What they do in the shadows

Будущий мой главный бывший,

Как ты снес мне крышу?

Если можно перемотать,

Я не пошла бы за тобой никогда.

Рита Дакота - Бросил курить Лестница, ведущая вниз и, кажется, куда-то в самые недра преисподней, не внушала доверия. Покрытая паутиной и скользкая, словно залитая слоем липкой крови, она круто завивалась, приглашая юного вампира в путешествие по закоулкам тайн братьев, приютивших его. Алекси стоял на верхней ступеньке, решаясь на самый безрассудный — после обращения — шаг в своей бессмертной жизни. Идеально уложенные иссиня-черные волосы были зафиксированы лаком и едва подрагивали на сквозняке, а жирно смазанные вишневым бальзамом губы оказались закусаны в попытке скрыть сидящий где-то внутри страх. Казалось бы, с тех пор, как в его венах более не течет человеческая кровь, брюнет перестал чего-либо бояться. Почему же трепещет теперь? «Потому что раньше ты не перечил воле Йоэля», — подсказывало подсознание. Вдруг его ладонь сжала большая и теплая рука — Олли, конечно, пошел с ним. Кучерявый, с подведенными красными глазами блондин не оставлял Каунисвеси в трудную минуту, приняв его в семью в тот же миг, как мальчишка переступил порог особняка. — Ты уверен, что стоит? — переведя теперь почти что по-человечески нерешительный взгляд с темноты на Матела, спросил парнишка. Было видно невооруженным глазом — он сомневается в том, что собирается сделать. Боится, что такого Йоэль ему не простит — ведь он может. Даром, что своему вампиренку старший, на самом-то деле, готов был отпустить любой грех, даже если сам об этом еще не подозревал. — Он — наш брат, Алекси. В это темное время стоит держаться вместе, — ответил Олли, сам не до конца понимая, чем может обернуться эта авантюра. — Ваш брат. Мою же жизнь он поделил на «до» и «после» просто за то, что я приглянулся его бывшему, — едко, с обидой и потаенной злобой прошептал Каунисвеси, давая понять — он не забыл ту злополучную ночь, не забыл клыки на своей шее. Не забыл испуганные глаза Йоэля, впившиеся в его бледное тельце. — Ты совсем его не знаешь. Нико — один из тех вампиров, кто сумел сохранить свою человечность. Если бы не Хокка… — …То меня бы здесь уже не было. Слушай, я не хочу ничего знать о том, какой он замечательный, и если бы не предлагаемые обстоятельства, то я никогда бы собственноручно не решился на подобное. Это все ради Йоэля и точка. Окинув вздрогнувшего мальчишку понимающим взглядом, Олли хотел верить в то, что Моиланену хватит благородства, чтобы держать себя в руках, ведь проворачиваемая ими авантюра и правда была ради старшего вампира, совсем слетевшего с катушек, словно в самом начале его бессмертного пути. Только ради него они сейчас спускались в подвал особняка, намереваясь разбудить покоящегося там Нико. Иссушение — хуже, чем кол в сердце, больнее, чем муки пламени, мучительнее, чем жажда. Алекси понятия не имел, что это и как можно лишить жизни вампира, фактически его не убивая. На эти, как и на многие другие вопросы о бытие бледнолицых старший по обыкновению не отвечал, защищая мальчишку от суровой правды того, что на самом деле представляет собой бессмертие. Сейчас же, добравшись до скопища гробов, бутылок и цепей, они встретились лицом к лицу с жутчайшей из картин. Моиланен более не был похож на самого себя, и оттого внушал ужас пуще прежнего. Окаменевший, точно мумия, он все еще дышал — это пугало. — Никогда не думал, что увижу его таким, — задумчиво, не без доли сожаления мелодично протянул Матела, разгребая завалы из камней и кирпича в попытках освободить тело Нико. — Никогда не думал, что увижу его вновь, — тяжело сглотнув, промычал Каунисвеси, протягивая кудрявому пакет с первой положительной — чертенок намеренно прихватил самую невкусную из всего, что было в особняке. Разбудить вампира — задача не из легких. Сердце уже перестает перекачивать давно высохшую кровь, а потому впавший в анабиоз монстр способен реагировать только на запах той единственной алой жидкости, что так страшно жаждет. — Каков наш план? — между делом поинтересовался Олли у вампиренка, что немного испуганным, но твердым и хитрым взглядом смотрел прямо в лицо шатена. — Не дать ему разорвать меня в клочья и убедить помочь Йоэлю, — язвительно произнес тот. Мальчишке нравилась эта авантюра все меньше и меньше, но он храбро прятал страх перед вампиром ради того, чтобы спасти падающего на дно Хокка. Ведь вся соль была в том, что он просто не знал, как к нему подобраться — только Нико умел пробиваться сквозь каменные стены блондина. Отступать было некуда. После пары минут гробовой тишины Моиланен вдруг открыл глаза, уперев взгляд аккурат в лицо того, кто уже давно должен был быть мертв от его укуса.

