день. Я рассказал им о нас с Коннором. Сириус невесело усмехнулся. — Я все время искал его, пока они проводили ритуалы. Я все ждал, что он придет и спасет меня, скажет им всем, что любит меня и заберет — как и обещал. Сириус посмотрел на Ремуса, который смотрел в окно, его тело было напряжено, а челюсть сжата. — Я увидел его с ремнем и умолял его рассказать им о нас. Ремус слегка повернул голову в его сторону, и Сириус понял, что он слушает. — Он все отрицал, — прошептал Сириус, тяжело сглатывая. — Он сказал всем, что я лгал о нашем романе, а потом бил меня кожаным ремнем, пока не содрал кожу с моих костей, а я кричал, чтобы он остановился. Он тяжело вздохнул, обхватив себя руками. — В конце концов, я сдался. Я сказал им, что мне больше не нравятся мужчины, и на следующий день переехал к Джеймсу и его родителям. Сириус наклонил голову, пытаясь поймать взгляд Ремуса, пока говорил. — Я говорю тебе это не для того, чтобы ты меня жалел или оправдывал мое поведение, но я просто хотел, чтобы ты знал, что это был не ты. Я убежал не из-за того, что ты сделал или из-за того, кто ты, я убежал, потому что… потому что я был немного напуган краской, символизмом, я думаю. Мне казалось, что я снова там. Ремус нахмурился, глядя на Сириуса суженными, задумчивыми глазами так долго, что Сириус подумал, не стоит ли ему просто сдаться и уйти, а потом Ремус заговорил. — Это неправда, — резко сказал он, ошеломив Сириуса. — Немного краски напомнило тебе о событиях почти десятилетней давности, и ты уехал, не сказав ни слова, на две недели? — он покачал головой. — Я не пытаюсь ничего отнять у того, что с тобой произошло — это был ужасный опыт для тебя, твоих родителей и твоего любовника… Он на мгновение стиснул зубы, затем продолжил. — Но я не верю, что это все. Я не думаю, что ты говоришь мне все. Сириус прикусил губу. Это была не вся история. Проклятье, Ремус так хорошо его знал после столь короткого времени. Рассказать о самом болезненном моменте своей жизни было проще простого по сравнению с тем, что, как он знал, Ремус хотел услышать, должен был услышать, заслуживал услышать. — Ремус, это… мы… мы произошли так быстро, и я был… ошеломлен, — попытался объяснить он. — Я чувствовал, что все так быстро становится серьезным, а потом я увидел краску, и она не сходила — как и руны — и мне показалось, что я снова там, и что сейчас мне будет больно. Ремус тут же вскочил на ноги, и Сириус застонал, понимая, что неудачно выразился. — Ты… я бы не…! Возмущение Ремуса было полностью оправдано, и Сириус поспешно попытался объяснить. — Боже, это прозвучало неправильно; это… это не то, что я имел в виду. Я просто… я забочусь о тебе, Ремус. Слишком сильно, и я чувствовал, что не могу остановить это, не могу замедлить, и… черт… я был напуган, ладно. Я был на взводе, я был чертовски напуган и убежал, как ребенок. Лицо Ремуса исказилось в замешательстве. — Значит… ты свалил, не сказав ни слова, и позволил мне думать, что ты это сделал только ради перепихона? Потому что я тебе так дорог? — Я знаю, — безнадежно простонал Сириус, вставая и умоляюще глядя на Ремуса. — Я знаю, что это было глупо, обидно и по-идиотски… — Ты, должно быть, считаешь меня идиотом, если думаешь, что я поверю в это жалкое оправдание, — прорычал Ремус. — Если тебе было так не все равно, почему бы не потратить — ну, скажем, пять гребаных секунд — на то, чтобы позвонить на следующий день и сказать: «Ремус, прости, но я в полном расстройстве и мне нужно время, чтобы разобраться в себе. Дело не в тебе — дело во мне. Трахаться с тобой действительно было не самым худшим опытом в моей жизни…» Голос Ремуса сломался на звуке, очень похожем на подавленный всхлип, и глаза Сириуса загорелись. — Прости меня. Ремус, черт. Мне так чертовски жаль, —он бездумно протянул руку, коснувшись лица другого мужчины, и был оттолкнут. — Рем, быть с тобой — это лучшее, что когда-либо случалось со мной. Секс… такого никогда не было раньше, и я знаю, что это звучит как клише, но я серьезно. Ты был идеален; проблема была во мне — во мне… — Все ты? — огрызнулся Ремус. — Господи, ты так далеко в собственной заднице, как тебе удается говорить через все это дерьмо — ума не приложу. Сириус поморщился от резких слов. — Боже, все выходит не так, — сказал он, потирая лоб. — Пожалуйста, Ремус… — он крепко обхватил лицо другого человека руками, сопротивляясь попыткам Ремуса стряхнуть их. — Я не могу выразить это словами, я не знаю, как правильно это объяснить, но я хочу тебя. Я хочу тебя так сильно, и это пугает меня до смерти, но я готов. Я могу сделать это… Ремус толкнул его, удивив Сириуса своей силой, и брюнет попятился назад. — Ты можешь это сделать? — прошипел Ремус, глядя на него глазами-кинжалами. — Ты готов? Какого черта я должен верить хоть одному твоему слову? Что помешает тебе снова свалить на первом же ухабе на дороге? — он покачал головой, отвернувшись от Сириуса. — Если ты думаешь, что я снова пройду через все это, то ты еще больший придурок, чем думаешь. — Я не сделаю