Вкус крови

Первые смерти всегда оставляют некое смятение и удивление, к седьмой ты привыкаешь к этому, как донор, регулярно сдающий кровь в слепой надежде что спасает чужие жизни. Этот забавный факт я узрела как раз в свою седьмую смерть, когда возвратом моей души занимались люди, незнакомые с тонкостями нематериального мира. Привычка носить жетон видимо меня тогда и сгубила, и в меня влили несколько литров чужой крови. Трех разных людей, чьи голоса звучат в моей голове до сих пор. Трех идиотов, разменявших свое время ради спасения других. Налет ли это социального воздействия или моя фантазия, но мне не казалось, что жрецы пьют. Какие бы то ни было, даже те древние, что восславляли Вакха, хотя казалось бы, им стоило бы в первую очередь. И лишь пережив седьмую смерть я поняла почему пьет Рихт. Способность слышать потерянную жизненную силу других, что струится по твоим венам... дерьмовое развлечение, навроде встроенного в голову пропагандистского радио, которое ничем не заткнуть. — Ничего особенного, — обронил он он, затянувшись, — ты привыкнешь. Нихуя себе, ничего-особенного. Мне тогда казалось, что мой мир закончился и этот навязчивый суетливый шепот сводит меня с ума, но, признаться, сейчас я не могу сказать, была ли я в трезвом уме до голосов в голове, или они, наоборот, успокаивали меня, когда не стало Рихта. Едва ли я сумею вспомнить какой это был год, когда жрецы Джартанги развязали войну культов, вырезая всех иных служителей, крупный ли культ вечно голодного Хатуула, трех девственниц ли скрытного Алматота. Но в тот год они отняли у меня наставника и единственного друга, способного рассказать про тьму внутри меня. В тот год я не умерла ни разу. Его смерть на что-то решительно повлияла, и как мне четко дал понять покровитель, она была окончательной. В тот год я поняла что значит быть монаршей Темного Стража, в хладнокровном целеустремлении истребляя бунтовщиков и сохраняя жизни их боязливым оруженосцам. Я знала, кто несет угрозу культам, а кто лишь идет на поводу сильных духом. Забавно, но именно тогда я и познакомилась с Лиличкой, хрупкой блондинкой с улыбкой графини, исколовшей свои бледные пальцы швейной иголкой. Ей так нравилось шить, как мне нравилось есть с ней круассаны на веранде под ее квартирой. Лиличка прощала мне сшитые ею платья, заляпанные чужой кровью, тревожно вздрагивала во сне, боясь что следующим утром я могу не появиться на веранде к круассанам. Могу даже сказать, что я ее нежно любила, как любят приученных к ласке лис, издалека. Свою метку я оставила на ней промеж алебастровых лопаток. Она должна была сообщать всем иным служителям, что эта барышня под опекой темного культа. Такие обыкновенно оставляют на своих приемниках жрецы. А еще любовники, желая уяснить принадлежность и превосходство. Такие опоясывают безымянные пальцы. В отличии от Лилички я не тревожилась во сне в ту ночь, когда она исчезла, оставив после себя перевернутую мастерскую и легкий флер поздней сирени. Грабители оставили бы тело, глупцы же, отнявшие у меня ее, заставили голоса в моей голове в унисон взвыть от бессилия. Им тоже нравилась Лиличка. Они, являясь говорливыми свиделями моей обузы палача, скулили и скребли короткими ногтями изнутри грудной клетки, умоляя отыскать и покарать. Насмешка ли, что культ, известный для моего покровителя каннибалами, устраивал в ту ночь кровавое празднество, впервые позабыв пригласить проводника смерти. Урсол был нем, когда я вступала на территорию чумы в сопровождении воплощения своей холодной ярости. Позже я назову его Тиндалом, найдя забавное сходство с тем насколько он похож на лафкравтовскую тварь в своей квантовой нестабильности. Впервые я не убивала по необходимости, а калечила по желанию, обличив вину пожирающих мою хрупкую нимфу. Я скормила гортань их монаршего его желторотой пастве, начиненной глазами жреца, не сумевшего распознать в моей метке заложенного в нее сигнала. Ее изувеченное тело слишком долго привлекало мой взгляд, и за каждый отрезанный при жизни (ведь так вкуснее) кусок ее плоти я отняла жизнь. Но это не приносило мне ни удовольствия, ни чувства выполненного долга. Покровитель не возразил и тогда, когда я, обессилев от криков восторга в голове, не сумела убить мальчишку, едва обрядшего причастие неоната, будущего монаршего с пронзительно-острым взглядом смирения. — Извлеки из этого урок, — только и смогла сказать я, бросив тоскливый взгляд на обнаженную плоть уже даже не сочащуюся кровью. В смерти Лиличка была особенно бледна и встревожена. А я не имела права отбирать у нее полученный покой. — Извлеку, — пообещал мне юноша, не отрывая взгляда от расцветающих узоров крови его павших товарищей.