Рождественский календарь дядюшки Фридриха

Алхимические опыты неожиданно увлекли Йенса. Крапива испарилась, едва в нижнюю часть часов осыпалась последняя песчинка, и жжение стало угасать, а Йенс всё так же азартно листал книги и смешивал разноцветные жидкости в пыхтящих и бурлящих колбах сообщающихся сосудов. Самым захватывающим оказалось превращение свинца в золото. Йенс старательно плавил невзрачные пули и пуговицы и с восторгом наблюдал, как жижа чернеет, бурлит, а потом в разломах появляется янтарный свет. Он разливал золото по формам, вынимал готовых золотых солдатиков и отправлял их в сражения. А потом неожиданно громко заурчало в животе, и Йенс, будто очнувшись, спросил: — Можно мне уже домой? Дядюшка, колдовавший над своими пробирками, щелкнул пальцами, и Йенс перенесся в спальню безо всякого снежного вихря. Вдогонку из домика вылетел крошечный золотой солдатик. Йенс помчался на кухню, рассеянно отметив про себя, что за окнами всё ещё темно, отыскал дядюшку Фридриха и показал ему солдатика. Дядюшка поохал, повосклицал восхищенно и спросил: — Ужинать будешь? Йенс возразил было, что по утрам едят завтрак, но дядюшка кивнул на часы, показывавшие половину десятого: — Уже вечер. Йенс озадаченно нахмурился, но всё же с аппетитом умял ужин, а потом вернулся в спальню. — Как странно, — пробормотал он, — только встал — и снова спать. — Девятое декабря! — гаркнул из домика дядюшка, едва Йенс коснулся головой подушки. — Что, уже? За окном было светло, усталости не ощущалось, и Йенс решил, что голос всё-таки не врет. — Ну же, скорее! Йенс протопал к домику и открыл девятую дверь. То, что находилось за ней, его разочаровало. — Что такое, Йенс? — обеспокоенно спросил дядюшка. — Ты не любишь учиться? Йенс выпятил нижнюю губу, оглядев школьный кабинет с аккуратными рядами парт, строгой грифельной доской, глобусом, картами и скелетом. — Это вчерашний? — подозрительно спросил он, и дядюшка расхохотался: — Лови! Йенс едва успел подставить руку и перехватить вылетевшую из домика указку. — Не хочу в школу! — возмущенно крикнул он, но вихрь уже подхватил его и понес. — Что же, Йенс, — сказал дядюшка, разумеется, наряженный в учительскую мантию и ужасно строгое пенсне в квадратной стальной оправе. — Для начала садись за парту. — Не буду! — топнул ногой Йенс. — Я и так получу по заднице, где мои развлечения и подарки? — Ах, Йенс, — вздохнул дядюшка. — Давай сюда указку. Йенс спрятал указку за спину, и дядюшка расстроенно закатил глаза. — Йенс. Учительский тон ему очень удался, и Йенс покраснел, опустил глаза и медленно убрал руки из-за спины. — Так-то лучше, — кивнул дядюшка Фридрих и взял из рук Йенса указку. — Я хочу, чтобы ты подошел к моей кафедре, спустил брюки и взялся руками за лодыжки. — Брюки? — переспросил Йенс и изумленно оглядел себя, обнаруживая перемены в наряде. — Разумеется. Кто же ходит в школу в пижаме? Я жду. Йенс сердито нахохлился, размышляя, стоит ли упираться. Решил, что не стоит, промаршировал к кафедре и выполнил дядюшкин приказ. — Для начала я накажу тебя за непослушание, — объявил дядюшка, поигрывая указкой. — Ты будешь считать удары, благодарить меня за науку и просить еще, тебе ясно? Йенс от такой перспективы скривился, но буркнул, чтобы поскорее со всем покончить: — Угу. — И зови меня учителем. — Угу. — Да, учитель. — Да, учитель. Кровь прилила к голове и противно гудела, стоять в позе становилось неудобно. — Терпи, тебе полезно, — сказал дядюшка, то ли прочитав мысли Йенса, то ли просто для поддержания разговора. — Угу… учитель. — И учиться уважению тебе тоже полезно, — сказал дядюшка и с силой опустил указку на выставленный зад. — А-ай! — Неправильно. — Раз? — Дальше. — Спасибо за науку, учитель, можно еще? — покорно пробубнил Йенс. — А пожалуйста! Дядюшка щедро ударил снова, заставляя Йенса пошатнуться и расставить ноги шире, чтобы не упасть. — Два. Спасибо за науку, учитель, можно еще? — пробормотал Йенс, мысленно проклиная обоих дядюшек, заколдованный дом и адвент. — Можно! — заверил его дядюшка и отвесил следующий удар. Йенс послушно считал, благодарил и просил еще, начиная паниковать. А как же порка прекратится, если он просит и просит добавки? Наконец он выдохнул: — Двенадцать! Спасибо за науку, учитель, можно больше не надо? Я осознал, простите. — Что ты осознал? — спросил дядюшка, помогая Йенсу распрямиться. — Ну, что я неблагодарный и нетерпеливый и не уважаю старших, — пробормотал Йенс, стремительно краснея. — Отлично. Сформулируй из этого обещание исправиться и напиши его мелом на доске, — велел дядюшка, на всякий случай ткнув указкой в сторону доски. — Двадцать раз. Без помарок и ошибок, пожалуйста. Йенс страдальчески вздохнул и потащился к доске, путаясь в штанах. Дядюшка уселся по-турецки на заднюю парту и удовлетворенно наблюдал за тем, как Йенс выводит, привстав на цыпочки и прикусив язык от усердия: «Я буду благодарным и терпеливым и научусь уважать старших. Я буду благодарным и терпеливым…» Когда двадцатая надпись разместилась в самом низу доски, дядюшка Фридрих потер руки и провозгласил: — А теперь — урок чистописания! — Как?! — расстроенно воскликнул Йенс. Дядюшка огорченно цыкнул, щелчком пальцев полностью очистил доску, еще одним щелчком поставил Йенса в ту же неудобную позу и спрыгнул с парты. — Ты совсем не учишься, Йенс. Считай. На этот раз Йенс не просил прекратить порку. Он только давился слезами и выкрикивал нужные реплики, а на ногах держался, кажется, благодаря магии. После двадцатого удара дядюшка сам опустил указку и велел: — Пиши еще двадцать раз, но в этот раз хорошенько подумай о том, что обещаешь. — Да, учитель, — всхлипнул Йенс и потащился к доске. Едва он дописал предложение в двадцатый раз, дядюшка хлопнул в ладоши: — Отлично, Йенс, теперь займемся арифметикой. — Да, учитель, — шмыгнул носом Йенс. — Сколько дней осталось до Рождества? — А сегодня считается? — уточнил Йенс и поспешно добавил: — Учитель. — Нет. — Ну, тогда… Пятнадцать, учитель? — Отлично! Урок окончен! — объявил дядюшка и позвонил в гигантский колокольчик. Едва звон утих, вихрь доставил Йенса в спальню. Никаких подарков на этот раз не последовало, и Йенс обиженно выпятил нижнюю губу. — Помни обещание! — прогрохотал из домика дядюшкин голос, и Йенс буркнул: — Да помню, помню…