Рождественский календарь дядюшки Фридриха

День пролетел незаметно. Йенс слонялся по особняку, который оказался неожиданно ухоженным и обжитым; сытно ел на кухне, так и не выяснив, куда подевались вчерашние грязные котелки с тухлой капустой и кто приготовил сначала завтрак, а потом обед, полдник и ужин; вечером сидел перед камином, слушая, как бушует буря, и в общем-то не бедствовал, если не считать отголосков боли в ягодицах. А на следующее утро Йенса разбудил шепот: — Второе декабря, пора открывать дверцу… — Еще чего! Йенс отвернулся и накрыл голову подушкой, твердо решив игнорировать голос то ли полоумного дядюшки, то ли Духа Рождества. Надоест же ему когда-нибудь? — Пора, — шепнул голос, и снежный вихрь подхватил Йенса и понес. — Пустите! Я не открывал никакую дверь! Вихрь послушался, мягко опустил Йенса на кровать и исчез. — То-то же, — буркнул Йенс и открыл глаза. Комната была без дверей, зато с большим окном. За ним виднелась спальня Йенса. — Я не открывал дверцу! Нечестно! — воскликнул Йенс и с силой ударил кулаком по кровати. — Тебе и не нужно, — невозмутимо пояснил дядюшка Фридрих. Он восседал в кресле с высокой спинкой и рассматривал Йенса в монокль. Сегодня дядюшка был наряжен в зеленый бархат, а голову его венчал высоченный цилиндр. Йенс сел, замотался в одеяло и недовольно засопел, украдкой разглядывая убранство комнаты и ища картину с приговором. — Однако в твоих интересах открывать дверцы самостоятельно, потому что за упрямство положена добавка, — безмятежно продолжал дядюшка, поигрывая непонятно откуда взявшимся хлыстом. Йенс мигнул, а дядюшка указал хлыстом на гобелен, которого только что не было. Изящно вытканный рисунок изображал голого мальчика, ничком лежащего на кровати и сжимающего хлыст исполосованными ягодицами. Надпись гласила: «Десять ударов». Йенс презрительно скривился: подумаешь, десять! Нитки сами собой полезли из гобелена и на глазах снова сложились в буквы, меняя надпись на другую: «Сорок ударов». — Вот видишь, — резюмировал дядюшка. — Надо было открыть дверцу самостоятельно. — Я не успел! — запротестовал Йенс. — Нечестно! — Ты не собирался этого делать, это совсем другое, — ответил дядюшка, сверля Йенса пристальным взглядом. — Откуда вам знать? — возмутился Йенс. — Я всё знаю, — ответил дядюшка. — Вот что, Йенс, давай-ка уже приступим. Раздевайся и ложись. Иначе… Нить угрожающе полезла из гобелена, и Йенс поспешил сбросить с себя одеяло, а затем и пижаму. Кровать каким-то образом оказалась полностью застеленной, и Йенс улегся животом на прохладный атлас. — Послушайте! — Дядюшка всё сидел в кресле, поигрывая хлыстом, и Йенс решился спросить: — Как же я буду, если меня каждый день вот так пороть? Это жестоко! — Что ты, это в самый раз, — заверил его дядюшка Фридрих. — У меня еще от вчерашнего всё бо… — начал было Йенс и вдруг понял, что это неправда. Нывшая весь день и всю ночь задница казалась целехонькой. Он украдкой ощупал ее рукой и убедился, что боли нет. — Наказание действует одни сутки, — пояснил дядюшка Фридрих, — а затем исчезает окончательно и бесповоротно. Даже от кровавых рубцов не останется следа. — От чего? — с ужасом переспросил Йенс. — Ну, не будем сейчас об этом. Дядюшка поднялся, одернул свой костюм, упруго взмахнул в воздухе хлыстом и подошел поближе. — А можно я верну календарь? А-а-а! — Нельзя. Ты сам сделал свой выбор. — Ну пожа-а-а-а-а-а-а!.. Йенс захлебнулся криком и выгнулся дугой, а жесткий хлыст продолжал охаживать его ягодицы, стегая крест-накрест и не делая пауз. — Ну вот, сорок, — удовлетворенно сказал дядюшка Фридрих и пристроил хлыст меж Йенсовых ягодиц в точном соответствии с картинкой на гобелене. — Завтра откроешь дверцу самостоятельно, правда, Йенс? — Угу, — буркнул Йенс, а вихрь уже отнес его — прямо так, с зажатым задницей хлыстом — и уложил на кровать в спальне. Почти сразу же в дверь суетливо постучали, и вошел дядюшка — рассеянный, нелепый, безобидный, наряженный в халат и тапки. Он всплеснул руками, увидев разложенного на кровати Йенса, сочувственно поцокал языком, деловито заглянул в только что появившееся вместо второй дверцы окошко и покачал головой: — Что-то он звереет. Ну да ладно, Йенс, не переживай, ты всё это выдержишь и вернешься домой более воспитанным, более сильным, более выносливым, более… — Откуда тебе знать? — хмуро спросил Йенс. — Ну, до тебя все всегда возвращались, — ответил дядюшка Фридрих, вытаскивая из шкафа одежду и подавая ее Йенсу. — Ко мне каждый год отправляют какого-нибудь правнука или внучатого племянника, представляешь? И почти все они выбирают именно этот рождественский календарь.