Шестая заповедь

Люди и правда смешные. Не в плохом смысле, нет! Венти искренне хохотал с их наивности и ограниченности. Прикованы к земле, умирают от пары ударов, но всё равно делают вид, что хоть что-то могут. А ведь даже не понимают, что Венти такое. Им проще наречь его дьяволом, что явился к преступникам с адом, чем хотя бы на секунду увидеть в нём благодетель. Их скудный ум даже представить не пытается, что кто-то может не подчиняться их надуманным правилам. — Что-то смешное произошло? — Дилюк смотрит на Венти немного хмурясь, пока тот хохочет, прикрывая лицо ладонями. — Нет, просто я тут подумал, — снова срывается на приступ истерического смеха, едва ли не до слёз жмурясь, — я всё понять не могу, почему вы так всё усложняете. Тот же секс, да? Разве это не базовая физиология? — Мы же не животные, — Дилюк жмёт плечами, с каким-то наставническим тоном в голосе обращаясь к Венти. Тому даже забавно. Его сейчас поучает комок скоплённой в одном месте неуверенности и страха. В этом вся человеческая суть? — Лучше животных, потому что надумали себе лишнего? — улыбается, ставя подбородок на сцепленные пальцы. — Знаешь, с последнего моего визита вы столько всего придумали: ракеты, огнестрельное оружие, синтетические наркотики, антибиотики, — перечисляет, медленно загибая пальцы. — И всё это чтобы продлевать свою печальную жизнь, делать её чуть веселее и убивать друг друга. — И как давно был твой последний визит? — смотрит на Венти, словно изучая впервые его юное и удивительно красивое лицо. Он давно заметил: на парне нет ни единой родинки, ни единого шрама или царапины. Кожа гладкая и фарфоровая, будто то, что создало её, не имело никаких представлений о человеческом. — Мне так сложно оценивать время, оно ужасно непостоянное, если хоть чуть-чуть выйти за границы, — жмёт плечами, задумчиво морщатся, будто его только что посетила ужасно дурная мысль. — Вы, мне кажется, идентифицируете это как «очень давно». — Венти, кто ты такой? — почему-то раньше не хотелось спрашивать, не хотелось подтверждать свои догадки и опасения. Но сейчас как-то… как-то нет дела? Да, Дилюку всё равно, он не сможет уже отказаться от лорда Барбатоса, кем бы он не оказался. — А ты как думаешь? — приподнимает бровь, чуть хмыкая, когда мужчина замирает на секунду, размышляя над ответом. — Дьявол, — он никогда не верил в бога, даже маленьким мальчиком с удивлением смотрел на прихожан в церкви, но сейчас… есть ли другое объяснение? — Дьявол, что поднялся из ада, чтобы карать нас, грешников, что убивают и калечат. И Венти вновь хохочет. Сжимает ладонями живот, складываясь пополам, и смеётся во весь голос, так что глаза намокают, а скулы сводит от напряжения. — Ты веришь в сказки про грешников? — кое-как успокаивается, пальцем стирая слезинки с длинных чёрных ресниц. — И ты правда считаешь, что я воплощение зла? — Ты жесток, знаешь про каждую слабость и не сострадаешь, — Дилюк, задетый немного смехом Венти, качает головой, внимательнее разглядывая парня. — Ты издеваешься над господином Мораксом, но словно в насмешку нежен со мной. Что я должен думать? — Я издеваюсь над ним? Разве? Может, это он сам над собой? — дёргает одной бровью, загадочно глядя куда-то в пустоту. — Делал ли я хоть раз что-то, на что он не соглашался по своей воле? Я даже предлагаю убить меня, но он всегда выбирает терпеть. Вот в чём ваша суть, — отрывается от стула, на котором сидел, словно подчёркивая в очередной раз своё отличие от людей, — вы сами решили, что зло, придумали мораль, лишь чтобы больше эмоций получать, когда выходите за её рамки, а теперь меня же в этом и обвиняете. Я всегда даю выбор. И вдруг зависает на месте, уставившись прямо перед собой широко распахнутыми глазами. Кажется, даже грудь его перестаёт подниматься, а вена — пульсировать на шее. — Дилюк, я кое-что должен сделать, — и он исчезает в пустоте, оставляя после себя только мягкое дуновение ветра. Как он мог так поступиться своим гуманизмом и нежной любовью к