Only Time

«В воздухе все направления ведут куда угодно»,

Джордж Герберт Уэллс

Джастин       Я ерзал на стуле, пока ждал начала презентации. Царапал пятно краски на, как мне казалось, чистых джинсах. Интересно, у меня вообще остались чистые джинсы?       Микрофон заскрипел, и я поднял глаза. За трибуной стоял невысокий азиат, которого я никогда раньше не видел. Рядом с ним — Шен Чао, один из участвовавших в программе художников. Им удалось заставить микрофон работать как раз в тот момент, когда экран за их головами, заикаясь, но всё-таки ожил.       Шен снова посмотрел на экран и слегка поправил свой ноутбук на столе. Изображение резко сфокусировалось: поразительно серо-голубая стена на фоне огромных окон с переплетами, а перед ней — яркая красная фигура.       Переводчик представился как Дэвид Чанг, но я почти не слушал, как он переводил бормотание Шена на английский. Мне хотелось просто погрузиться в слайды, которые мелькали один за другим на экране. Я помотал головой и попытался сосредоточиться на том, что говорили, потому что из подписей на слайдах понял, что само произведение находится за тысячи километров отсюда, в галерее в Пекине.       Когда презентация закончилась, я подошел к переводчику, тот стоял рядом с Шеном.       — Это было прекрасно, — сказал я, пытаясь смотреть сразу на обоих, когда говорил, но художник даже головы не поднял.       Дэвид сказал что-то, хотя я не совсем его расслышал, а Шен поднял голову и произнес только одно слово.       — Он благодарит вас, — сказал Дэвид.       Я улыбнулся Шену и кивнул. Может, я и расстроился, что не мог говорить с ним напрямую, но на самом деле мне больше нечего было сказать.       Я вернулся к своему месту, где меня ждала Йенс, ещё одна художница.       — Хочешь выпить? — она жестом указала на небольшую группу художников и студентов у двери.       В ближайшем к кампусу пабе было шумно и многолюдно, как и всегда. Я был без куртки и, когда мы добрались туда, ужасно замерз, и на этот раз меня не смутило, что пиво не холодное.       Йенс села на скамейку рядом со мной.       — Можешь поверить, что это был гипс?       Я покачал головой:       — Жалко, что он не рассказал больше о самом процессе. Надо было спросить, но это показалось мне таким…       — Редуктивным, — она рассмеялась и отпила пива.       — Точно. Когда смотришь на произведение, вопрос о том, как его создавали, кажется совершенно неактуальным, — я усмехнулся. — Никогда не знаю, что чувствовать, когда вижу подобное: дуться или вдохновляться.       Примерно через час я вернулся к себе на квартиру и на полную врубил маленький встроенный в камин обогреватель. По горькому опыту знал, что нужно время, чтобы комната прогрелась. Я всерьёз сомневался, будет ли она вообще прогреваться зимой; ведь сейчас ещё даже не октябрь. Дафна прислала письмо по почте утром, сказала, что у них дома жара. Тогда это показалось мне вполне нормальным.       Я достал свой мобильный и позвонил ей.       — Ну, как дела на учебе?       — Жарко. Мокро и жарко. И я уже говорила, что очень жарко? — раздражённо сказала она.       — Бедняжка. Тебе бы сюда. У меня отопление включено.       Она вздохнула.       — Лучше бы сломалось к выходным. Жалко только, что в клинике нет кондиционера получше. Стоит отойти на три метра от приёмной, и температура шарашит за 27 градусов.       — А ведь тогда будет так жарко, что хоть воду кипяти. Хорошо, что ты не математик, — я подумал ещё, — или метеоролог.       — Да пофиг, — теперь она говорила немного радостнее. — В остальном, с учебой все хорошо. Приятно чем-то заниматься, выходить куда-нибудь.       — Да уж, гнить в гостевой комнате родителей уже порядком надоело.       — Заткнись. Это была моя детская спальня, придурок, — но в итоге она все же рассмеялась. — Ты то как? Ну, кроме того, что тебе там блаженно холодно?       Я слегка утомил её описанием презентации Шена, и она одобрительно стонала в течение тех пяти минут, которые требуются лучшим друзьям, чтобы проявить интерес к увлечениям друг друга. Потом она сменила тему.       — Итак, Брайан приедет через три дня.       Я закатил глаза, услышав её тонкий намек.       — Серьезно? Я и забыл.       — Заткнись. Врунишка.       Я усмехнулся.       — Я пиздец как скучаю по тебе.       — Я тоже, — минута молчания, а затем: — Хотя уверена, что не так сильно, как ты по нему.       Она несколько раз пошутила по этому поводу. Частично я не хотел признавать, как сильно по нему скучаю, потому что это казалось каким-то киношным вариантом с Lifetime. Но другая моя половина хотела провести следующий час, рассказывая своей лучшей подруге в мельчайших подробностях, как мне одиноко и хочется секса, особенно по ночам. Поэтому я выбрал золотую середину.       — Ну да. В следующий раз, когда захочу свалить на девять месяцев, то точно не уеду так надолго.       Она рассмеялась.       — Прошло меньше четырех недель, королева драмы.       — Можно здорово перевозбудиться за три с половиной недели.       Я буквально слышал, как она закатывает глаза.       — Ой, да ладно. Добро пожаловать в мой мир. И в мир каждого нормального человека на планете, — я уже хотел возразить, но она меня перебила. — Не утруждайся. Я же знаю, что вы двое до абсолютного ненормальные.       Я рассмеялся.       — Боже, как ты вообще ходила на те свои занятия по психологии.       — Джастин? — произнесла она этим своим тоном училки.       Я же сказал очень терпеливо:       — Да, Дафни?       — Я знала, что вы двое те еще чудики, ещё когда мы учились в старшей школе.       Это правда; она знала.       — По-моему, ты что-то об этом упоминала.       Она фыркнула и начала длинный рассказ о ком-то, кого видела на прошлой неделе в клинике. Было приятно слышать американскую речь, приятно слышать её радостный голос, поэтому я просто позволил себе немного помечтать.       