***

Пасмурная, промозглая погода всегда раздражала Йоэля. Вампиры не большие любители сырости, а потому вылезать на воздух, несмотря на благосклонное, затянутое тучами серое небо старшему совсем не хотелось, и он проводил свои дни, заперевшись в одной из дальних, покрытых вековым слоем пыли комнат, молча сходя с ума. Хотелось рвать и метать, оставлять за собой кровавые следы, жить одним днем на грани безумия, чувствуя клокочущий в венах адреналин — вместо этого же он был заперт в четырех стенах в тотальном, зудящем одиночестве. Прокручивая в беспокойной голове вероятный исход, он собственноручно прогнал тянущегося навстречу Алекси, боясь, что животное, проснувшееся в нем, разочарует вампиренка. Меньше всего на свете Йоэль хотел лишиться любви всей своей жалкой жизни из-за собственной неконтролируемой агрессии, а потому вынужден был оградить, пусть и не без боли, мальчишку от себя. Воспоминания о бледной бархатистой коже его чертенка, о его припухлых нежно-розовых губах, о легких, но таких метких касаниях отзывались в сердце тянущей болью — он знал, нужно переждать бурю, чтобы вновь ощутить тепло родных объятий. Чтобы увидеть любимые глаза, походящие на небо, такое, каким оно было, покуда сам вампир еще оставался человеком. Ведь именно Алекси помог ему вернуть нечто живое, что таилось глубоко внутри… — Отвратная погода, не правда ли? — наигранно-мягким, но острым, словно острие ножа, голосом донеслось вдруг из-за спины. — Как тогда, в Кэмбридже. И, о Дьявол, этот тембр старший узнал бы из сотни тысяч других. — Нико. Собственный голос дрогнул, а мышцы налились свинцом. Этого стоило ожидать — все вокруг слишком переоценивали Моиланена, чтобы позволить его роскошным кудрям покрываться пылью. С трудом обернувшись, Йоэль столкнулся взглядом с глубокой и холодной теперь зеленью — и в тот же миг вспомнил, как последний раз смотрел на нее в ту ночь, когда держал на руках Алекси, истекающего кровью и бледнеющего с каждой минутой. Ярость, копившаяся в стальных мускулах столько дней, дождалась своего часа, заполняя каждую клеточку тела и туманя поплывший рассудок. Не то стон, не то визг разнесся по комнате — одним точным полупрыжком вампир за доли секунды оказался возле шатена, с силой хватая его за горло и прижимая к стене. Штукатурка от удара осыпалась на макушки парней. Точно так же в самом Нико рассыпалась последняя надежда на то, что им с Хокка удастся спокойно поговорить. Воевать с некогда любимым блондином не хотелось. В конце концов, это для старшего прошли долгие месяцы, за которые он успел отдать свое сердце новообращенному — для младшего же пролетел лишь миг, болезненный и жалкий. — Кто? — зло прорычал в самые губы Моиланена вампир. — О, тебе понравится эта история. Но сначала давай проясним нечто иное.