забавным людям? Слишком увлёкся Мораксом. Вдыхает поглубже, когда ноги касаются пола в совершенно другом месте: крохотная комната с пустой тумбочкой и застеленной кроватью, холодным полом и проснувшимся от одного звука чужого дыхания парнем. — Привет, Сяо, — проходит вокруг кровати, лишь чтобы взглянуть в жёлтые глаза, в миг засветившиеся страхом и злобой. — Думаю, нам стоит поговорить с глазу на глаз. Сяо подскакивает, так что теперь кровать отделяет его от Венти, и тут же хватается за припрятанный на поясе пистолет, направляя его на мягко улыбающегося ему парня. — Не подходи, — сжимает зубы, отступая назад и пытаясь свободной рукой найти дверную ручку. — Эй, я пришёл с миром, — он улыбается всё шире, кажется, веселясь столь бурной реакции, так что рука Сяо дрожит всё больше, но уже от злости и гнева. — Я осознал свою ошибку. Я не дал тебе выбора, вернее, выбор был, но между смертью и жизнью, а вы, люди, всегда выбираете жизнь. Поэтому я пришёл просить прощения. — Не смей издеваться, — зубы стучат от ярости, и Сяо, уже не собираясь бежать, замирает на месте, испепеляя Венти взглядом. — Я не издеваюсь, — словно оскорблён таким его ответом, так что хмурится, скрещивая на груди руки. — Я умею признавать свои ошибки, мальчик. Так что не нужно сомневаться в моей искренности. — Что толку от твоих пустых слов? — он весь трясётся, и та самая всепоглощающая любовь к людям не даёт Венти смотреть на это спокойно. Какое же несчастное скованное дитя, что знает только подчинение и боль. Венти кивает, вглядываясь в глубину чужих глаз, цепляя в них разгорающуюся ярость и гнев, что годами копился за стенами вынужденной покорности. Медленно шагает к парню ближе, оставляя кровать за спиной. И опускается на колени, пронзительно смотря снизу вверх. — Я совершил ошибку, поэтому, Сяо, вот он я, давай, я разрешаю тебе всё, — разводит руками, переходя на шёпот, словно подначивая парня, пока тот замирает в изумлении, непонимающе глядя на Венти. — И под всё я подразумеваю буквально всё: стреляй, ударь, загоняй иголки под ногти — я не умру, даже шрамов не останется, но я почувствую боль, вернее, я заставлю себя её чувствовать. — Тогда исчезни, — Сяо хмурится, убирая пистолет и холодно глядя на Венти. — Оставь в покое господина и всех нас и уйди туда, откуда появился. Лорд Барбатос смотрит на него удивлённо, чуть шире раскрывая глаза. А потом задумывается на пару секунд, прислоняя руку к подбородку. — Нет, — коротко отвечает, мягко улыбаясь оторопевшему Сяо. — Прости уж, но я не могу. Вы все тут нуждаетесь во мне. Пока что. — Тогда просто оставь меня, — вздыхает, а Венти так и видится, как ярость в жёлтых глазах бьётся о стены выученной сдержанности, пытаясь вырваться на свободу. Разве он может игнорировать этот крик о помощи? — Сяо, неужели тебе правда не хочется хотя бы разочек ударить меня? — приподнимает брови, пока встаёт обратно на ноги, не отрывая взгляда от парня, что опускает голову, исподлобья смотря в ответ. — Или ты забыл, что я сделал? В очередной раз пропадает, только сверкнув лазурным светом глаз. И рука Сяо вдруг заламывается назад, вынуждая болезненно вскрикнуть и сделать широкий шаг вперёд. — Страшно лаять без приказа хозяина? — холодный метал голоса горячим дыханием обдаёт ухо, когда Венти склоняется к Сяо, прижимаясь всем телом к его спине. — Или у тебя и правда настолько дурная память? Тогда я напомню, Сяо, что я могу сделать с тобой. Давит сильнее, прижимая запястье к пояснице, когда парень, не удержав равновесия, заваливается грудью на аккуратную кровать, шипя от боли в плече. Венти только давит жалостливую улыбку, опуская вторую ладонь на затылок Сяо, не позволяя ему даже головой шевелить. — Ты же знаешь, что я собираюсь сделать, — тянет, пока лишь больше прижимаясь телом к вздрагивающему Сяо. — И даже не пытаешься отбиться, какой славный мальчик. Молчание. Сяо сжимает зубы, до скрипа закусывая одеяло, и только пытается отодвинуться, не смея перечить старшему по званию и