Было уже поздно. Но, когда мы закончили разговор, спать мне совершенно не хотелось. С тех пор, как я приехал в Лондон, мне было трудно приспособиться ко времени, особенно по ночам. Мне постоянно казалось, что я должен быть в студии, даже сейчас, когда уже за полночь.       Дело не в том, что мне не нравилось рисовать в часы работы студии. Я всегда хорошо рисовал, даже когда вокруг царил хаос, поэтому, когда днём кто-то заходил, меня это никогда не беспокоило. Я привык рисовать в одиночестве дома, и мне нравились перемены. Но я ещё не выработал здесь свой ночной распорядок. Привык к разнице во времени, но не к жизни в одиночестве.       Но решать в итоге не пришлось, потому что зазвонил телефон. Брайан. Я ответил, выключил свет и направился в постель. Брайан       Я закончил успокаивать тоскующего по дому парня — тот самый проект, которому я посвящал себя с переменным успехом. Пока что секс по телефону казался наиболее эффективной стратегией, но не всегда практичной, учитывая разницу во времени. Как раз когда Джастин забирался в постель голый и возбужденный, я обычно находился в середине встречи с клиентом или слушал скучный доклад Теда на тему, которая обычно казалась мне бесконечно интригующей, — деньги. Мои деньги, если точнее. Но в последнее время эта тема несколько утратила свою привлекательность, по крайней мере, по сравнению с перспективой слушать, как Джастин трахает себя в задницу по другую сторону Атлантического океана.       Синтия вошла как раз в тот момент, когда я закончил говорить по телефону.       — Ричард Болинг здесь.       Ричард звонил несколько дней назад из Нью-Йорка, сказал, что будет в городе по семейным делам и хочет обсудить со мной новый проект.       Когда Синтия проводила его ко мне в кабинет, он сел напротив моего стола с дружелюбной улыбкой.       Я указал на тележку с напитками.       — Могу я предложить вам выпить?       Он покачал головой.       — Мне нечего не нужно, спасибо. Как дела у Джастина? Какие-нибудь новые шедевры на горизонте?       Я смотрел на него с минуту и ​​обдумывал свой ответ.       — У него все хорошо. Он сейчас в Лондоне, — я улыбнулся, хотя улыбка эта была не очень-то теплой. — И если мы закончили со всей этой вежливой болтовней, мне было бы любопытно кое-что узнать. С каких это пор ваш семейный бизнес расширился до девелопмента недвижимости? Или, если говорить короче: Ричард, почему вы пытаетесь уничтожить «Вавилон»?       Ричард откинулся на спинку кресла, не выражая никаких эмоций. Но я заметил на его лице проблеск удивления, поэтому понял, что прав.       Через минуту он коротко рассмеялся.       — Я не пытаюсь уничтожить «Вавилон», Брайан, — когда я поднял бровь, он покачал головой. — Я пытаюсь его купить.       Теперь настала моя очередь откинуться на спинку кресла.       — Купить? Вы хоть раз слышали о том, чтобы ваш адвокат прислал мне предложение? Или в Нью-Йорке так не делают?       Казалось, Ричард тщательно подбирал слова. Хорошо. Он не знал, что я в курсе.       — В прошлый раз, когда я спросил, продадите ли вы когда-нибудь свой клуб, вы довольно страстно изложили все причины, по которым никогда этого не сделаете.       Я смутно помнил длинную, жаркую тираду о гетеронормализации квир-кварталов, с упоминанием чего-то типа Olive Garden. Нужно научиться следить за тем, что говорю, когда напьюсь.       — Что ж, вы правы. Я никогда его не продам. И уж точно не вам. Так что, если это тот новый бизнес, о котором вы хотели поговорить… — я встал. Он же просто смотрел на меня.       — Мой отец умер в прошлом месяце.       — Мои соболезнования, — я ждал.       — Моя мать не может управлять семейным бизнесом одна.       Учитывая, что его «семейный бизнес» — одна из крупнейших инвестиционных фирм в Пенсильвании, я не удивился.       — И…       Он пожал плечами.       — Я возвращаюсь в Питтсбург, по крайней мере, на несколько лет, чтобы стабилизировать ситуацию. Но управление инвестиционной компанией — не для меня. Мне нужно что-то другое, — он встал и засунул руки в карманы. — Это значит, что либо вы продадите мне «Вавилон», либо я создам еще один клуб.       Я фыркнул.       — Вы не первый, кто попытается. Питтс — это не Нью-Йорк, Ричард. Он не может содержать два клуба. Не такие, какие вы имеете в виду.       Он улыбнулся, и мне это не понравилось.       — Нет, не может. Вот почему я хочу купить «Вавилон». Но если он не продаётся…       — Не продаётся.       Он снова пожал плечами:       — Тогда, полагаю, мне придется его уничтожить, Брайан.       Я склонился вперёд и нажал кнопку на телефоне:       — Синтия, будь добра, проводи Ричарда, он уже уходит.       Он взял пиджак и посмотрел на меня:       — Дай знать, если передумаешь.       Я рассмеялся.       — Я не передумаю, — Синтия открыла дверь, и я жестом указал на неё. — И на всякий случай, если вы еще не знали, я никогда не проигрываю.       После его ухода я сел за стол и несколько минут пялился в стену. Когда Синтия вернулась в комнату, Тед шел прямо за ней.       Я улыбнулся им.       — Похоже, Ричард Болинг все-таки не станет пользоваться нашими услугами для своего следующего проекта.       Синтия улыбнулась, как настоящая убийца:       — Что ж, это будет весело.       А вот Тед не улыбался.       — И, — мрачно сказал он, — дорого.       Я встал и похлопал его по плечу.       — Где твой боевой дух, Теодор? Что есть у Ричарда Болинга такого, чего нет у меня?       — Кроме двадцатилетнего опыта управления клубами на Манхэттене и финансовых ресурсов одной из самых богатых семей Пенсильвании?       Я печально покачал головой.       — Ну, если ты собираешься придираться… Джастин       Я ушам своим не верил, когда Брайан рассказал мне на следующий день:       — Вот же придурок. А я ещё с ним вежливым был, когда он говорил со мной о моем искусстве.       Брайан рассмеялся.       — Ты имеешь в виду, что поблагодарил его, когда он сказал тебе, что ты гений?       Я проигнорировал его.       — Знаешь, это комплимент тебе, на самом деле.       — Что?       — Он хочет купить «Вавилон» или закрыть его. Он знает, что ты лучший.       — Да. Только вот, по-моему, дело скорее в том, что он меня недооценил. К сожалению, больше он так не облажается.       Я услышал, как захлопнулась дверь машины.       — Ты где?       — Стою на тротуаре — где, кстати, температура намного выше 38 градусов — возле спортзала. Я подумал, что направлю все свои подавленные соревновательные инстинкты на наращивание мышечной массы и улучшение сердечно-сосудистой выносливости.       — Супер, — сказал я, запихивая ноутбук в сумку и направляясь к двери. — У меня есть планы на твои мышцы и твою сердечно-сосудистую выносливость, когда ты приедешь.       Он рассмеялся:       — Пока.       — Пока.       Во второй половине дня я был в своей студии, пытаясь решить, достаточно ли синего цвета в красной краске, которую я использовал. Как раз в этот момент вошла группа студентов. Иногда посетители студии просто наблюдали, а порой у них возникало много вопросов. Обычно я игнорировал их и позволял делать первый шаг самим.       Эта группа была любопытной и разговорчивой, поэтому я долго разговаривал с ними о расцвете абстрактного экспрессионизма, что было непросто, учитывая, что Пикассо, казалось, был единственным современным художником, о котором они когда-либо слышали.       — Джексон Поллок? Горки? Де Кунинг? — спросил я.       Все покачали головами. Я вздохнул и попробовал снова:       — Кандинский?       Пустые взгляды. А потом я услышал смех из-за двери, и все студенты обернулись.       — Надеюсь, вы студенты профессора Белла по военной истории, иначе мне придется пересмотреть нашу учебную программу.       Я улыбнулся Джиллиан, одной из профессоров, разработавших художественную программу и помогавших писать заявку на грант, который её финансировал.       — Неудивительно, что они слышали только о Пикассо, — она вывела студентов в вестибюль и вернулась через несколько минут с чем-то в руке. — Вообще-то, я зашла, чтобы передать тебе это. Ты уже был в Британском музее?       Я покачал головой.       — Всё собираюсь. Хочу посмотреть выставку азиатского искусства. Знаю, до неё осталось всего две недели, но…       Она кивнула.       — Не пропусти её. Мне кажется, тебя очень удивят​​ некоторые работы, которые ты там увидишь. Но еще не пропусти выставку великих мастеров, которая откроется в конце октября.       Я посмотрел на неё:       — Вы профессор истории, я знаю, но…       Она рассмеялась.       — Ты считаешь, что у Микеланджело и да Винчи больше нечему учиться?       Она напомнила мне одного из моих преподавателей в PIFA. На самом деле она мне даже Линдси напомнила.       — Ну, нет, не совсем…       Джиллиан улыбнулась и положила лист бумаги на мой рабочий стол.       — Вся информация здесь, включая указания, как добраться до музея. И ты совершенно прав, Джастин, не стоит пропускать азиатскую выставку, — она неопределенно помахала рукой в сторону двери, а затем повернулась. — Но и мастеров тоже не пропусти, — а потом ушла.       Я решил, что в моей красной краске действительно недостаточно синего, и вернулся к раковине, чтобы исправить это.       Когда я закончил смешивать краски, то уставился на свой холст. Он получался именно таким, каким я хотел, но я начал сомневаться, нужен ли он мне на самом деле. Иногда мне больше нравилось, когда работа меня удивляла.       Спустя время я вернулся к живописи, покусывая нижнюю губу, пока наносил мазок за мазком малиново-красной краски по нижнему краю холста, густой и вязкой. Коснулся некоторых краев черной краской и, когда закончил, понял, что работа завершена.       Я вымыл кисти и взял брошюру, которую Джиллиан оставила на моем рабочем столе. Прочитал указания, как добраться до Британского музея, сложил ее и положил в карман.       Я ходил в музеи с детства. В Питтсбурге мама возила меня туда, а когда я учился в выпускном классе средней школы, она отвезла меня в Нью-Йорк, в Гуггенхайм и Метрополитен-музей. Переехав в Нью-Йорк, я побывал в Музее современного искусства и бродил там несколько дней, пока не посмотрел всё, а потом начал сначала.       Я думал, что Британский музей будет очень похож на Метрополитен, но это оказалось не так. Я пошел туда от станции метро, ​​и улицы показались мне такими тихими, что я решил, что заблудился. Потом я зашел в здание и вот тогда действительно заблудился. Но всегда на пути был какой-нибудь сотрудник в униформе, который указывал мне дорогу, и, в конце концов, я нашел выставку азиатского искусства.       Я думал просто посмотреть картины и вернуться потом, если захочу увидеть что-нибудь ещё. Но я так и не добрался до них. Просто смотрел на фарфор, на его невероятные цвета и глазурь, на замысловатые узоры. Некоторые экспонаты выглядели настолько современно, что я усомнился в датах, указанных в каталоге, — большая часть была старше самой Америки, даже старше эпохи Возрождения.       Я вышел из музея через другую дверь, не ту, через которую вошел, и там оказалось еще больше магазинов. Я нашел ресторан, поужинал, размышляя о том, как много техник, которым я учился в университете или пытался освоить самостоятельно, напоминали некоторые из этих почти тысячелетних фарфоровых изделий.       Мне не хотелось возвращаться. В этот вечер мне хотелось быть где-то в другом месте, и вдруг меня осенило, что я могу сделать все что угодно, что захочу: пойти в кино, в клуб, сесть на самолет и улететь в Париж, или Рим, или даже домой. Это было так захватывающе и одновременно немного страшно — быть таким свободным.       Лондон не совсем «открытый ночной город», как Нью-Йорк — как показала мне очень холодная, долгая ночная прогулка до дома. Позже я узнал, что по всему Лондону можно найти ожидающие такси, и даже некоторые ночные автобусные маршруты, но я пока не был уверен, где они находятся. Поэтому вернулся поближе к зданию университета, в клуб, который нашел в интернете. Мне хотелось танцевать под громкую музыку и немного попотеть.       