Рождественский календарь дядюшки Фридриха

Весь день Йенс хмуро разглядывал дядюшку Фридриха, пытаясь поймать его на лжи, как-то доказать, что он и есть тот самый злобный дядюшка из календаря. Как будто это как-то помогло бы! Дядюшка Фридрих доброжелательно посмеивался и сновал туда-сюда по особняку, занимаясь совершенно нелепыми делами: подтягивал гирьки у часов, измерял портновским метром листики у чахлых цветов в оранжерее, считал синиц у кормушки, сортировал пуговицы. Наконец Йенс не выдержал и ушел спать, хлопнув дверью на прощанье. Кажется, он едва закрыл глаза, а его уже разбудил всё тот же голос: — Третье декабря, пора открывать дверцу… — Да иду, иду! — проворчал Йенс, сбрасывая с себя одеяло. — Сами бы попробовали начинать день с порки. — Я и так, — возразил невидимый пока Дух Рождества, и Йенс уточнил: — По ту сторону. Он нетерпеливо рванул на себя третью дверцу и всё же ахнул от восхищения. Миниатюрная оранжерея лишь отдаленно напоминала ту, в которой он был вчера с дядюшкой. Тут всё искрилось жизнью: тугие, сочные листья, яркие цветы, аккуратные горшочки с позолотой, стремянки, этажерки с садовым инструментом, мешочки с землей, ящички с семенами, бабочки и птицы, даже журчащий фонтан. — Готов? — Угу, — кивнул Йенс, и ему в руку мягко спланировала зеленая ветка. Вихрь уже знакомым порывом подхватил Йенса и закружил. — Добро пожаловать, — сказал дядюшка, когда снежная пелена исчезла. Йенс огляделся, обнаружил, что дядюшка Фридрих восседает на верхней ступеньке стремянки, скользнул взглядом по его ярко-зеленому парчовому костюму и берету с желто-зеленым пером, скучающе закатил глаза и спросил: — Ну? Дядюшка торжественно указал на единственную стену, не скрытую зелеными зарослями. Прямо на стекле проступил перегнувшийся через небольшую цветочную этажерку силуэт с исполосованным задом, а сверху невидимая рука начертила: «Двадцать». — Как-то мало, — подозрительно сказал Йенс. Дядюшка Фридрих развел руками и широко улыбнулся. Йенс нашел взглядом этажерку, похожую на ту, что проступила на стекле, но раздеваться и укладываться не спешил. Ну и что, что ударов всего двадцать, ну и что, что после этого он на весь день свободен, всё равно как-то не хочется. — А надо, — поучительно сказал дядюшка, весело болтая ногами. Йенса что-то тронуло за бедро. Он вздрогнул, оглянулся и с ужасом увидел цепкую лиану, ухватившуюся за его пижамные штаны. — Э-э-э! С другой стороны подоспела вторая лиана, и вдвоем они рванули штаны вниз. Ошарашенного Йенса подхватили побеги плюща, подняли за шиворот, помогая лианам стащить штаны полностью, и уложили животом на этажерку. Йенс попробовал вырваться. Лианы скрутили его по рукам и ногам, вынудив перегнуться пополам и выставить вверх зад. Гибкая зеленая ветка, еще в начале этого действа вылетевшая из рук Йенса, принялась стегать. Йенс с первого же удара понял, что двадцать — это ужасно много. Для начала он рванулся и заорал, потом попытался увильнуть, потом заплакал, потом попросил пощады. Ветка продолжила стегать. Дядюшка спрыгнул со стремянки, протянул руку, и ветка послушно подлетела к нему. — Ну как, Йенс, ты рад, что выбрал мой календарь? — Нет! — всхлипнул Йенс, и дядюшка что есть сил стегнул его по заднице. — Будешь еще судить книгу по обложке? — продолжал дядюшка, поигрывая веткой. — Нет! — взвизгнул Йенс, и ветка обожгла самый верх его бедер. — Будешь завидовать? — Я не… А-а-а-а! — А кто, — вопросил дядюшка, с азартом нахлестывая Йенса по заднице, — мечтал жить в богатом особняке? Кто думал, что будет как сыр в масле кататься? — Я! — признал Йенс, отчаянно вырываясь. — Хватит или добавить? — Хватит! Дядюшка перепрыгнул через Йенса, присел на корточки, чтобы видеть его лицо, жутко ухмыльнулся и провозгласил: — Ответ неверный! Тебе оставался всего один удар до двадцати, но теперь… Он взял Йенса за подбородок и заставил повернуть голову к стене. Ветка подлетела к стеклу, яростно перечеркнула надпись, вымарала ее полностью и написала поверх: «Еще двадцать пять!!!» — Хочешь получить еще двадцать пять ударов, Йенс? — вкрадчиво спросил дядюшка. Йенс молчал. Ему очень хотелось отказаться от заманчивого предложения, но ветка всё плясала у стекла, готовясь исправить приговор на еще больший, и наконец Йенс прошептал: — Да, пожалуйста. Дядюшка снова выпрямился в полный рост, протянул руку, призывая к себе ветку, от всей души стегнул ею Йенса в двадцатый раз и объявил: — Свободен до завтра! Лианы опали, вихрь подхватил Йенса и бережно отнес назад, на кровать.