Рождественский календарь дядюшки Фридриха

Йенс проснулся от завываний ветра в трубе и недовольно заворочался. За окнами мело и снежило, и вставать совершенно не хотелось. — Сегодня первое декабря, — вкрадчиво сказал откуда-то дядюшкин голос, и Йенс пробормотал: — Угу… Он натянул одеяло на голову, твердо намереваясь уснуть снова, но тут же сообразил и аж подпрыгнул: — Адвент! Домик так и стоял на резном столе из вишневого дерева и в утреннем свете казался еще роскошнее, чем при свечах. Йенс босиком прошлепал к нему по холодному полу и нетерпеливо потянулся к дверце с выгравированной единицей. Что там? Шоколадка? Игрушка? Может быть, монетка? Уж точно не вырезанная из плохонькой бумаги картинка, как в прошлогоднем календаре! Дверца не поддалась. Йенс дернул сильнее, и его руку что-то мягко отстранило. — Уверен? — спросил из ниоткуда дядюшкин голос. — Конечно! — Что ж… Почувствовав, что мягкая преграда исчезла, Йенс снова ухватился за крошечную ручку и на этот раз безо всяких усилий открыл дверцу. За ней оказалась миниатюрная, но выполненная в мельчайших подробностях кухня. Йенс ахнул, разглядывая тарелки, каждая из которых была с его ноготь, винную бочку величиной с наперсток, изящные стулья на гнутых ножках, метлу, кастрюли, котелки, мышеловку — последнюю Йенс вообще не сразу заметил, настолько она была крошечная. Пока Йенс ахал и охал, не решаясь прикоснуться ко всей этой красоте, с задней стены кухни сама собой снялась деревянная ложка и опустилась Йенсу в руки. — Что… — начал было Йенс. Договорить он не успел. Снежный вихрь ворвался в окно, закружил и забелил всё кругом, подхватил Йенса и потащил куда-то. — На помощь! Никто не отозвался, но вихрь исчез так же внезапно, как появился. Йенс открыл глаза и обнаружил, что стоит в той самой кухне, сжимая в руках большую деревянную ложку. — Как это? — прошептал он. — Я уменьшился? — Или домик увеличился, — сказал дядюшка Фридрих, и Йенс вздрогнул, обернулся. Наряженный в бархатный сюртук и малиновые бриджи дядюшка сидел в кресле-качалке у небольшой печки, закинув ногу на ногу, и разглядывал внучатого племянника с неподдельным интересом. — А как вы… Вы колдун? Йенс охнул, понимая, что так оно и есть. Как же иначе? Все эти невидимые ступеньки, огни, дверцы, которые то открываются, то нет, снежный вихрь… Дядюшка промолчал, продолжая пялиться. Пенсне его куда-то пропало, волосы лежали буйными, но всё же причесанными волнами, а глаза казались уже не ежиными, а ястребиными. Йенс нервно переступил с ноги на ногу. — Ты был послушным мальчиком, Йенс? — спросил наконец дядюшка Фридрих. — Да! — А если подумать? Йенс насупился. Ну и что, что его не взяли в дурацкое путешествие, он и сам не очень-то хотел ехать! — Йенс, — строго сказал дядюшка. Йенс топнул ногой. — Что ж, у нас есть целых двадцать четыре дня, чтобы всё исправить. Ты ведь знаешь, Николаус не приносит подарков непослушным детям, — вкрадчиво сказал дядюшка и вдруг резко вскинул руку, указывая пальцем на стену. Йенс ахнул, увидев вышитую картину в золоченой раме. На ней во всех подробностях был изображен заголенный зад с занесенной над ним деревянной ложкой, а сверху тянулась надпись старомодным готическим шрифтом: «Тридцать сильных шлепков». — Вы что, собираетесь меня бить? — возмущенно вопросил Йенс. — Нет, что ты, только пороть и воспитывать, — улыбнулся дядюшка. — Но я не хочу! — Что ж, тогда ты навсегда останешься здесь. Дядюшка вдруг испарился, и Йенс остался один. Он наконец отшвырнул деревянную ложку и огляделся. Ни одной двери в кухне не было. А за окном… Йенс ахнул. За окном виднелась комната, в которой он проснулся, и пол был далеко-далеко внизу, будто домик стоял на обрыве. Но Йенс знал, что под ним всего лишь невысокий стол. — Тебе нравится? — В окне появился огромный карий глаз и немигающе уставился на Йенса. — Хочешь провести здесь вечность? — Нет! Глаз исчез, и дядюшка как ни в чем не бывало спросил из-за спины Йенса: — Согласен на воспитание? Йенс вздрогнул, обернулся, шарахнулся от доброжелательно улыбающегося дядюшки Фридриха, скользнул взглядом по картине, затем — по ложке. — А вы меня потом отпустите? — Эта