этого снова, — пообещал Сириус, с отчаянием в голосе придвигаясь ближе. Он схватил Ремуса за плечи и попытался повернуть его лицом к себе. — Я уже был без тебя, Ремус, и я не хочу делать это снова; я не могу сделать это снова. — Перестань прикасаться ко мне! Ремус почти выкрикнул эти слова, раскачиваясь с поднятой рукой, пытаясь вырваться из рук Сириуса. Но когда он это сделал, Сириус отпустил руку, и кулак Ремуса ударил его по скуле. Сириус вскрикнул от боли, подняв руку к лицу, а рот Ремуса открылся, потрясенный тем, что он сделал. — О, черт, — Ремус уставился на Сириуса, когда тот отнял руку от лица, обнажив уже опухшую ссадину. — Блять, Сириус. Прости. Дерьмо. Он осторожно коснулся лица другого мужчины, скривившись от сочувствия, когда Сириус зашипел от легкого прикосновения. — Все в порядке, Ремус. — Он опух… — Только немного. Это не так плохо… — Тебе нужен лед или… Сириус схватил руку Ремуса и крепко сжал, поймав его взгляд. — Все в порядке, Ремус. Я в порядке, — он понял, что другой человек дрожит, и притянул его немного ближе, обхватив его лицо другой рукой. — Я в порядке. Они смотрели друг на друга, гнев и защитная реакция исчезли, оставив после себя двух мужчин, которые устали бороться с собственными сердцами. Ремус тихо, устало вздохнул. — Ты не доверяешь мне, Сириус. Вот почему ты ушел. Ты не доверяешь мне, что я не причиню тебе боль, как это сделал он. Сириус тяжело сглотнул и покачал головой. — Я доверяю тебе, Ремус. Это я себе не доверяю. Своим суждениям, своему разуму, своему сердцу. Я не доверял тому, что чувствовал, тому, что знал о тебе, и я боролся с этим. Когда я больше не мог бороться, я сбежал. — Борьба или бегство, — пробормотал Ремус, и Сириус кивнул. — Но я очнулся наконец-то. Теперь я верю в то, что чувствую. Надеюсь, еще не слишком поздно. Ремус опустил глаза, а Сириус прикусил губу. Он провел большим пальцем по тыльной стороне руки Ремуса, ощущая тонкие кости под кожей. Этот человек был таким сильным в некоторых отношениях и таким хрупким в других — и он причинил ему боль самым худшим из возможных способов. Сириус проглотил то немногое, что осталось от его гордости, и задал вопрос, ответ на который он боялся услышать. — Всё настолько ужасно? Ты ненавидишь меня, Ремус? Ремус выдохнул — долго и медленно — и поднял голову. В его глазах блестели слезы, когда он прошептал: — Было бы намного, блять, легче, если бы я ненавидел. Сириус отпустил руку Ремуса и поднял ее к другой, подставляя лицо художника. Пальцы легонько провели по линии челюсти Ремуса, щетина оцарапала кожу Сириуса. Ремус зажмурил глаза, пытаясь противостоять соблазну любимого мужчины, затем застонал и наклонился, и Сириус встретил его на полпути. Их губы соединились неловко, сначала нерешительно, но на мгновение их прикосновения стали более крепкими, прежде чем они отпрянули друг от друга. Вкус друг друга на губах после столь долгого отсутствия был пьянящим, и по невысказанному сигналу они снова с силой прижались друг к другу. Руки крепко обхватили друг друга, губы сжимались и разжимались, и брали — с голодом, с потребностью, и внезапно первый поцелуй перерос в «найди гребаную кровать СЕЙЧАС». Ремус толкнул Сириуса к стене, сильно прикусил губу другого мужчины и улыбнулся, когда Сириус вскрикнул и укусил его в ответ. Их руки рвали молнии и пуговицы, поспешно спуская штаны до колен. — В меня, сейчас же, — прошептал Сириус, поворачиваясь лицом к стене. — Никого, кроме тебя. Ремус вздрогнул и быстро поплевал на руку, потирая ею свой пульсирующий член, прежде чем обхватить бедра Сириуса и погрузиться внутрь, Сириус напрягся от грубого проникновения. Ремус дал ему время привыкнуть к вторжению, запустив пальцы в черные локоны Сириуса. Он притянул голову Сириуса к своему плечу, прижался ртом к обнаженному горлу, и стоны, наполнявшие воздух, вибрировали в обоих телах. Ремус обхватил Сириуса за талию и отстранился, пока его член почти не вышел из горячего, тугого канала, а затем снова вошел в гостеприимное тепло. Это было грубо и быстро — ни один из мужчин не продержался долго. Сириус выплеснул горячую и густую струю на свою руку первым, после нескольких обжигающих толчков Ремуса. Другой мужчина сделал еще пару движений, прежде чем задыхаясь выдохнул, присосавшись к шее Сириуса, пока тот трясся от оргазма. Они сползли по стене и лежали на полу в куче спутанных конечностей, замедляя дыхание, пока стрелки на каминных часах отбивали каждую секунду. Но тишина не была дискомфортной, и никто из мужчин не спешил ее нарушать. Сириус сдвинулся с места, стягивая с себя джинсы, затем его пальцы переместились на рубашку Ремуса, стягивая ее. Они работали вместе, чтобы раздеть друг друга, сделать уязвимыми, ничего не скрывая, а затем Ремус притянул Сириуса к себе, обняв его всем телом, сплетя ноги и руки. Их лбы прижались друг к другу, дыхание нежно щекотало их щеки в течение долгих мгновений, прежде чем Ремус наконец заговорил. — Ты сделал мне больно. — Я знаю. — Не делай так больше. Продолжение следует…