приближенному господина. Терпеть. Он умеет это лучше всего. Хочется исчезнуть. Холодная — мертвенно ледяная — рука скользит по позвоночнику, намеренно давит, когда пересчитывает выпирающие косточки, до боли вжимая живот в кровать. Венти не говорит ни слова, только хмыкает, давая в полной мере услышать, как звенит пряжка чужого ремня. Нельзя плакать, нельзя громко дышать, нельзя отбиваться. Он научен этому, он не умеет по-другому. Унизительно страшно ощущать, как собственная одежда скользит по ногам, помятой тряпкой сваливаясь на пол. Отвратительно. Но что он может поделать? Его тело не его вовсе. Оно всецело принадлежит господину, а господин — Венти. Отказать ему, начать бороться — всё равно что предать свою верность и свою клятву. — Сяо, — парень прячет за обращением к себе глухой вскрик, когда чувствует режущую боль, с тошнотворным отвращением осознавая, как в него вошли. Венти не двигается внутри, только наваливается всем телом, шепча на самое ухо, — делаешь вид, что с тобой такое впервые? — прикусывает кожу за ухом до боли и красных следов, усмехаясь так громко, что оглохнуть хочется. — Думаешь, я не знаю, что с тобой делали? Думаешь, не расспросил тех парней? Они говорили, что ты узкий, как пятнадцатилетняя целка, — ладонь отпускает вывихнутую руку, и Венти прижимает бёдра парня к себе ближе, чувствуя, как сухая слизистая вокруг его члена кровит, пуская мелкие алые капли катиться по коже. — Маленький пёсик Моракса — бывалая шлюха, да? Скажи, сколько тебе заплатили? Молчание. Сяо сжимает зубы, жмуря слезящиеся глаза, но молчит, тихо и почти беззвучно скуля. Больно, больно и унизительно. — Давай, Сяо, сколько? — всё так же не двигается, лишь совсем чуть-чуть, чтобы усилить трение и пустить больше крови. — Или, может, мне позвать Моракса, м? Представь, твой обожаемый хозяин увидит, как его верный пёс превращается в течную суку. — Тысяча! — вскрикивает, вновь зажимая зубами одеяло, лишь бы не всхлипнуть от боли. — Одна тысяча моры. — Как же дёшево, Сяо, на это едва ли можно поесть, — смеётся как-то гортанно и глубоко, хватая Сяо за шею и вынуждая поднять голову. — Знаешь, что смешнее? Я тебя не держу уже вовсе, а ты покорно терпишь. Выходит, это не насилие, да? — дышит куда-то в щёку парня, едва слышно посмеиваясь. — Хочешь, я заплачу? Сколько, Сяо? Называй цену, хотя я бы не дал за тебя больше сотни. Мне стоит попросить Моракса отправить тебя к твоей мамочке обратно в бордель, может, научишься чему-то. Что-то внутри рушится. Осыпается раскрошившимися кирпичами и падает с грохотом, поднимая облако пыли. Пахнет кровью, потом и страхом — Сяо вырос в этой вони, что сводит с ума, вынуждая трястись и в панике закрывать глаза. Там только крики и отвратительные фальшивые стоны, полные отчаяния и боли. Там был один маленький мальчик, с рождения попавший во взрослый мир грязи, денег и ненависти. Всё летит к чёрту. Всё, что он строил, возводил, лишь бы сдержать копившейся внутри страх и боль. Всё к чёрту. Рука сама находит нож, что спрятан между матрасом и изголовьем кровати, сама хватает голубую косу, вынуждая Венти зашипеть и упасть на бок, выйдя окровавленным членом из Сяо, сама отталкивается, нависая над ничуть не изменившемся в лице лордом Барбатосом и сама вонзает лезвие по самую рукоять в чужое горло. Давит сильнее, вытаскивает нож, наблюдая, как оставленная рана в секунду затягивается, так что только разлитая кровь остаётся на фарфоровой коже. Ладонь сжимается на горле до хруста и вскрика Венти, пока Сяо снова и снова вгоняется лезвие в грудь лорда Барбатоса, с каким-то нечеловеческим восторгом наблюдая, как кровь брызжет из наносимых ран, коричневатыми разводами оставаясь на пальцах. — Это всё? — хрипит, стараясь не улыбаться, наслаждаясь этой жестокой свободой в чужих глазах. Красиво. Возможно, самое красивое, что он видел. Как легко было освободить этого мальчика. Всего-то немного надавить. И разве это то самое зло? Кровавая ладонь сжимает его бедро под коленом, тянет