Наруто стал Ассасином.

В комнате, куда едва падал свет от коптящего огарка свечи, они нашли временное освещение — Наруто и Эцио привели к Бартоломео. Тусклый свет ложился на их утомлённые лица, отражаясь в глазах так, что удалось проникнуть в самую суть их души. Наруто говорил с Бартоломео, словно брат, пытаясь донести до меня мысль, что их враг не просто человек, тень, притаившаяся в темноте города, готовая наброситься и сломать куски. Цель была ясна, и ей нужно было достичь как можно быстрее, прежде чем ночь обернётся совсем другой, более страшной тьмой. С наступлением темноты, когда на улицах города не осталось даже отблеска дневного света, трое ассасинов, скрываясь под плащом ночи, подходили к арсеналу, где укрывался Сильвио. Они молчали, как волки, знающие, что рядом добыча. Но Бартоломео, не в силах держать свою буйной натуру, прошептал с насмешкой, как бы вопрошая сама у себя: — Следуй за мной, — бросил ему Эцио. — Что… О, извини, — откликнулся Бартоломео сонным тоном, в его глазах сверкнула усмешка, — я, кажется, задремал! - Тогда-то их заметил один из стражников. Лязг металла прервал их короткую тишину, и стражник шагнул вперед, нацелившись на Бартоломео. — Если тебе дорога жизнь, сдавайся! — приказал он, в его голосе прозвучал едва уловимый страх, смешанный с угрозой. - Но Бартоломео, словно не слыша его, поднял свой меч. В его взгляде вспыхнул огонь, который не мог погасить никакую цепь. — Ни за что! — произнёс он, голос его прозвучал как стон из-за самой остроты отчаяния. — Отними у человеческого свободы, и что у него останется? Нет, в клетку я не вернусь! - Сказав это, он сделал шаг вперед, подняв меч, призывая всю эту ночь на едине. — Тогда отправляешься в могилу! Убить их! — рявкнул стражник. И тут же началась эта страшная пляска смерти, где каждый удар был не просто движением, криком души, бьющейся в тисках отчаяния. Примерно семеро или восьмеро стражников, одетых в тяжёлые, как бы мировые грехи, всякие, ринулись на ассасинов, словно бы обречённые судьбой набрали неотвратимую революцию. Наруто и Эцио, волки, загнанные в угол, ответили на эту неминуемую схватку с молчаливой решительностью и отчаянием, которые всегда гнездятся в душе человека, познавшего истинный ужас. Благодаря своему многолетнему опыту, отточенному и жестокому, Наруто нанес удары, каждый из которых был не просто движением, но актом сопротивления миру, который так давно пытался сломить его. Он, казалось, сражался не только со стражниками, но и со своей собственной тенью, каждым демоном, который цеплялся за его душу. В то же время он причинил это товарищам, как бы ставя свою жизнь на кон ради них. Прохожие, как обычно, в страхе и ужасе, сжимая свои души в кулаки, быстро оставляя место схватки, не быть вовлечёнными в этот страшный круговорот смерти и войны, который им был чужд и непонятен. Они были тенями, скользящими прочно от света, оставляя ассасинов наедине с их судьбой. Когда враг был повержен, когда запах крови еще был жизненно важен в воздухе, как мрачный свидетель их деяний, трое ассасинов участвовали в арсенале. — Ну и хаос тут развели! Надеюсь, Бьянка не пострадала… — пробормотал Бартоломео, как будто не веря, что эта мысль, эта забота могла бы стать смыслом его бытия в этот самый момент, и поспешил искать своё оружие. Наруто и Эцио, не понимая, кто эта «Бьянка», недоумённо переглянулись и, как бы загипнотизированные, следят за ним. Войдя в одну из комнат арсенала, они застали странное зрелище: Бартоломео, беспокойно мечущийся по залу, как раненый зверь, в поисках своей мечи. — Бьянка! Бьянка! — кричал он, голосом, полным такой страсти, что казалось, будто он зовёт возлюбленную, потерянную среди этих бездушных стен. — Эй, ты в порядке? — не вы удержали Эцио, не в силах больше наблюдать за этим зрелищем. — А как ты думаешь?! — Бартоломео резко обернулся, в его взгляде метались искры безумия и боли. — Оглянись вокруг! Бедная Бьянка! Если с ней хоть что-нибудь случилось... О, любимая, ты жива! Слава Богу! - Внезапно освещение затопило его лицо, как свет лампы в ночи, и он поднял свой меч. — Сэр Наруто, Эцио, позвольте представить вам... Бьянку. — И, будто бы это было высшее счастье на земле, — добавил, — Бьянка, это сэр Наруто и Эцио. Наблюдая за странным поведением Бартоломео, Наруто и