Давно я не стоял в очереди в клуб, но через несколько минут вышибала кивнул мне, и я вошел. Я не был уверен, радоваться этому или нет. Тут все было в точности как почти во всех других клубах, в которых я когда-либо бывал. Два этажа для танцев и небольшой паб в центре. Я предположил, что тут есть и задняя комната или что-то подобное, но не стал проверять.       Я немного потанцевал наверху, в толпе парней, которые идеально вписались бы в «Вавилон». Впервые за неделю мне было по-настоящему жарко, и я закрыл глаза и игнорировал всех. Оттолкнул руки нескольких парней и перешел в другую часть танцпола, когда один из них всё-таки не понял, что значит «съебись нахуй».       Когда я вышел, прямо у входа стояло такси, и я обрадовался этому, потому что даже в куртке чувствовал холодный воздух на вспотевшей коже. Когда он высадил меня возле кампуса, я побежал через площадь, руки так замерзли, что ключом в дверь попасть не получалось.       Когда я вошёл, теплее не стало. Я зашёл в душ и стоял там, смывая пот с кожи. Слегка наклонился вперед, чтобы смыть шампунь с волос. Подогреваемый полотенцесушитель согрел ванную, и к тому времени, как я высушил волосы, снова стало тепло. Я решил, что если здание не сгорело за все эти годы, то с обогревателями все нормально, поэтому просто буду оставлять его включенным, когда буду уходить.       Я лёг в постель и проверил телефон. Брайан звонил, но только один раз. На автоответчике ничего не было, и я на секунду подумал о том, чтобы проверить почту или, может, просто подрочить, но прежде чем успел окончательно сделать выбор, я заснул. Брайан       Уверен, Линдси или Майкл были бы в ужасе, если бы я признался. Но знай я заранее, что такое девять месяцев почти непрерывного воздержания, то возможно, предложил бы Джастину подождать год, прежде чем попробовать. Возможно, он чувствовал бы то же самое. Я уж точно не собирался поднимать эту тему, тем более что прошло всего три с половиной недели, и, честно говоря, казалось, что все не так уж и плохо.       Хотя, конечно, это не так. И то, что у Джастина было 5 утра, когда я ложился спать, нисколько не облегчало ситуацию. Я разбудил его, но сказать, что телефонный секс с его стороны был не самым лучшим, было бы слишком мягко. Поэтому, пока я ждал в аэропорту имени Кеннеди стыковочный рейс, то развлекался просмотром своего расписания, чтобы убедиться, можно ли совершать более частые поездки в Лондон, чем мы с Джастином изначально планировали.       Зазвонил телефон, это был он.       — Где ты?       — Ещё в Нью-Йорке, — казалось, он был на улице. — А ты?       — Стою в очереди за кофе, — я услышал, как он попросил чёрный кофе, а затем — чавканье. Возможно, я слишком рано вырвал его из лона семьи загородного клуба, прежде чем успел окончательно сгладить все острые углы.       В этот момент объявили посадку в первый класс на мой рейс.       — Это мой.       — Позвони мне, когда приземлишься. Как только разрешат включить мобильный.       Я рассмеялся.       — Пока.       Я позвонил ему, когда самолёт приземлился, а потом позвонил ещё раз, когда водитель сказал, что мы в пяти минутах от его квартиры. Он стоял на тротуаре и, когда увидел подъезжающую машину, озарился той самой улыбкой, и я вышел из салона ещё до того, как машина остановилась полностью.       Он коснулся меня и руками, и губами одновременно, стало холодно от первого и тепло от второго, к чему добавился вкус и запах Джастина.       Он особо не церемонился, толкаясь мне в пах своим, пока язык пульсировал у меня во рту. Я запустил руки ему в волосы и просто держался за них, чувствуя, как член твердеет в джинсах, пока Джастин извивался, прижимаясь ко мне.       Наконец, я отстранился и посмотрел вниз по тротуару. Водитель бросил мою сумку и уехал. Я даже не дал ему чаевых, но чек торчал под ремнем сумки. Я рассмеялся, и тут Джастин снова поцеловал меня, с силой покусывая губы.       Я схватил его за щеки и коснулся его лба своим.       — У тебя поблизости есть кровать?       Он только рассмеялся.       — А чем тебе кусты не угодили? — но он всё-таки протащил меня через железные ворота, по тропинке мимо чего-то похожего на парк, вверх по лестнице какого-то здания, словно сошедшего со страниц сериала БиБиСи. Я не успел толком оглядеться внутри, как Джастин снова набросился на меня, расстегивая штаны, пока я стягивал с него футболку.       Его кожа была горячей под рукой, а соски затвердели, когда я провел по ним ладонями, потом по спине, все еще гладкой и сухой, под пояс джинсов, пальцем скользнув меж его ягодиц.       Он укусил меня за шею, и я запрокинул голову, чувствуя, как влажный язык проходится по следу, который он оставил. Рубашка оказалась расстегнутой, хотя я и не заметил, когда он ее расстегнул. Он упирался руками мне в грудь и толкал, пока я не почувствовал дверь у себя за спиной. Он вылизывал и дразнил меня — соски, пупок, — облизывая каждую мышцу живота, утыкаясь в лобковые волосы.       Первое прикосновение его руки к члену заставило меня дернуться и застонать. Он продолжил, поглаживая языком вену, а кулаком основание, затем теплые влажные губы обхватили головку. Я трахал его в рот, тянул за волосы и старался не кончить ему в горло, когда впервые уткнулся в заднюю стенку членом.       Я почувствовал, как он поглаживает мои яйца, и не выдержал. Кончил ему в рот, крепко прижимая его лицом к себе. Костяшки пальцев побелели, зубами я чуть не разорвал губу. Каждый оргазм, который я испытывал за последние три недели, вдруг показался мне шуткой.       Я забыл как дышать. Откинулся на дверь, пока он целовал меня, все еще агрессивно и возбужденно, и смазка капала мне на руку, когда он поднес ее к своему члену. Я проигнорировал дрожащие коленки и развернул его, на этот раз спиной к двери, целовал его тело, кусал соски, заглатывал член. Это было пиздецки горячо, губы пульсировали, а смазка стекала в горло. Я не использовал рук, только губы, лобковые волосы касались кожи, а у него живот напрягался, пока он притягивал меня руками ближе.       