к краю кровати, короткими ногтями до полукруглых царапин впиваясь в бледную кожу. Ожидаемо. Венти только хмыкает незаметно, с отвращением морщась от ощущения, что из груди торчит этот нож. Мерзость. Но разве это хоть в какое-то сравнение идёт с возбуждением, что прокатывается по телу, когда он смотрит в затуманенные злостью золотые глаза? Боль — странная штука. Почему-то люди так боятся её. Но Венти интересно. Он так редко ощущает её, а сейчас всё тело ей пылает: голова взрывает от нехватки кислорода, горло сводит от душащей его ладони, а внизу его буквально рвут изнутри. Удивительное чувство. Оно не похоже ни на что другое, словно существует особняком. Почему же его так избегают? Потому что следом идёт смерть? Но Венти смерть неизвестна и непонятна, а потому боль совсем не страшит. Ему даже нравится. Ну, в некоторой степени. Больше из-за того что Сяо, кажется, в восторге, упивается своей властью над подмятым окровавленным телом, не осознавая даже в полной мере своих действий. Просто мстит. За годы терпения, смирения и страха. Интересно, сделал бы он всё это, будь Венти смертным? Лорд Барбатос склоняет голову набок, внимательно щурясь. Определённо. Он определённо бы сделал это. Нож вырывают из груди и вновь вонзают, но уже в матрас рядом с головой Венти. Сяо вскрикивает, склоняется ниже, утыкаясь лбом в изгиб окровавленной шеи и всхлипывает вдруг, когда его с головой накрывает удовольствие, а ноги бьёт оргазменной судорогой. — Прости, — всхлипывает громче, когда его слёзы скользят по плечу Венти, впитываясь в окрасившийся алым матрас. — За что ты извиняешься, Сяо? Я же разрешил тебе делать всё, — мягко опускает руки на подрагивающие лопатки и затылок, прижимая парня к своей груди, так что кровь отпечатывается на его влажной от слёз щеке. — Бедный маленький мальчик, так сильно тебе хотелось отомстить за себя, а Моракс не давал, да? Конечно, твой господин воспитал из тебя послушного пса. Бедный несвободный мальчик. — Я бы… я бы убил тебя, — дрожит всё больше, слишком резко хватая Венти за шею, но на этот раз просто чтобы удостовериться, что сонная артерия мирно пульсирует. — Я хотел тебя убить. — А какой человек не захотел бы? — позволяет Сяо потереться о перепачканную одежду в тщетной попытке убрать с глаз бегущие слёзы. — Давай я убью тех парней, хочешь? Это против моего гуманизма, но это вынужденная жертва ради твоей свободы. Или сам убей. — Я не хочу, — мотает головой, с детским упрямством утыкаясь лицом в промокшую насквозь одежду, когда Венти обхватывает его лицо двумя ладонями, чтобы заставить посмотреть в глаза. Всего пара минут борьбы, и он всё же открывает подбородок, смаргивая слёзы с чёрных ресниц. — Не хочу убивать. Не хочу быть как они. — Хочешь, Сяо, вы все этого хотите, — гладит большими пальцами шершавую кожу, нежно разглядывая тоску в глубине чужого сознания. — Ты ненавидишь тех, кто заставил тебя страдать. Ненавидишь всех. Кроме меня, видимо, ведь мне ты уже отомстил, — позволяет Сяо вновь прижаться к груди, спрятав запачканное лицо. — Я буду приходить к тебе ещё и ещё, буду доводить до края, чтобы ты срывался, освобождаясь от своих надуманных Мораксом оков. И в ту секунду, когда ты по своему желанию направишь пистолет на своего главного мучителя, я исчезну навсегда из твоей жизни. — Про кого ты говоришь? — удивлённо приподнимается на локтях, всматриваясь в горящие лазурью глаза. — До встречи, Сяо, — и он улыбается, пропадая прямо из рук. Словно и не был здесь никогда. Разве что кровь, разлитая по кровати, и металлический запах напоминает о всём, что произошло. Венти стирает рукавом влажные дорожки с шеи, застёгивая свой ремень лишь когда касается ногами пола в квартире Дилюка. Кровь капает на пол, пачкая чистый паркет. — Ты убил кого-то? — Рагнвиндер разглядывает ржавые капли, что катятся по шее Венти, исчезая под изорванным воротником. — Убил? Почему же сразу убил? — хмыкает, скидывая с плеч порванную рубашку. — Я спас, Дилюк, в очередной раз спас.