***

— …Ты никогда не стремился понять меня, Йоэль. Не видел и не желал видеть ничего дальше собственных свободы и самолюбия, пока я продолжал поднимать тебя с колен, — шатен сидел на старой кушетке, оперев руки на колени и тяжело рассматривая белокурые пряди вампира, что расположился на полу подле него. — А я просил? — Нет. Но всегда нуждался, — едко, с прищуром посмотрел, кажется, прямо в самую душу пианист, который, как и всегда, знал блондина лучше него самого. В конце концов, кому-то всегда суждено быть эгоистом, а кому-то — любить сильнее. — Нико, если ты тронешь его хоть пальцем… — Я не настолько низко пал, Хокка. Он попался мне в неподходящий момент, и я не жалею о содеянном, но более никаких счетов с Алекси у меня нет. — Моиланен встал, заметив в приоткрытом окне взошедшую на небосвод луну. — Бороться тут все равно не за что. Разворачиваясь и в последний раз окидывая взглядом сидящего на полу и опустившего голову блондина, что когда-то был таким родным, но вдруг стал совершенно чужим, Нико направился вон из комнаты — и вон из прошлой жизни. Почти переступив порог под ледяное молчание обоих, шатен вдруг замер. Какого, спрашивает он сам себя, черта? Последнее, так и не озвученное предложение вертелось на языке, жаждая быть озвученным. — Ты любил меня? — задал, не выдержав, свой главный вопрос Моиланен. Ведь он полвека мечтал услышать в свой адрес три заветных слова. «Скажи ему. Скажи, черт возьми, это все равно ничего не изменит», — убеждал себя Йоэль, подняв взгляд на потускневшие зеленые глаза шатена. Столько лет он пытался произнести это, столько раз не мог найти подходящий случай, столько ночей подряд лишь целовал возлюбленного, уходя прочь вместо ответа. Но не мог. Он вырезал целые деревни в отместку за неверно сказанную в адрес младшего фразу, приносил ему на серебряном подносе сердца врагов, пускал туда, куда не пускал никого более, выражал свою любовь всеми доступными для него, страшащегося нежности и ласки сильнее смерти, способами, но знал, что это все было не то. Даже сейчас, в момент слабости, он не мог произнести вслух то, что когда-то мечтал сказать, лишь прячась за маской надменности, которую носил вот уже не одно столетие. — Знаешь, Йоэль, если бы можно было отмотать время вспять, я никогда бы за тобой не пошел, — разбивая сердца обоих, произнес в последний раз Нико, медленно уходя прочь. «Он не вернется», — пронеслось в голове старшего, и то была чистая правда. Преданный им, но больше не преданный ему парень больше не вернется, оставаясь лишь отголоском прошлого, частью братства, снующей где-то рядом, но так невыносимо далеко. И это резало сильнее, чем щепки кола, все еще сидящие где-то глубоко под кожей и еще пару мгновений назад доставлявшие вампиру лютую боль. Считавшийся кровожадным монстром, он прятал за наглой ухмылкой, осветленными длинными волосами и хладнокровием, о котором выжившие слагали легенды, сломленного мальчишку с хрупкой душевной организацией, который обрел бессмертие вопреки своему желанию, ненавидел собственную сущность — и в конце концов стал своим главным ночным кошмаром. Не умеющий справляться с потоком чувств ребенок внутри Хокка прятался, словно по привычке, страшась боли, поэтому первой, не до конца осознанной реакцией на душевный дискомфорт было лишь одно — отключить чувства. Сбежать от человечности. Слишком трусливо? — Лучше быть живым трусом, чем мертвым храбрецом, — то и дело отрезал блондин всякие попытки уличить себя в слабости. Противоречиво, но обрести контроль над собственным покрытым мраком рассудком Йоэлю было не под силу вот уже более ста лет. Последний раз окинув взглядом массивный дверной проход, еще хранивший едва уловимый, исключительный аромат скрывшегося в нем парой минут ранее Нико, вампир закрыл глаза и сосредоточился на едком, колючем ощущении где-то в области затылка. Словно ребенок, скорее включающий свет посреди ночи, чтобы спугнуть монстров под кроватью, он мысленно дернул рубильник, что отвечал за чувства. Сменившее ураган, бушевавший внутри, спокойствие разливалось по венам, наполняя каждую клетку бессмертного тела: человека, что держал блондина на поверхности, больше не было. Лишь Йоэль Хокка, принц тьмы и исчадие ада, внушающее ужас всякому, кто попадется на пути.

Ну расскажи, как жить без души,

Наверное, сложно, Наверное, сложно…