What they do in the shadows

Marilyn Manson — Sweet Dreams Длинные бордовые когти, словно вместо лака на них застыла горячая густая кровь, скрежетали по треснувшему зеркалу, отчего хотелось вырвать барабанные перепонки, лишь бы не слышать — не то визгов жертвы, что отчаянно билась за каждый вздох, не то этого отвратительного скрипа, разносящегося по комнате. Отражение разглядеть не удавалось: виднелись лишь клыки, искаженные многочисленными трещинами, что покрывали зеркальную поверхность серебряными паутинками, алые разводы, которые напоминали то ли пятна крови на лице хищника, то ли налитые все той же кровью зрачки. Они растекались по пространству, заливая собой все вокруг, смешиваясь с бурбоном, взявшимся не пойми откуда. Вдруг раздался оглушительный смех, эхом отражающийся от стен и напоминающий скрип старых постелей особняка. С трудом оторвав голову — трудно было привести хаотичные мысли в порядок и сказать, на чем точно она покоилась до этого, — Алекси поднял взгляд, стремясь разглядеть что-нибудь кроме злосчастного зеркала и мареновых разводов в спальне, а он теперь был совершенно уверен, что находится в собственных покоях. Картинка перед глазами плыла и трескалась, рассыпаясь осколками, которые тут же окроплялись бурыми каплями. В ужасе опустив затуманенный взгляд на самого себя, парень обнаружил обрубок дерева, тот древесиной напоминал ножку от стула — стало понятно, что капли сочились из свежей раны. Тело пронзала боль, давно им позабытая. Жмурясь в попытках хоть сколько-нибудь сфокусироваться на происходящем, брюнет с силой вынул из себя кусок дерева, выдыхая сквозь зубы. Что-то определенно изменилось в бессмертном теле, отмечал Алекси про себя: словно оно вовсе и не было более бессмертным. Рана затягивалась мучительно медленно, продолжая сочиться кровью, а тело налилось свинцом. Ворох мыслей круговоротом заполонил сознание парня, и оттого ни единой мысли невозможно было посвятить более секунды, чтобы осознать происходящее вокруг. Пошатываясь, Каунисвеси тяжело опустился на первую попавшуюся поверхность, коей оказалось зеленое бархатное кресло. Слипающиеся вены, сухость во рту и внеземная слабость, будто бы в тело вонзили тысячу дубовых игл, выдавали острую жажду, что показалась вампиру странной: он точно помнил, что пил буквально накануне. Может, расплывающиеся в пространстве пятна, осколки, на которые рассыпался взор, и зуд где-то в области шеи — это последствия жажды? Но сколько же нужно не принимать кровь, чтобы начались галлюцинации, а в ушах царил вакуум? Нужно непременно узнать о том, что неведомо, у Йоэля, как только Алекси его найдет. Йоэль. Смех, что вновь пронесся по комнате. Клыки, остроту которых парень не раз проверял на себе. Неужели?.. Вспотевшей ладонью убрав с лица до невозможного отросшие пряди, Алекси поднял голову, совсем не ожидая столкнуться взглядом с ним. Точно вышедший из старых фильмов о вампирах, над которыми сам же всегда смеялся, высокий темный силуэт, чей контраст подчеркивал лунный свет из окна, возвышался над трупом, бездыханно покоившимся на ковре. Длинный атласный плащ в пол с поднятым воротником маняще бликовал в лучах ночи, и без того бледная кожа отчего-то стала еще белее. Светлые ниспадающие до плеч волосы искрились от лака. С каких, черт возьми, пор Хокка укладывает волосы и носит плащи? Что за маскарад? Какого дьявола вообще происходит? Безумное, искаженное гримасой выражение лица по-настоящему внушало ужас. Пожалуй, впервые за все время, что Алекси знает вампира, тот его пугал: такого Йоэля он прежде не видел даже в самые темные времена. Даже когда Хокка отключал человечность, даже тогда, когда окропил кровью алтарь маленькой европейской церкви — старший сохранял остатки разума где-то на подкорке. Маски прочь. Ныне перед парнем предстала совсем иная версия того монстра, коим Йоэль был когда-то давно. Пока брюнет рассматривал возлюбленного, успел отметить хитросплетения набухших фиолетовых вен, что покрывали руки и лицо. По коже пробежал холодок, даром, что бессмертным оный совсем не свойственен. Парня вдруг озарило, что Хокка был вовсе не бледным, как показалось ранее, а серым — таким, какими становятся вампиры после гибели. Облизнувшись, он стер с лица остатки крови жертвы, оглядываясь на вампирёнка, чье дыхание доносилось в спальне. — Алекси… — нараспев протянул старший, прищуриваясь и нарочито облизывая клыки. Хокка всегда был ненасытен, особенно, когда дело касалось его мальчика. Жалкие попытки ответить обернулись провалом: Каунисвеси вдруг осознал, что не мог произнести и буквы, точно рот был зашит алыми шелковыми нитями. В глазах на долю секунды мелькнул страх: против куда более опытного и такого теперь незнакомого блондина парнишка не выстоит. Каждое движение по-прежнему отдавалось болью и невыносимой тяжестью, а жажда и запах человеческой крови, пропитавший воздух спальни, сводил с ума. — Ну же, малыш, не бойся, — сладковатым голосом пропел старший, подходя так близко, что можно было не просто разглядеть, а погрузиться в безумие его глаз. — Мы просто поиграем. Игру, которую затеял Хокка, брюнет не пытался понять. Отчаянно хотелось сбежать или позвать на подмогу Томми, всегда справлявшегося с беспокойным блондином. Однако тело вампиренка, точно парализованное, отказывалось слушаться. Меж тем Йоэль продолжал, нежно касаясь ледяной ладонью идеального острого лица парня. Наклонившись еще ближе, Хокка провел языком по шее Алекси, проходясь по яремной вене — самом сладкому месте в теле его мальчика. Чуть опустив руку, что ласкала скулу, блондин отстранился и сжал шею вампиренка, перекрывая тому кислород: — Ты только мой, — прошипел в самые губы старший. — Моя собственность. Всегда и навечно. И в то мгновение клятва, которую они с Хокка некогда дали друг другу, звучала совсем не как обещание вечной любви — скорее, как приговор, что подписан его собственной кровью. Той, что пил блондин, впившись ему в вену. По телу пробежала дрожь, а ощущения смешивались одно за другим: ужас; отчаяние; наслаждение; гнев; страх. С трудом оттолкнув Йоэля, Алекси по-детски наивными, но такими чистыми, еще не заволоченными кровавой пеленой глазами стремился увидеть в незнакомце того, кого любил всем сердцем. Того, кто клялся никогда не причинять ему боль. Только все клятвы смыла алая жидкость, стекающая вниз по бледной бархатной шее. — Дерзкий чертенок, — не замечая дрожи по телу оцепеневшего брюнета, протянул Хокка, явно принимая попытку сбежать за желание перехватить инициативу. Бладплей — любимое из развлечений старшего. Всегда было, всегда будет. Не облизывая окровавленных губ, Йоэль впился поцелуем, прикусывая, проникая в горячий рот языком. Вампир настаивал на укрощении своих фантазий, пробравшись ладонью под ткань и поглаживая голую грудь чертенка. Только отчего-то каждое движение старшего вызывало в Алекси совсем не волны желания, напротив — леденящий душу ужас, холодными каплями пота скатывающийся по спине. Сердце бешено колотилось, заходясь ударами, точно кто-то выбивал ритм на барабанной установке, как вдруг остановилось — остановилось и все вокруг, расплываясь акварельными разводами…