Эцио, казалось, что странная горечь, капля пота скатилась по их лбу, по-видимому, свидетельствовала о недоумении, смешанном с растущим подозрением о здравомыслии их товарища. Было в этом что-то до боли гротескное, почти трагическое — видеть, как человек, который, кажется, отвел роль в великом деле, научился на таких простых, почти детских проявлениях чувств. Но вот Бартоломео, словно возвращаясь из какого-то далекого мира, где мечи могли быть женщинами, вернул оружие в ножны и стал серьёзным, будто вся эта сцена была лишь вспышкой его истинного «я», утаенного из мира. — Итак, я знаю ваши имена, но всё ещё не понимаю, что вам нужно, — произнес он, словно пытаясь найти смысл в этом странном стечении обстоятельств. — У нас есть… дело с Сильвио Барбариго. Ты говорил, что поможешь, — напомнил Эцио, как бы опасаясь, что этот человек вновь начнёт метаться в естественных сумбурных мыслях. — А! — вдруг ожил Бартоломео, в его глазах вновь мелькнула искра волнения, столь же неожиданная, как и всё в этом человеке. — Вы окажете мне честь! — Но мы не можем идти против него втроём… то есть, я хотел сказать, вчетвером… — предпринял попытку Эцио, ещё пытаясь сохранить благоразумие. — Может быть, у тебя есть какие-нибудь предложения? — Я пойду и соберу своих людей, подготовлю их к бою, — произнес Бартоломео с неожиданной твёрдостью в голосе, и на мгновение показалось, что перед ними стоит совсем другой человек, настоящий воин, которого невозможно поколебать. — А вы тем временем займитесь пленниками, которые схватили Сильвио. Мы не можем бросить их на произвол судьбы. Совесть наша не позволит. — Ясно. Мы немедленно этим займёмся, — отозвался Наруто, и в его голосе зазвучала решимость, которая всегда была ему свойственна, как будто в этом миг он обрёл цель, которую так долго искал. — Удачи вам, парни, — тихо добавил Бартоломео, и в словах, почти шёпотом сказанных, было больше истины и надежды, чем во всём, что он сказал до этого момента. Оставив Бартоломео, Наруто и Эцио, с тяжестью в душе, но с непоколебимой решимостью, двинулись в поисках пленных, которые Сильвио держал под замком. В них постоянно возникает мысль: опустите тех, кто научился, будет стоять на их стороне, кто, может быть, готов будет вложить в это дело свою душу, свою жизнь. И ведь правда — долго искать не пришлось. Едва лишь они завернули за угол, как пред их глазами предстала мрачная картина: пятеро стражников, выстроившись, как бы непробиваемая стена, стояли возле массивной клетки, в которой, судя по всему, томились узники, ожидая своего спасения или смерти. — Вот они, — прошептал Эцио, и в голосе его было что-то леденящее, что-то показалось на предчувствие трагедии. Не раздумывая ни секунды, Наруто и Эцио бросились вперед, как два безумца, готовые к этому встретить свою судьбу, как бы та ни сложилась. Остро затрепетали клинки в воздухе, завязалась короткая, но яростная схватка. Опыт и мастерство ассасинов взяли на себя, и враги один за другим пали, как куклы, лишь верхние нитей, что их поддерживали. Открыв дверь клетки, они увидели измученные лица людей, их глаза вдруг наполнились искоркой надежды. — Спасибо вам, друзья, за спасение! Если нужно, мы будем говорить на вашей стороне! — заговорил один из освобождённых, и в его голосе прозвучала такая непреклонная решимость, которую поняли Наруто и Эцио — они не одни. — Следуйте за нами, — отозвался Эцио, в то время как освобождённые бросились следом за ними, как бы вернув себе право на жизнь, как будто обретя новый смысл в этом мире. Пройдя к своей второй подчиненной, они снова преодолев сопротивление стражников, освободили очередную группу пленников. С каждым шагом, с каждой победой их отряд становился всё больше, как бы набирая силу из самой сути освобождения. — Мы с вами, друзья! Скажите, лишь куда идти! — воскликнул один из них, отчаянно глядя в глаза Наруто. — Нам надо ослабить других, — спокойно ответил он, и в этом голосе было что-то роковое, что-то необратимое. Так, переходя от одной клетки к другой, они приблизились к своей цели, пока наконец не вернулись к Бартоломео. — Приветствую вас, сэр Наруто, Эцио! Добро пожаловать! — раздался его голос, полный странной смеси радости и боли. — Моя армия снова со мной! Теперь Сильвио поймёт, какую ошибку он совершил. — Что будем