дверца закроется, когда всё будет выполнено, — кивнул дядюшка. — Ты снова окажешься в своей комнате. Но завтра, за следующей дверью… Йенс кивнул. Он же не дурак, он ее просто не откроет! — Ну, хорошо, раз так. Что я должен делать? Дядюшка Фридрих нагнулся, подобрал ложку, которая, кажется, подросла еще немного, хлопнул ею по ладони, взял Йенса за плечо и подвел к бочке. Та уже не казалась похожей на наперсток. — А это очень больно? — запоздало забеспокоился Йенс, когда дядюшка спустил с него штаны. — Это пойдет тебе на пользу, — отозвался дядюшка и подхватил его под мышки, чтобы уложить животом на бочку. Йенс поерзал, и дядюшка велел: — Замри. На поясницу будто легли невидимые оковы. Йенс попытался лягнуть воздух, но и ноги тоже сковало. — Чем меньше ты будешь дергаться, тем лучше, — сказал дядюшка, а потом задницу Йенса обожгло болью. — А-а-ай! Йенс попытался прикрыться руками. — Замри, — повторил дядюшка, и руки взлетели вверх, застыли над поясницей, будто их привязали свисающей с потолка веревкой. Сразу же вслед за этим ложка смачно шлепнула снова, и Йенс заверещал, виляя задом настолько, насколько позволяли оковы. На это дядюшка ничего не сказал, продолжая с силой шлепать ложкой то по правой ягодице, то по левой, то по верхней части, то по нижней. — Хватит! Больно! Больно! — завопил Йенс. — Это так и работает, — пояснил дядюшка, неожиданно возникая перед ним. — Чем больнее, тем доходчивее. Удары не прекращались, хотя дядюшка и стоял в паре шагов от Йенса, заложив руки за спину, и никак не мог его шлепать. Йенс извернулся и увидел, как ложка сама по себе летает в воздухе, азартно замахивается и приземляется на его изрядно покрасневший зад. — Ну а-а-а-ай! Я осознал! Больше не буду! — завопил Йенс, и ложка остановилась. — Чёрт, надо было сразу пообещать! — Просто уже тридцать, — сказал дядюшка Фридрих. Ложка спланировала в его раскрытую ладонь, и в тот же момент оковы спали. Йенс всхлипнул и попытался сползти с бочки. Дядюшка услужливо подхватил его под мышки, всё ещё держа в одной руке ложку, и помог встать на ноги. — Ужас, как больно, — пожаловался Йенс, обиженно потирая ягодицы. — Что, никогда раньше не шлепали? — сочувственно спросил дядюшка и аккуратно повесил ложку на стену. — Ни разу, — буркнул Йенс. — Досадное упущение, — вздохнул дядюшка, — но у нас впереди еще двадцать три дня. — Угу, — откликнулся Йенс и с предельной осторожностью натянул штаны. В окно снова ворвался вихрь, и до Йенса долетел голос дядюшки: — До завтра! Вихрь вернул Йенса в спальню и исчез без следа. Дверца домика была плотно закрыта, и Йенс едва не дернул за ручку, но вовремя спохватился: а вдруг снова затащат и отшлепают? Нет уж, хватит этих фокусов. Он обиженно потер саднящие ягодицы, и в комнату тут же вошел дядюшка Фридрих, почему-то снова наряженный в дурацкий халат и тапки. Он поставил поднос с булочками и горячим какао на стол рядом с домиком и сокрушенно покачал головой: — Ох, Йенс, вижу, всё началось… А ведь я пытался тебя предупредить! — Ты… Ты! — с обидой выкрикнул Йенс. — Как ты мог? — Таковы правила, — развел руками дядюшка. — Ты сам выбрал рождественский календарь. — А что в том втором? — спросил Йенс, припоминая неказистую коробку. Дядюшка снова развел руками. — Ты колдун, да? Как ты успеваешь тут и там? — сердито спросил Йенс. — Там — это не я, — важно сказал дядюшка. — А кто? — недоверчиво спросил Йенс. — Дух Рождества? — пожал плечами дядюшка. — Не знаю, зачем ему принимать мой облик. Наверное, так просто удобнее. Он вроде как всемогущий. — Ну и подумаешь, — буркнул Йенс. — Понимаю твою обиду, — сказал дядюшка, разглядывая домик. Йенс фыркнул, тоже бросил на него взгляд и охнул. Первая дверца сменилась большим окном, и в нем отчетливо просматривалась кухня. Всё было на месте: вышитая картина, стулья, крошечная мышеловка, бочка… А на бочке вилял голым задом миниатюрный Йенс, и ложка всё хлопала и хлопала. — Ну, не расстраивайся, — сказал дядюшка. — Всё не так уж и плохо, а? — Угу, — буркнул Йенс. — Следующую дверцу открывать не буду. Дядюшка собирался что-то сказать, потом покачал головой и наконец изрек: — Ешь, пока не остыло.