Рождественский календарь дядюшки Фридриха

Обидевшись на Духа Рождества, Йенс заодно обиделся и на дядюшку Фридриха, который почти сразу же после возвращения в спальню притащил Йенсу завтрак. — Что такой невеселый? — будто бы издеваясь, спросил дядюшка и водрузил поднос с гренками и омлетом на кровать. Йенс возмущенно фыркнул. — Ненавижу этот дурацкий дом. Оба этих дурацких дома. Дядюшка сокрушенно покачал головой, уронил пенсне в морс и смущенно выудил его двумя пальцами. — Старость… Руки уже не те. — Фу! — возмутился Йенс. Гренки и омлет он съел, а морс демонстративно оставил, не сказав ни слова благодарности. Дядюшка заметно погрустнел, но всё же предложил: — Пойдем в мою мастерскую? Йенс брезгливо скривился, пожал плечами, с преувеличенным раздражением переоделся, охая и кряхтя, когда приходилось тревожить рубцы от указки, и потащился за дядюшкой. Мастерская оказалась в подвале, и Йенс тут же раскритиковал сырость, пятна плесени и катышки крысиного помета. Дядюшка, кажется, еще больше поник, но всё же попытался изобразить бодрость, вытащил из ящика несколько ужасно поломанных деревянных машинок и предложил: — Можешь помочь их починить. — Вот еще! — фыркнул Йенс. Он забрался в плетеное кресло и оттуда наблюдал за тем, как дядюшка орудует рубанком, пилой и напильником, как неряшливо красит машинки разноцветным лаком, как теряет и с трудом находит пенсне. Кресло впивалось в задницу сквозь тощую подушку, и на душе было муторно. Наконец Йенс задремал, а проснулся уже в своей кровати. — Десятое декабря, — строго объявил голос. — Ой, — прошептал Йенс. На него разом навалилось осознание произошедшего, а вместе с этим и чувство вины. Но делать было нечего, пришлось идти открывать дверцу. — О-о-ой! На этот раз в голосе Йенса было искреннее восхищение. За дверцей оказался самый чудесный магазин игрушек, какой ему доводилось видеть. Посередине возвышалась богато наряженная елка, полки ломились от машинок, кукол, плюшевых мишек, солдатиков. На полу возвышались огромные кукольные дома, по прилавку скакали заводные лягушки. Стоящие у стен ящики до краев были наполнены россыпями цветных резиновых мячей, обручей, волчков, кубиков. Йенс потянулся, чтобы что-нибудь достать, уж очень заманчиво выглядели эти крошечные игрушки. — Какое нетерпение! — воскликнул голос Духа Рождества, и в руку Йенса легли упругие черные прыгалки с позолоченными ручками. — Что, этим тоже можно пороть? — уныло спросил Йенс, ощупывая прыгалки. — Нужно, — заверил его дядюшка, и в комнату тут же ворвался вихрь. Вблизи игрушки оказались еще чудеснее. Вокруг ствола елки бежали по рельсам поезда, щелкунчики клацали челюстями, медведи сами по себе рычали, а куклы плакали и восклицали: «Мама!» — Ну что, Йенс, ты сдержал обещание? — спросил дядюшка, выныривая из-за прилавка. Одет он был скромно: потертый черный сюртук с золотыми пуговицами, золотое пенсне на носу, парик с тугими кудряшками по бокам и крысиной косичкой сзади. Йенс сердито топнул ногой, чтобы не разреветься, и дядюшка покачал головой. На прилавок выкатился маленький жестяной барабанщик, торжественно отбил дробь и объявил механическим голосом: — Пятьдесят ударов прыгалками. Йенс помотал головой. Барабанщик равнодушно укатился прочь, а дядюшка щелкнул пальцами, подзывая к себе стул. Тот проковылял на кривых ножках из-за прилавка, остановился возле Йенса и почтительно скрипнул. — Снимай штаны и ложись животом на сиденье, — перевел дядюшка. — Не буду, — упрямо сказал Йенс и всхлипнул. — Что ж… Дядюшка щелкнул пальцами, и что-то в Йенсе ощутимо изменилось. Он будто покрылся тугой коркой, сковывающей движения. — Так-то лучше, — кивнул дядюшка, щелчком подзывая зеркало. Йенс мысленно ахнул, разглядывая свое отражение. Яркий румянец, огромные серые глаза, аккуратно причесанные светлые волосы, бархатная жилетка, короткие штанишки, рубашка с кружевным воротничком и манжетами, ботинки с серебряными пряжками — вроде он, а вроде и нет, как-то всё преувеличено. Йенс попытался коснуться собственного лица и не смог. Руки больше не гнулись ни в локтях, ни в запястьях, ни в пальцах, только вращались скованно вокруг плечевого сустава. — Мама! Слово само по себе вырвалось откуда-то из живота, а рот не раскрывался. Кукла! Он превратился в куклу! — Ложись, Йенс, — повторил дядюшка. Йенс проковылял на прямых ногах к стулу и плюхнулся на него животом, вытянув вперед руки. Глаза уставились в пол. Дядюшка спустил его штаны и с упреком сказал: — Как не стыдно! Ты мне казался таким способным мальчиком… Йенс хотел заплакать, хотел объяснить, что обиделся, хотел искренне извиниться, но его кукольная личина не дала ему издать ни звука. А потом в воздухе противно засвистело, Йенс звонко хлопнул ресницами и крикнул: — Мама! Прыгалки обжигали ужасно больно, зад казался единственной частью Йенса, которая не стала игрушечной, не утратила чувствительность. — Не сдержал слово, обидел дядюшку, не захотел принимать причитающееся наказание, — укоризненно перечислял Дух Рождества, настегивая Йенса прыгалками. Тот только и мог, что хлопать ресницами и вскрикивать: — Мама! Мама! Мама! — А ведь все эти игрушки были бы твоими, если бы ты помог чинить машинки, — покачал головой дядюшка и щелкнул пальцами. Йенс обмяк на стуле, расплакался, размазывая слезы кулаками. — Тебе жаль упущенного богатства? — понимающе спросил дядюшка Фридрих, и Йенс замотал головой. — Мне очень жаль! Мне очень жаль, что я обидел дядюшку, — выдавил он наконец и зарыдал еще горше. — Ну же, Йенс, не всё потеряно! Йенс помотал головой, и дядюшка повторил: — Не всё. Если бы всё, ты так и остался бы равнодушной куклой, а у тебя пока еще живое сердце, Йенс. Ступай. Вихрь немедленно доставил рыдающего Йенса в спальню. Полежав еще немного и чуть успокоившись, Йенс приподнялся на локтях, повернулся к домику и попросил: — А можно мне… прыгалки? Мне очень надо. Прыгалки не вылетели из домика. Они просто появились на подушке рядом с Йенсом, и он шепнул: — Спасибо.