делать? Навалимся на его Арсенал всем скопом? — спросил Эцио, и в его вопросе звучала неуверенность. — Нет, так нас перебьют у ворот, — покачал головой Бартоломео, и его лицо вдруг осветилось странной, почти безумной уверенностью. — Я придумал кое-что другое. Возьмите моих людей и расставьте их по всему кварталу. Они поднимут шум, и это заставит Сильвио бросить против них почти всех воинов. — Тогда в Арсенале погибнет мало наёмников, и мы сможем проникнуть внутрь, — задумчиво произнёс Наруто, наконец улавливая замысел. — Именно! «И вам никто не сможет побеспокоить», — сказал безумный Бартоломео, в его глазах вспыхнул огонь, тот самый огонь, который ведёт людей к. — Надеюсь, он клюнет, — тихо пробормотал Эцио, едва слышно, словно обращаясь к самому себе. — О, не беспокойся об этом, — загадочно усмехнулся Бартоломео, и в его улыбке сквозила какая-то невыразимая горечь, словно он уже предвидел развязку этой игры, в которой каждый из них был лишь пешкой на великой шахматной доске судьбы. Наруто и Эцио, не допуская больше ни одного сложного вопроса, превратились, как бы приняв на себя тяжесть невысказанных слов и долга, который сковывал их, и поспешили адекватно поручить Бартоломео. Они, выйдя на ночные, тесные улочки города, разошлись в разные стороны, как безмолвные тени, каждый к своей группе освобождённых. В их действиях не было ни лишней суеты, ни возвратного рвения; всё сдержанно, с тихой обречённостью, которую можно увидеть лишь у людей, принявших неизбежное. – Таков наш путь, – проговорил себе под нос Наруто, глядя в лица своих товарищей, тех, кого он освободил из цепей, и на кого теперь возлагал новый долг. – Бортоломео ожидает от нас шума, великого шума, обрати на себя внимание города и тем самым запутать стражу. Вы, люди добрые, – добавил он с горечью в голосе, – должны будете исполнить эту роль. – Что ж, мы не можем теперь отступить, – отозвался один из освобождённых, на чьём лице отпечаталась печать давно перенесённых страданий. Когда Наруто и Эцио вернулись обратно, их встретил тот же суровый взгляд Бартоломео, который как будто бы высекал из них ответ, не требуя слов. – Ну что, всё готово? – сжав губы, произнёс он, пытаясь прикрыть этот простой вопрос ту самую низкую дрожь, которая охватила его душу. – Да, всё исполнено, – спокойно ответил Эцио. – Твои люди на месте. – Хорошо… очень хорошо, – промолвил Бартоломео, но голос его уже дрожал, как бы в этих словах таилась последняя надежда. И, как бы опасаясь потерять ее, он протянул Наруто хлопушку за сигнал. – Знаете, как с этим обращаться? Наруто на мгновение замер, словно обдумывая что-то, а затем передал предмет Эцио и тот призрак. – Найди самую низкую точку в квартале и выстрели в страну. Это будет сигналом для всех нас, – тихо добавил он, как бы прощаясь, как прощаются перед долгим путешествием, которое уже не сулит возврата. – Увидимся на поле боя, – отозвался Эцио, но в его голосе звучало не обещание, а скорее тихая, неизбежная тоска. – Это точно, – отозвался Бартоломео, и в словах всё было – отчаяние, надежда, и что-то ещё, неуловимое, но столь же новаторское, как тень, которая ложится на душу перед последним испытанием. Покинув Бартоломео, Наруто и Эцио, стиснув зубы, поспешили в сторону Арсенала Сильвио. Тишина ночи уже стала их союзницей, а темные улицы обволакивали их фигуры, как бы скрывая от недобрых глаз. Наруто отвлёк на себя несколько стражников, их звонкие крики и лязг стали эхом его шагов, пока Эцио взбирался на самую нижнюю точку головы, чтобы подать условный сигнал. Но, как только хлопушка разорвала небо своим свистом, началась кровавая вакханалия, и на улицах Венеции закипела мясорубка. Эцио взглянул вниз, и сердце его забилось с глухой тяжестью. Врагов стало всё больше, они теснили Наруто, точно оставшихся волков, набрасывающихся на одного волка. Вдруг он заметил Данте, который никогда не сражался с Бартоломео, а теперь, покрытый потом, как олицетворение позора, удил обратно в арсенал Сильвио. Наруто, едва заметив это, поддал знак Эцио, его глаза полыхали гневом и болью, и было в этом сигнале что-то обречённое, как будто он понимал, что эта ночь – их судьба. Эцио, не колеблясь ни секунды, следил за Данте, как за своим роком, но едва он двинулся вперед, как появился окружён десятками стражников. И вот, в