Я почувствовал вкус спермы на языке и опустился ниже по члену, позволяя ей биться о заднюю стенку горла, глотал ее и слушал, как Джастин стонет мое имя, чувствовал, как пальцами он впивается мне в голову. А когда он закончил, я остался стоять на коленях перед ним, уткнувшись лицом ему в живот, с его вкусом во рту.       Джастин сполз по двери и опустился на колени передо мной, ухмыляясь.       — Ну, как долетел?       Я рассмеялся. Он встал и помог мне подняться, потом неопределенно махнул рукой в ​​сторону остальной части квартиры.       — Ну вот и мое скромное жилище. Ванная чуть дальше. Моя кровать прямо за тобой. Что-нибудь еще показать?       Я развернул нас лицом к кровати и повел его спиной к ней.       — Нет, пожалуй, этого хватит.       Он обнял меня за шею и попытался скинуть джинсы, пока мы шли. Я не дал ему упасть и отбросил наши штаны и обувь как раз в тот момент, когда он оказался на кровати. Я оттолкнул его назад и навис сверху, член уже снова стоял.       Я трахал его, он закинул ноги мне на спину, пальцами больно впиваясь в бедра. И когда мы оба кончили, я остался лежать сверху и тяжело дышал, когда он начал смеяться.       Я поднял голову.       — Что?       — Боже, как я скучаю по этому.       Я опустил голову и почувствовал, как сердце всё ещё колотится в груди.       — Ещё бы.       В первую ночь я заснул вместе с Джастином, хотя для него это было на пять часов позже, чем для меня. Когда я проснулся, его не было, и я последовал за ним в ванную. Он улыбнулся мне из глубокой кафельной ванны, затем наклонился и ополоснул волосы. Когда он встал, то рассмеялся, завидев выражение моего лица.       — Ты что, шутишь, что ли?       — Это тебя не убьет.       Спорно, но после того, как я принял душ и выпил сваренный им кофе, то посмотрел на него через маленький столик напротив его единственного окна и сказал:       — Эта квартира больше, чем твоя каморка в Нью-Йорке, и чище, чем та лачуга, которую ты снимал в Питтсе.       Он кивнул.       — Довольно паршиво, но я тут бываю нечасто. А вот студия прекрасная.       Я отпил кофе.       — Ты говорил.       После завтрака мы пошли в студию, я приобнял его за плечо. Было тепло, светило солнце, а сад напротив его дома был засажен цветами.       — Тут ворота стоят?       Он кивнул.       — У тех, кто живет здесь, есть ключ, а на втором этаже — который, кстати, британцы называют первым¹, хотя никто мне пока не смог объяснить почему, — студенты не останавливаются.       Мы подошли к длинному, низкому кирпичному зданию, по конструкции напоминающему склад, с большими черными двустворчатыми дверями. Вошли через единственную дверь, и я остановился, потрясенный.       Здание было построено на краю заросшего деревьями оврага, и лестница вела вниз, на нижний уровень, который, казалось, почти нависал над деревьями и пустым пространством. Окна тянулись от пола до потолка, а сам потолок был почти полностью стеклянным. Я посмотрел на Джастина, и он ухмыльнулся.       — Подожди, еще увидишь мою студию.       Он потянул меня вниз по лестнице, налево, к ничем не примечательной металлической двери с номером 12. Затем мы вошли в комнату, точно такую ​​же, как и общественное пространство, через которое проходили: потолок и стена из окон, вид только на деревья и далеко внизу — на ручей.       Я покачал головой и посмотрел на него.       — Неудивительно, что тебя не волнует маленькая и темная квартира. Ты там что-нибудь делаешь, кроме того что спишь?       — Не особо.       Я огляделся. В углу стояла раковина, а на полках над ней — его привычные краски и кисти. Посреди комнаты рабочий стол, а у пустой стены напротив окон стояли картины. Я подошел и посмотрел на две.       Одна представляла собой туманное зеленовато-серое столкновение углов и форм, растворяющихся в бесформенном фоне. Должна была вызывать спокойствие, но вместо этого немного дезориентировала — я стал это замечать как знакомую тему в его творчестве.       Другая была более явной работой Джастина Тейлора, черная и красная, написанная густыми мазками. Довольно большой холст, и я долго смотрел на него, пытаясь понять, что с ним не так.       Он встал рядом со мной, положив руку мне на спину.       — Что думаешь?       — Вот эта… — я указал на первую картину… — прекрасна. Насчет этой я не уверен. Что ты сам думаешь?       Он склонил голову.       — Я еще не решил.       У него на рабочем столе лежала еще одна картина, но он едва начал ее. Я снова повернулся к серо-зеленой картине, но он уже потянул меня к двери.       — Давай посмотрим, открыта ли студия у Шена. У него потрясающие работы.       Мы подошли к другому концу здания, и Джастин постучал в закрытую дверь. Ответа не было, и он приоткрыл ее и сказал что-то, но я не расслышал.       Я последовал за ним внутрь после столь же невнятного ответа кого-то изнутри, и во второй раз за утро резко остановился.       Это пространство было идентично пространству Джастина, но вместо картин, красок, мольбертов здесь стояли три гигантских белых шара, с виду похожих на цементные, каждый больше предыдущего, самый большой — не менее 12 футов в диаметре.       Рядом с самым большим шаром сидел высокий мужчина, длинные ноги неуклюже волочились на ступеньке лестницы. В одной руке у него была кисть, а в другой — глубокая пластиковая миска. Казалось, его не интересовало, кто я, он просто кивнул Джастину и вернулся к своей работе.       Я несколько раз обошёл три шара и наблюдал, как художник двигает кистью мелкими мазками. Ничего не менялось; казалось, он покрывал поверхность лаком или глазурью. Джастин тоже наблюдал, и я поднял бровь в его сторону.       Он подошёл ко мне.       — Это Шен Чао, он из Пекина. И не говорит по-английски.       Это я понял.       — Ты что-то сказал ему по-китайски?       Он пожал плечами.       — Типа того. У него был переводчик, когда он делал презентацию, и я написал ему по электронке, попросил подсказать, как сказать пару фраз, — он взглянул на мужчину, который, казалось, вообще не знал о нашем присутствии. — Уверен, что ни слова правильно не сказал. Но мне показалось невежливым не попытаться.       Я чуть не расхохотался; это было так в духе Джастина — пытаться выучить что-то на китайском, когда этот парень сам мог быть выучить, что означает фраза «Можно войти?», и таким образом общаться с толпой студентов, которые наверняка хлынули бы в его студию так же, как и в студию Джастина.       С другой стороны, не удивлюсь, если он прекрасно говорил по-английски, но придумал лучший способ, чтобы все от него отвалили. Я посмотрел на него с уважением, когда Джастин вывел меня из комнаты. Джастин       Я знал, что, кроме как смотреть на мою студию, первые несколько дней его пребывания здесь мы будем только трахаться. И мы трахались. Я купил столько еды, сколько могла вместить моя крошечная кухня, но за три дня она закончилась.       Брайан лежал, раскинувшись у меня на спине, лениво рисуя пальцем маленькие фигурки. Я не был уверен, сплю или нет, и понятия не имел, день сейчас или ночь.       — Который час? — я посмотрел на часы, поэтому он не ответил сразу. Когда же он ответил, его голос был раздражающе терпеливым:       — Большая стрелка на тройке, а маленькая на…       Я шлёпнул его.       — Я имел в виду утро или вечер?       Он тяжело перевернулся на бок и посмотрел в сторону окна, но мы закрыли шторы и занавески пару дней назад. Он издал мученический стон и встал с кровати, подошёл к столу и распахнул шторы. В комнате не стало светлее, поэтому я не удивился, когда он поднял штору, и на улице было темно.       Я застонал.       — У нас закончилась еда, а уже середина ночи.       — Мы что, не можем выйти?       Я покачал головой.       — Это не Нью-Йорк. Даже не Питтсбург. Здесь поблизости ничего не работает так поздно. Или рано. Все равно.       Брайан уставился на меня:       — Быть такого не может. Это же колледж.       — Я в курсе.       Он снова тяжело вздохнул.       — А я думал, Лондон — это колыбель западной цивилизации?       Я прикусил ноготь большого пальца.       — Империя пала из-за ужасающего отсутствия круглосуточных закусочных, это уж точно.       Он нахмурился.       — Где твой ноут?       Он включил его, пока я ходил в туалет, а он искал круглосуточные рестораны по всему Лондону, хотя таких было столько же, сколько в радиусе пяти кварталов от моей старой квартиры в Нью-Йорке.       — Вот здесь есть блинчики, омлет и хороший кофе. По-моему, обычная закусочная.       Я подошел к нему со спины и погладил по голове.       — Воспринимай «хороший кофе» не совсем буквально.       На самом деле кофе тут оказался неплохой, хотя пришлось подождать столик. Никто, похоже, не знал или не обращал внимания на то, что двое парней постоянно тискались друг с другом, и хорошо, потому что мне не хотелось отпускать руку Брайана только потому, что очень гейский официант спросил нас, что мы хотим поесть.       В такое время меню было ограниченным, но нам удалось перебить голод до следующего дня. Я уговорил Брайана пойти со мной в единственный в Лондоне Whole Foods, где мы купили продуктов на триста баксов с его платиновой карты.       — Этого нам хватит до завтра, — сказал он, расписываясь на кассе.       Мы ели органическую еду на вынос… то есть «с собой — в Лондоне не существовало понятия «еда на вынос», — сидя на полу перед диваном, потому что у меня не было журнального столика.       Брайан с сомнением разглядывал обогреватель.       — Это что еще, блять, такое? — он запихнул в рот вилку с макаронным салатом.       — Электрический камин.       Он смотрел на меня поверх контейнера с едой на вынос.       — Что это за хуйня?       Я пожал плечами.       — Ты сам спросил. Так называется.       Он некоторое время смотрел на него.       — Включи.       Я не включал его с тех пор, как он приехал, с тех пор, как закончились холода, да и потом, у нас с ним были и получше способы согреться. Но я услужливо подвинулся и включил обогреватель.       Фальшивое пламя замерцало, а фальшивые угли засветились, и шумный обогреватель включился. Брайан завалился на спину от хохота.       Я подполз к нему.       — Эй, не я декорировал тут все, а в январе ты охуенно обрадуешься, что он тут есть.       Он притянул меня так, что я оказался наполовину на нём.       — Какая банальность.       — Пошёл ты, — я укусил его за челюсть, прямо рядом с засосом, который оставил там чуть раньше. Продолжал лизать и кусать его шею и грудь, впиваясь в рубашку, а потом расстегнул пуговицу на его штанах, чтобы стянуть их с него.       Брайан выгнулся под моими губами, и я провел языком по его груди, обводя каждую мышцу, опускаясь до пупка. Он запустил руки мне в волосы и пытался подтолкнуть к своему члену, но я сопротивлялся. Он поднял голову и посмотрел на меня, тогда я сказал:       — Перевернись.       Я держал руку на его бедре, пока он переворачивался, а затем сместился ему между ног к члену. Вылизывал его задницу, раздвигая другой рукой, пока он выгибался и толкался мне в ладонь.       Его дырка была такой узкой, и я орудовал кончиком языка внутри, пока не почувствовал, что он чуть расслабился. Я слегка поднажал и толкнулся языком внутрь, Брайан застонал и откинулся назад, приподнявшись на коленях.       Я крепче взялся за его член, но вытащил язык из задницы и начал вылизывать местечко за яйцами. Он толкнулся назад сильнее, и я продолжал массировать это место одним пальцем, пока снова начал вылизывать ему задницу.       Пальцы двигались легко по его члену, ровно настолько, чтобы оценить его реакцию, но недостаточно, чтобы довести до оргазма. Я ввел один палец рядом с языком, и он застонал, когда я растянул его на костяшку. Я почувствовал, как собственный член затвердел в джинсах, но проигнорировал его.       Я подул на его дырку, потом снова прошёлся языком, отстранился и вторым пальцем поиграл с оставшейся там слюной.       — Блять, Джастин... — он пульсировал у меня в руке, покачиваясь на моих пальцах, и меня захлестнула волна желания и чего-то вроде силы. Я вытащил пальцы и откинулся на пятки, расстегивая джинсы. Брайан на секунду посмотрел на меня через плечо, затем уткнулся лбом в сгиб локтя.       Я встал, чтобы снять джинсы и рубашку и взять смазку рядом с кроватью. Опустился на колени рядом с ним и смазал пальцы, прежде чем снова ввести их внутрь. Он так и стоял на коленях, и я положил руку ему на поясницу, наблюдая, как пальцами двигаюсь внутри него. Я смотрел, как его дырка растягивается, а затем сжимается вокруг моих костяшек, и снова почувствовал этот прилив.       Я наклонился и уткнулся лбом ему в спину, осторожно пропуская кончик третьего пальца. Брайан поднялся выше на коленях, и когда я почувствовал, как его анус расслабился, то вытащил первые два пальца, а затем снова ввел все три, плотно переплетая их.       Было тесно, и я чувствовал, как он сжимается, а затем костяшки оказались внутри. Я откинул волосы с глаз и осторожно развел пальцы внутри, и его член дернулся у меня в руке. Я коснулся головки, она намокла.       Я медленно трахал его, наблюдая, как напрягается каждая мышца его плеч, как бедра отступают назад, когда я немного вытаскиваю пальцы, а затем сжимаются, чтобы принять меня глубже, когда я снова входил. Я развел их опять, чувствуя, как он расслабляется, и Брайан вздохнул, когда я коснулся его простаты.       Его член у меня в руке был таким мокрым. Я хотел трахнуть его, но мне хотелось чего-то большего. Я коснулся его ануса мизинцем, и Брайан замер.       Я никогда не использовал больше трех пальцев. Он трахал меня четырьмя много раз, и я знал, что это потрясающе, но, когда он сделал это впервые, было пиздец как больно. Но я все равно хотел сделать это с ним, хотел узнать, каково это, когда его тугая задница сжимается вокруг моих пальцев. И я хотел, чтобы он кончил так же, как довел до оргазма меня, когда четыре пальца были полностью у меня внутри, касаясь простаты, пока другая его рука на моем члене… ебать. Я даже не касался себя, а от одной мысли об этом у меня все потекло.       Я не спросил его, все ли с ним в порядке. Понял, что все нормально, когда он снова толкнулся навстречу моей руке, вся эта неподвижность внезапно исчезла, сменившись порывом. Я отпустил его член и взял еще смазки, вылив себе на руку, она стекала ему на яйца, из-за чего они стали скользкими. Я вытащил пальцы и снова ввел их, убедившись, что он расслабленный и влажный. А потом я коснулся кончиком четвертого его ануса и ввел его вместе с остальными. Он выдохнул и оттолкнулся, и когда я почувствовал, как костяшка упирается о край, то остановился.       Я положил руку ему на бедро и крепко держал его.       — Позволь мне.       Он кивнул, качнувшись на моей руке, но не оглянулся и не пошевелился. Я мягко, но уверенно надавил, преодолевая сопротивление, и чувствовал, как его мышцы поддаются, как растягивается его анус, а затем почувствовал, как кольцо мышц… такое охуенно тугое… пропустило последнюю фалангу.       Было настолько туго, что я совсем не мог пошевелить пальцами. Никак не мог трахнуть его вот так; ничего не мог сделать. Я снова взял другой рукой его член, теперь он был лишь наполовину возбужден. Я поцеловал его в плечо и прошептал его имя, почувствовал, как он пошевелился, расслабился, совсем чуть-чуть, но этого было достаточно, чтобы его задница пропустила мои пальцы.       Я пошевелил ими, только кончиками, слегка подергивая, и Брайан закричал, член дернулся и увеличился у меня в руке. Она была до сих пор мокрой от смазки, и я начал сильно дрочить ему, снова двигаясь пальцами внутри. На этот раз он не закричал и не расслабился. Задница так сильно сжала мои костяшки, что я... совсем не мог пошевелиться, ничего не мог, но это не имело значения, потому что его член уже извергался густыми струями спермы на кровать, пока он хрипло стонал мое имя.       Наконец, он закончил, и я почувствовал, как его сердце колотится мне в щеку через спину.       А потом я медленно и нежно снова пошевелил пальцами у него внутри.       — Боже… — сказал он, и я улыбнулся, прижавшись вспотевшим лбом к его мокрой спине, проводя кончиками пальцев по его простате, пока он снова кончал, сильно и почти на сухую, прямо мне в ладонь.       На этот раз я вытащил пальцы, пока он еще кончал, и позволил мизинцу выскользнуть следом. Он глубоко, прерывисто вдыхал, и я убрал мокрую руку с его члена и схватил его за бедро. Когда я закончил, он упал плашмя, а затем перевернулся, притянув меня к себе. Я толкнулся ноющим членом в скользкую массу у него на животе и двигался взад-вперед по влажной коже, пока тоже не кончил, обжигая нас жидкостью.       Не знаю, сколько мы так пролежали, но он, наконец, просто сказал:       — Пиздец.       Я улыбнулся и поцеловал его в плечо.       — Ну, так что ты собираешься говорить, если кто-нибудь спросит, как тебе Лондон?       Он слегка пошевелил челюстью, затем взглянул на меня.       — Лондон… город мирового класса. Отличные магазины, галереи и театр, конечно.       Я улыбнулся ему.       — Конечно. Хотя мы почти не выходили из квартиры, кроме как в Whole Foods и в ближайшую закусочную, а все остальное время только трахались.       — Ты так говоришь, — сказал он, — как будто это плохо.       Я рассмеялся и почувствовал, как он провел рукой по моим волосам, а затем положил ее на затылок.       — Но признай, для впечатлений о Лондоне маловато.       Он задумался на минуту.       — Какое твое любимое место в Лондоне… кроме твоей постели с моим членом в заднице или твоей студии с кистью в руке?       — Британский музей.       Он скривился.       — Я не собираюсь в музей в свой последний день в Лондоне. Что ты еще не видел, но хотел бы посмотреть?       Теперь настала моя очередь размышлять.       — Не знаю…       — Биг-Бен? Лондонский Тауэр?       Я покачал головой и рассмеялся.       — Фу. Нет.       — Смена караула у Букингемского дворца?       