***

Бессмертное тело будто прошибло электрическим разрядом, отчего парень издал не то визг, не то рык, лихорадочно вскакивая на шелковых простынях. Зрачки безумно вращались, бегая по золотистым стенам просторной спальни, где тот находился. Все оставалось на своих местах: антикварное зеленое кресло, догоревший камин, слегка облупленные канделябры с давно потухшими свечами, плотно зашторенные портьеры, что прятали вампира от полуденного солнца. Зеркало в старинной серебряной раме по-прежнему располагалось на камине, так и не треснув ни разу за пару веков. И повсюду не было видно ни единой капли крови. Ничего общего с картинами, что едва не свели брюнета с ума, пробудив неведомый ранее страх. В очередной раз окидывая уже немного успокоившимся взглядом комнату, в которой кроме него самого никого не было, Алекси понял, почему вампиры не любят спать, предпочитая занимать дневное время чем угодно, только бы не опускать тяжелых век: Кошмары созданиям ночи снятся особенно красочные, вынимающие наружу скелеты из самых укромных уголков души. Вдруг дубовая дверь отворилась, и из дверного проема показалась светлая макушка. — Спишь? Йоэль, будто вышедший из сна, что вампиренок видел минутами ранее, приближался, вновь вызывая животный страх — тот оскалился, готовый к нападению. — Ты чего это? Вставай, сегодня Хэллоуин — единственная ночь в году, когда мы можем пугать совершенно легально! — Мне снилось..., — с каждой секундой Каунисвеси все легче давалось отличать сон от реальности, однако каждая мышца бессмертного тела по-прежнему оставалась напряженной. — Мне снилось, что ты вырвал мне сердце. — Ох, Алекси, — вдруг меняясь в лице, заботливо протянул Хокка, нежно поглаживая предплечье мальчишки. Старший точно знал, насколько реалистичными и переворачивающими сознание способны быть сны вампиров — помнил по себе, а потому представлял, что именно испытывал теперь его возлюбленный. — Это кошмар. Они... не такие, какие обычно снятся людям. — Настоящие. — Очередной побочный эффект бессмертия, — окончательно убедившись, что этот Йоэль не причинит ему вреда, брюнет опустился к нему в объятия, вдыхая родной аромат кожи, прислушиваясь к знакомому сердцебиению, ощущая запах сладковатой крови старшего, такой приятной на вкус. — Ты привыкнешь. — Только если ты будешь рядом. Ответом послужил поцелуй, который Хокка запечатлел на губах чертенка. Совсем не тот, что был во сне — нежный, почти невинный. Каким был и сам Алекси когда-то в прошлой, давно позабытой жизни. — А теперь пойдем — нас ждут толпы непуганых подростков!