этот момент, как будто по воле рока, явились Наруто и Бартоломео с людьми, вынырнули из теней, похожих на призраков, и бросились на помощь Эцио, чтобы вместе обрушиться на охрану, как волны обрушиваются на берег во время шторма. – Отличный экземпляр, да? Это честь для тебя – умереть от его рук! – крикнул Данте, но его слова были полны той горечи, что присуща людям, давно потерявшим что-то важное. – Отвали, тварь недобитая! Сукин сын! – прорычал Бартоломео, его голос был как удар меча, быстрый и беспощадный. – Пойдёмте, Сер Наруто, Эцио! Проучим это жирного наблюдения! – Я знаю, зачем вы здесь, Наруто, Эцио! – начал Сильвио, его глаза светились лукавством и безумием. – Вы опоздали! Вам не беспокоить нас... Вы ничего не знаете, да? Данте прикончит вас, и всё будет кончено. Словно в начале очернить то же самое, Сильвио стал говорить, произносить слова, что были пропитаны ложью и ядом. О смерти Эцио, о судьбе его семьи, он изобразил так, словно бы сам демон нашптал ему это. – Эцио, неужели ты скучаешь по своему дураку-отцу? – зловещий смех Сильвио прокатился по площади, как эхо, возвращаясь к ним. – Я жалею лишь об одном – что не мог своими руками вздёрнуть его! Ты сойдёшь в могилу вслед за ним! И ты, и твой лидер! А потом мы придём к твоему дядей, принцессе и красотке-сестричке! Да, о! Может быть, я их пощажу – чтобы они красили нам долгий путь в море… Ведь иногда бывает так одиноко, не так ли? – Довольно! – глухо проговорил Наруто, его голос был похож на скрежет стали, как будто он все решил уже давно. – У нас нет времени. Возвращайся, пора выйти. – Сер Наруто! Идите! Эта громила привела вас прямо к своему хозяину! – Бартоломео окликнул его, и в словах не была просьба, нечто большее, этот призыв к действию, к бою, от которого уже не отвертеться. – Эцио, и я остаемся здесь со своими людьми, мы задержим стражу. В этот момент всё застыло – напряжение, кровь, удары сердца – всё стало частью общего целого. И теперь уже нельзя было остановиться. Судьба, казалось, сама вычерчивала их путь, и каждый шаг был как бы неизбежным приближением к тому, что должно было произойти. Наруто, как бы подчиняясь неведомой силе, короткие происшествия и без промедления бросился в погоню за Данте. В этом миге в его движениях было что-то зверское, неотвратимое, как будто сама направляла его шаги. Данте, хрипя от усталости, уже добрался до Сильвио, когда ассасины, предшествовавшие ему, как будто воплощали неумолимую кару, подходили настолько, что его и голова не оставались. – Торопись! – выкрикнул Сильвио, в его голосе прозвучало между существом отчаянием и злобой. – Они уплывут без нас! Они, не сговариваясь, побежали к причалу, стремясь добраться до корабля, который вот-вот отчалит в темные воды, унося их на Кипру. Но Наруто, как пес, учуявший запах крови, не отпускал их, пробиваясь через толпу, которая казалась преодолевающим барьером, пытавшимися остановить его. Каждый шаг давался с усилием, как бы противостоя воле этого города, опутавшего его невидимыми сетями. Преодолев наконец этот вопрос, он увидел их – Данте и Сильвио уже на палубе, задохнувшихся, как будто они пытались убежать от собственной судьбы. И тут, не медля ни мгновения, Наруто обрушился на них со спины, как грозовой удар, внезапный и неотвратимый. Оказавшись рядом с поверженными, он на мгновение замер, осматриваясь, по-видимому, пытаясь понять, зачем все это... почему именно так? В глазах его мелько произнесло что-то тревожное, эмоциональное, почти несвойственное ему. – Что здесь произошло? – спросил он, и в этом вопросе услышал нечто большее, чем просто любопытство, – это был вопрос человека, который слишком долго блуждал в себе. – Почему здесь лодки? Я думал, ты стремился к власти, хотел стать дожем... – Это была лишь уловка, – проговорил Сильвио, голосом его дрожал, как будто он уже стоял на краю бездны и понимал, что следующий шаг – это падение в пропасть. – Мы должны были отплыть... – Куда отплыть? – повторил Наруто, и в этом вопросе почувствовалась холодная решимость. – Не скажу, – едва слышно выдавил из себя Сильвио, отвернувшись, как бы надеясь, что это спасет его от неизбежного. - Но тогда Данте, стоящий на коленях и смотрящий куда-то, срывающимся голосом пробормотал: – Они отправляются на Кипр... Они хотят... хотят... – Не бойтесь