Я снова рассмеялся.       — Я кто, по-твоему, Кристофер Робин?       — Ну а что тогда?       — Без музеев?       Он яростно замотал головой.       — В следующий раз.       — Собор Святого Павла, и я хочу пройтись по мосту рядом с ним, — твердо заявил я.       — Хочешь провести мой последний день в Лондоне в церкви? — недоверчиво спросил он.       — Это архитектурный шедевр, а не церковь.       — И ты хочешь, чтобы я перешел реку после того, что ты только что вытворил с моей задницей?       Я укусил его.       — Ой, да ладно. Тебе понравилось.       Он поцеловал меня в волосы.       — Ладно. Пусть будет собор Святого Павла. Но ты мне должен.       Я рассмеялся.       — Боже, Брайан. Ты уже должен мне, наверно, пятьдесят тысяч минетов.       Он улыбнулся и оттолкнул меня.       — Сорок девять тысяч девятьсот девяносто девять, — а потом встал и направился в ванную. Брайан       Джастин настоял, чтобы мы начали с галереи Тейт, и я игнорировал его тоскливые взгляды. Он мог пойти посмотреть на современных мастеров после моего отъезда. Мы шли по мосту, и он болтал о послевоенном строительстве и каком-то архитектурном конкурсе на проектирование моста, по которому мы шли, и я уже начал жалеть, что позволил ему приехать в исторический колледж. Но чем ближе мы подходили к противоположной стороне моста, тем молчаливее он становился.       Если и было холодно до моего приезда, в этот день погода стояла прекрасная: тепло, осенний ветерок, река текла под мостом. Я почувствовал непреодолимое желание взять его за руку и сделал это, сначала даже подумал, что он и не заметил. Но он переплелся пальцами с моими, и я увидел, как засияли его глаза, когда мы остановились и посмотрели на собор издалека.       Я встал позади него и обнял.       — Очень в стиле Лондона.       Он слегка рассмеялся, запрокинул голову и посмотрел на меня.       — В Питтсбурге ничего подобного нет, согласен. Это почти компенсирует странные электрические розетки, неадекватные системы отопления и то, как тут называют лейкопластырь «пластырем» или аптечный киоск «аптекой»².       — Удивительно, как ты умудряешься тут жить, — сказал я.       — Ещё и недостаток секса.       — Вот это трагедия, как я уже слишком хорошо понял.       — С другой стороны, есть Европа. Я имею в виду, я мог бы съездить в Париж на выходные, если бы захотел.       Он снова двинулся дальше, но я схватил его за руку.       — Ты хочешь поехать в Париж на выходные?       Он остановился и посмотрел на меня.       — Ты уезжаешь завтра.       Я пожал плечами.       — Я могу вернуться. Мы можем встретиться в Париже.       Он улыбнулся.       — На одни выходные? Мы будем только заниматься сексом и Париж не посмотрим.       — Мм. Твоя правда. Тогда дня на четыре?       Он пристально посмотрел на меня.       — Ты сможешь поехать на четыре дня? Со всем тем, что происходит с «Вавилоном»?       — Думаю, да, — казалось, он не поверил, поэтому я попробовал ещё раз. — Я выделю четыре дня в своём расписании, как только вернусь домой.       Он рассмеялся и снова продолжил идти, потянув меня за собой.       — Хорошо. После того, как мы посмотрим собор Святого Павла.       Я фыркнул, но последовал за ним на другой берег реки. Примечания переводчика: 1. Британцы называют второй этаж первым, потому что их система нумерации начинается с Ground Floor (нулевого или «земляного» этажа), с которого осуществляется вход в здание. Ground Floor (этаж на уровне земли) соответствует российскому первому этажу. First Floor (первый этаж) — это этаж, следующий за Ground Floor, то есть физически второй уровень здания. Эта традиция закрепилась исторически: в средневековье первый этаж часто использовался для торговли или хранения, а верхние этажи считались более престижными для жилья, поэтому отсчет «жилых» этажей начинался с того, что находится над уровнем улицы. 2. Лейкопластырь/пластырь; аптечный киоск/аптека (моя вольная интерпретация). В оригинале это выглядит так: band-aids (амер.) — plasters (брит.); drugstores (амер.) — chemists (брит.) Band-aids (амер.) — переводится как пластырь (чаще всего имеется в виду конкретный товарный знак Johnson & Johnson) или лейкопластырь. Plaster (в британском английском plaster или adhesive plaster) переводится как пластырь, лейкопластырь или липкая повязка. Это более общий термин для обозначения медицинского клеящего средства, в то время как Band-Aid является конкретным брендом. В контексте медицины plaster также может означать гипсовую повязку (например, при переломах), что отличает его от обычного наклейки. Ключевые различия: Специфика и общность: Band-Aid — это бренд (торговая марка), в то время как plaster — это общее название материала или устройства. Тип изделия: Band-Aid обычно подразумевает небольшой эластичный пластырь с гигиенической прокладкой посередине для мелких порезов. Plaster может относиться к более широким категориям, включая гипсовые повязки (plaster bandage) или просто липкую ленту (adhesive tape/plaster). Drugstore (или pharmacy) — это американский термин для обозначения аптеки, которая функционирует как магазин товаров первой необходимости. В отличие от британских аналогов, американские drugstores часто продают не только лекарства, но и продукты питания, косметику, бытовую химию, а иногда даже алкоголь и табачные изделия. Они ориентированы на широкий ассортимент и удобство, работая как универсальные магазины у дома. Chemist’s (или chemist) — это британский термин, обозначающий аптеку, специализирующуюся преимущественно на продаже лекарств, косметики и товаров для здоровья. В Великобритании такие заведения реже выступают в роли универсальных магазинов с едой или алкоголем, фокусируясь на фармацевтических услугах и рецептурных препаратах. В британском английском слово «chemist» происходит от алхимии (khemia), тогда как американский вариант «drugstore» подчеркивает продажу готовых препаратов. Chemist используется только в Британии, а drugstore — преимущественно в США.