тьмы, – тихо проговорил Наруто, и в этих словах прозвучало нечто ужасное, обреченное, видимо, он говорил это не столько им, сколько себе. – Раскрой ей объятья. Покойтесь с миром. Тишина, как будто густой туман, окутала их, и казалось, что весь мир замер в этой миг, дожидаясь, когда же все завершится. Как только Данте и Сильвио отошли в мир иной, Наруто, полон раздумий и смятения, извлек два пера из своего набора, чтобы вытереть кровь у павших, словно желая сохранить на них хоть каплю памяти о том, что произошло. Покинув судно, он вернулся к товарищам, которые, словно дикие звери, окружили его. — Отлично, Сер Наруто! — произнес Бартоломео, его голос напоминал ликование триумфатора. — Сильвио разбит, и квартал вновь в наших руках! Быть может, теперь в Венеции воцарится мир и покой! Давайте отпразднуем нашу победу! - Наруто, глядя на радостные лица своих спутников, почувствовал внутри себя холодок. — Я рад за тебя и твоих людей, Бартоломео. Но мы не можем присоединиться к вам. Боюсь, наши планы с Эцио круто изменились… — О чём вы, Сер Наруто? — спросил Бартоломео с недоумением, как будто не в силах постичь глубину сказанного. — Сильвио не собирался свергать Марко. Он лишь хотел покинуть Венецию — а всё это было затеяно для отвода глаз, — произнес Наруто, его голос был полон тревожной непонятности. — Зачем? — воскликнул Бартоломео, как будто искал в ответе ключ к пониманию этого запутанного мира. — Именно это мне с Эцио предстоит выяснить, — произнес Наруто, и в его глазах читалась решимость, но также и бесконечное беспокойство. Устав от бурной суеты и напряжённой борьбы, Наруто и Эцио направились в ближайшую гостиницу, чтобы обрести немного покоя. Войдя в свои номера, Эцио, словно иссушённый духом тяжёлых размышлений, тут же завалился спать. Наруто же, наполняя комнату тишиной, достал свой альбом и сел за стол, погружаясь в мир своих мыслей, словно искал ответы на вопросы, что терзали его душу. Наруто, погружённый в глубокие размышления, вёл внутренний диалог, словно пытаясь постичь тайны человеческой судьбы. Он вспомнил тот момент, когда они с Эцио пришли к Антонио. Взгляд их упал на неожиданного собеседника — Агастино Барбориго. В его душе, изначально охваченной подозрениями, мелькнула тревога: «Неужели Антонио связан с Тамплиерами?» Но, к его удивлению, всё оказалось не так, как он полагал. Агастино, с необычайной решимостью, оказался на стороне братства, что внезапно вернуло Наруто к надежде. — Я собираюсь найти Сильвио, — произнёс он, ощущая тяжесть своих слов. — Но я не знаю, где его искать. Агастино, словно будто бы предугадывая его мысли, ответил, что его брат прячется в арсенале, как трус, и в его голосе прозвучала горечь, затмевшая внутренние сомнения Наруто. Он не мог удержаться от вопроса, осталась ли у Агастино капля сожаления о том, что он собирается убить своего брата. — Нет, — произнёс Агастино с уверенной настойчивостью. — Мой брат сам избрал свою судьбу. Однако Наруто понимал, что для выполнения такой опасной задачи нужна была поддержка, без которой ни один план не имел бы шансов на успех. Антонио предложил им привлечь к этому делу Бартоломео, и в этой просьбе звучала надежда на спасение. О самом Агастино знали не так много, но Наруто, полон решимости и внутреннего конфликта, сумел раздобыть кое-какую информацию, словно искал нити, связывающие их судьбы, в этом безумном мире, где каждая жизнь казалась игрой на грани трагедии. Агостино Барбариго — младший брат Марко, занявший в 1486 году пост 74-го дожа Венеции, был созданием сложным и многогранным. Родившись в сердце этой живописной, но опасной республики в 1420 году, он с ранних лет почувствовал на себе бремя сравнений с братом, которому повезло быть избалованным судьбой. В то время как Марко купался в роскоши и привилегиях, Агостино, словно морская волна, бился о скалы социальной лестницы, изнуряя себя трудами, чтобы обрести хоть каплю признания. В 1476 году, когда Марко, поглощённый жаждой власти, вступил в Орден Тамплиеров, жизнь их семьи уже круто изменилась. Он вскоре стал дожем Венеции, после того как его коллега по ордену, Карло Гримальди, отравил Дожа Джованни Мочениго. Этот кровавый переворот, как пламя, сжигал всё на своём пути, и хотя Марко добился высоты, его душа оказалась в плену страха. Непреодолимый ужас смерти держал его в цепких объятиях, заставляя избегать Палаццо Дукале, словно бежит от собственных демонов. Агостино, наблюдая за братом, ощущал непреодолимую горечь. Он не одобрял его трусости, осознавая, что в этом страхе таится не только слабость, но и позор. Брат, закованный в железные цепи своих страхов, был готов расплатиться за свои амбиции, но какова была цена этого достижения? С внутренним конфликтом, как будто тени прошлого преследовали его, Агостино искал путь, который приведёт его к истинной свободе — не только от оков семьи, но и от власти, разрушающей душу. Однако, как дож, Марко был обречён на необходимость выйти из своего палаццо в 1486 году, чтобы отпраздновать карнавальное веселье, и это событие, полное блеска и лоска, таило в себе глубинные подводные течения. Мы, ассасины, ловко использовали эту ситуацию в своих интересах. Я, выиграв Золотую маску, получил возможность ввести Эцио на закрытую вечеринку Марко, что стало неким зловещим предзнаменованием. Агостино, находясь на этом приёме, чувствовал тяжесть атмосферы, в которой царила фальшь и притворство. Брат, окружённый блеском дорогих тканей и звуками музыки, в это мгновение обратился к одному из гостей с резкой критикой: он осуждал управление Венецией, за которым стоял его брат, и отвергал эту вечернюю пиру как ловушку, приготавливаемую для незамедлительного действия. Агостино наблюдал, как его брат, ведомый гордыней и горечью, терял связь с реальностью, как корабль, сбитый с курса. Он оставался на вечеринке достаточно долго, чтобы стать невольным свидетелем того, как жизнь Марко была отнята в одно мгновение. Взрыв звука — выстрел из спрятанного пистолета Эцио пронзил тишину, как молния, разрывающая небо. В этот момент, когда меч, словно предатель, проник в сердце Марко, Агостино осознал всю трагедию своего положения. Он был не только братом убитого, но и человеком, который в этот миг понял, что даже среди блеска и веселья скрываются тени, готовые поглотить тех, кто не видит реальной опасности. После смерти Марко в 1486 году Агостино встретился с нами — со мной и Эцио — в Палаццо делла Сета, некогда принадлежавшем убитому кузену Агостино, Эмилио. Эта встреча, казалось, была наполнена предчувствием перемен, как темная туча, нависшая над горизонтом. Агостино, все ещё лишь избранный дож, не имевший власти действовать, говорил с нами с невольной тревогой в голосе. Он доверительно сообщил, что его двоюродный брат, тамплиер Сильвио Барбариго, захватил Арсенальную верфь, опираясь на армию не менее двухсот наёмников. В этих словах слышалась горечь: власти, которую он так стремился обрести, угрожали недостойные амбиции его родни. Это не только ставило под сомнение его назначение на пост Дожа, но и вызывало в его душе бурю сомнений и переживаний. Агостино объяснил нам всю серьезность ситуации, его голос дрожал от чувства ответственности, и в этот момент, осознавая опасность, он предложил разработать план по устранению Сильвио. В этой комбинации, полной риска и угроз, звучала надежда на освобождение от бремени, которое давило на его душу. И всё же, прежде чем расстаться, Агостино, словно перед лицом своего внутреннего демона, пообещал, что не станет вступать в союз с Борджиа, как это сделали его брат и кузены. Эта клятва, произнесённая в тени убитого, несла в себе оттенок трагедии и безысходности, словно последний луч света в темном коридоре, где каждый шаг мог стать роковым. Когда я и Эцио освободили Бартоломео, нас охватило странное чувство тревоги, будто мы стали участниками какой-то зловещей игры, где ставки были слишком высоки. Мы направились к его дому, и в этот момент Бартоломео, полон решимости и напряжения, произнёс, что чтобы выманить Сильвио, нам придётся освободить пленных и поднять всю Венецию на уши. Эта мысль, казалось, не оставляла нам выбора; она вела нас, как тень, предвещая бурю. Так мы и поступили. Мы подняли шум, словно древние колокола, звенящие в воздухе, вызывая страх и неразбериху. И в этой суете, среди криков и грохота, я вновь вспомнил о Бартоломео. Его присутствие, как будто шептало о невидимых нитях, связывающих нас с этим миром, где каждое действие могло привести к непредсказуемым последствиям. Словно в этой игре на выживание, в которой мы оказались, каждый из нас играл свою роль, но насколько мы были готовы принять цену этой свободы? Бартоломео д’Альвиано — фигура, овеянная тайнами и легендами, был не просто кондотьером и лидером венецианских наёмников, но также военным деятелем и ассасином, чья жизнь была наполнена противоречиями. Он родился в 1455 году в малозначительном городке Альвиано, утопающем в зелени Центральной Италии, где судьба, словно мастер-пряник, формировала его личность с самого раннего возраста. Его родители, Франческо д’Альвиано и Изабелла д’Атти, не могли и представить, какое бремя выпало на долю их сына. С детства Бартоломео обучался военному искусству — этому древнему ремеслу, полному жестоких истин и неумолимых законов, которые формировали мужчин и разрушали души. Он преуспел в этом деле, но на пути к успеху его сердце было пронизано не только гордостью за свои достижения, но и смутными терзаниями о цене, которую ему придётся заплатить. Как бы ни искушала слава, он знал: в мире, где каждый шаг мог привести к предательству, где даже самые близкие могут оказаться врагами, необходимо оставаться настороженным. Бартоломео, выросший среди руин человеческих судеб и распрей, представлял собой не просто солдата, а символ постоянной борьбы между честью и выживанием, между стремлением к свободе и кнутом неизбежной судьбы. В 1486 году тень недоверия и страха вновь опустилась на Венецию, когда Бартоломео и его люди оказались арестованы по приказу прокурора Сильвио Барбариго. Эта коварная игра власти напоминала затянувшуюся трагедию, где каждое действие вело к неотвратимому финалу. В том же году, как звезды, сошедшиеся на небосводе, Бартоломео встретил меня и Эцио, и в нашем союзе зародилась искра надежды. Не без нашей помощи, словно в какой-то затеянной игре судьбы, Бартоломео и его верные наёмники избежали виселицы. Узнав о нашей истинной миссии, он, наполненный решимостью и гордостью, с радостью согласился участвовать в штурме венецианского Арсенала, где, как оказалось, укрылась одна из наших «целей» — олицетворение мракобесия и предательства. Собрав самых преданных людей, д’Альвиано устроил потасовку на площади перед Арсеналом, его действия были продуманы до мелочей, как в театре, где каждый актёр исполняет свою роль. В этот миг, его смелость отвлекла внимание охраны, и я с Эцио, словно призраки, бесшумно проникли в здание. И вот, в этом молчаливом слиянии теней и света, мы отдали должное справедливости, отправив в мир иной ещё одну парочку тамплиеров — Сильвио Барбариго и его верного телохранителя Данте Моро. Этот момент, пропитанный тяжестью предательства, стал для нас символом борьбы, где каждое действие вызывало последствия, но освобождение от гнета казалось сладким, даже несмотря на его цену. Данте Моро, чье имя отзвучало в коридорах власти, был не просто телохранителем Марко Барбариго, но и бывшим капитаном венецианской городской стражи, чья жизнь была полна противоречий и непредсказуемости. После того, как покушение, задуманный Марко, привело к повреждению его разума, словно коварное зло, нависшее над его судьбой, он стал жертвой манипуляций, в результате чего оказался связанным с Барбариго как верный пес. Его служба в городской страже была успешной, и он гордо дослужился до звания капитана. Но даже этот статус не мог предостеречь его от невидимых ловушек судьбы. Женившись на Карлотте, он, казалось, обрёл счастье, не подозревая, что это счастье станет началом его бед. Взгляд Марко Барбариго, жаждущий заполучить то, что принадлежало другому, навлек на Данте смертный приговор. С этой безысходной ситуацией, данная как безжалостный приговор судьбы, возникали мрачные мысли. Данте, не ведая о надвигающейся буре, словно корабль, направляющийся в шторм, продолжал идти по своей жизни, не догадываясь о том, что его самое дорогое, его любовь, может стать причиной его гибели. И вот, в тени величественного города, где каждый взгляд мог скрывать предательство, он оказался в ловушке, откуда не было выхода, заведомо зная, что его жизнь, полная военных заслуг, может быть уничтожена одним лишь жестом другого человека. Барбариго, со своей непреклонной решимостью, решил подослать убийц к Данте, намереваясь устранить угрозу, которая могла помешать его коварным замыслам. Но, как это часто бывает в жизни, замыслы человеческие, полные тщеславия и мрачного тщеславия, не всегда обретают желаемую форму. Убийца, действуя с холодным расчетом, ударил Данте дважды в грудь и один раз в голову, однако, несмотря на жестокие ранения, он остался в живых, что само по себе стало иронией судьбы. Лишившись в одночасье жены, утратив остатки своего рассудка, Данте оказался не только жертвой предательства, но и стал личным телохранителем Марко, которому, казалось, было суждено споткнуться о собственные амбиции. В этом безумном круговороте, где перемешивались любовь, предательство и власть, Данте оказался в состоянии постоянной борьбы — как с собой, так и с окружающим миром. В этой же тени, как тёмные силуэты, скрывались Родриго Борджиа, Сильвио Барбариго, Марко Барбариго и Карло Гримальди, собравшиеся вместе в заговоре против венецианского дожа. Каждый из них, наполненный жаждой власти, плёл свои хитросплетения, и пока Карло добывал яд для отравления дожа, Марко ожидал момента, когда сможет занять его место, подбадриваемый мечтой о безраздельном правлении. И в этой смуте, Данте, будучи личным телохранителем Марко, как пленник, привязанным к своей роли, не осознавал, что его судьба уже давно была решена — он был всего лишь пешкой в игре, где ставки превышали его собственные желания. Сильвио Барбариго, прокурор Венеции, был не просто представителем закона, но и искусным манипулятором, одним из тех, кто знал, как закручивать интриги и плести сети заговоров. С самого детства его жизнь была пронизана тенью предательства: его отец, увы, пал жертвой собственных родственных уз, убитый дядей, который впоследствии принял на себя роль его воспитателя. Так, в этом зловещем круговороте, Сильвио стал свидетелем и участником трагедий, которые формировали его мироощущение. Заблуждаясь в иллюзиях близости, он сблизился со своим дядей, став его главным советником. Однако эта близость не была безоблачной: под слоем любви и доверия скрывались бездны страха и недоверия. Когда его дяде угрожала опасность со стороны семьи Соранзо, Сильвио, руководствуясь не только благими намерениями, но и глубоко затаённым расчетом, организовал праздничный обед. В этот момент, когда гости, полные благожелательности и благодарности, осыпали его дядю речами, Сильвио, обладая безжалостной храбростью, отдал приказ своим лучникам. Стрелы, выпущенные с холодным, расчетливым спокойствием, сразили каждого из присутствующих, превращая мирную трапезу в сцену безжалостного кровопролития. Этот акт, словно финал трагедии, открыл глаза Сильвио на истинную природу власти и доверия. Он осознал, что в этом мире, где жизнь и смерть зависели от прихоти случая, оставаться в стороне было невозможным. Сильвио стал частью игры, где каждому предстояло выбирать: либо быть жертвой, либо охотником. И он, как истинный тамплиер, выбрал второе, готовый идти по тёмным тропам, где не было места жалости. Десять лет спустя Сильвио, наконец, расплатился со своим «любимым» дядей, которого нашли мёртвым в собственном ложе. Эта смерть, словно мрачный символ его власти, открыла перед ним двери роскошного дворца, унаследованного от предшественника, и окутала его репутацию завесой беспощадного тирана. Теперь он стал тем, кто без колебаний мог лишить жизни даже самого близкого человека, если это требовалось для достижения его целей. В этом зловещем круге интриг и предательства, Сильвио оказался втянутым в заговор против Дожа Мочениго, где его задачей было найти подходящий яд и передать его Карло Гримальди, который должен был отравить дожа, подсыпав отраву в его питьё. Каждый шаг был тщательно рассчитан, а намерения укрыты под завесой вежливости и лукавства. Когда же на трон взошёл его кузен Марко, Сильвио, словно тень, всячески препятствовал Наруто в получении золотой маски, стремясь предотвратить его появление на карнавальной сцене, зная, что там может разразиться новая буря. И вот, после победы Бартоломео, который предлагал отпраздновать успех, мы, несмотря на всеобъемлющую усталость, отказались от этого праздника. Внутри нас царила тишина, словно предвестник грядущих событий, и, уставшие от напряжения и терзаний, мы понимали: эта ночь не для радости. Словно обременённые невидимым грузом, мы оставались наедине с собственными размышлениями о природе власти и предательства, которые, казалось, никогда не оставят нас в покое.