Рождественский календарь дядюшки Фридриха

Оправившись после порки, Йенс пододвинул стул к домику, разглядывая открытые двери и с удовольствием отмечая, что их теперь больше, чем закрытых. Всего одиннадцать порок — и всё. — О чем думаешь? — полюбопытствовал дядюшка, засовывая нос в спальню. Йенс неопределенно пожал плечами: — Странно всё это. — Еще как! — горячо согласился с ним дядюшка. — Пойдем-ка, Йенс, поможешь мне. Йенс хотел было отказаться, потому что зад ныл после порки, но в голове всплыли слова злого дядюшки об исправлении. А вдруг он и вправду решит его оставить еще на год? Помощь, требовавшаяся дядюшке на этот раз, заключалась в полировке уродливых мятых кларнетов и труб, потрескавшихся скрипок и отсыревших, вздувшихся виолончелей. Йенс усердно возюкал туда-сюда тряпкой, размышляя, какой в этом смысл, но вслух ничего не говоря. Больше всего, конечно, его впечатлили полусгнившие меха аккордеона, в которых жили мыши. Когда наступил вечер, музыкальные инструменты по-прежнему были безнадежно поломанными и грязными, но дядюшка удовлетворенно улыбался, и Йенс решил, что день они всё же провели с пользой. А поутру, когда голос прокричал привычное приглашение, Йенс обнаружил, что за четырнадцатой дверью скрывается музыкальный зал. Только все инструменты там были новенькие, сверкающие, не то что у дядюшки. Когда в раскрытую ладонь упал смычок, Йенс вздохнул: — И это награда за мои старания? Голос ничего не ответил, и молчание показалось Йенсу укоризненным. — Ладно, я понял, я сам выбрал этот календарь, — буркнул он. Вихрь тут же ворвался в окно и доставил Йенса в музыкальный зал. Наряженный в строгий черный фрак дядюшка поклонился и торжественно сказал: — Добро пожаловать на наш концерт. Йенс, сам тоже оказавшийся в таком же наряде, огляделся. Инструменты послетались со своих крючков и полок, выстроились выжидательно и замерли. Дядюшка указал дирижерской палочкой на тумбу, и Йенс нехотя подошел, лег на нее животом. Смычок вылетел из рук, поднял полы фрака, штаны сами собой съехали к лодыжкам. С тихим шорохом раздвинулся занавес, из темного зрительного зала донеслись аплодисменты. Йенс обеспокоенно оглянулся. Музыкальный зал теперь походил на сцену, прожекторы слепили, разглядеть публику не удавалось, но вот дядюшку Йенс прекрасно видел. Тот взмахнул палочкой, и стало тихо. Взмахнул еще раз, повел плавно по воздуху, и тишину прорезали голоса скрипок. Йенс нервно дернул голым задом. К скрипкам подключились виолончели, потом флейты, тревожно задудел фагот, ему испуганно вторил гобой. А потом, повинуясь мановению палочки, размахнулся зависший над голым задом смычок, и Йенс взвыл, идеально попадая в мелодию. Следующие несколько ударов вышли такими же неожиданными, а потом Йенс приноровился, научился слышать, когда мелодия подходит к неминуемому взмаху смычка, но это не помогло. Сдерживать крики не выходило, орать не в такт — тоже. Только смычок извлекал из него звук, а в остальном Йенс оставался безмолвным. Наконец мелодия стихла. Публика разразилась аплодисментами, и дядюшка простер руки, поклонился, приговаривая: — Спасибо, спасибо! Аплодисменты не умолкали, кто-то крикнул: — Браво! Бис! Дядюшка взмахнул палочкой, и смычок принялся резво охаживать Йенса, наигрывая ускоренную, но всё равно узнаваемую «Тихую ночь». Йенс вспомнил, как на прошлое Рождество дергал за косу девочку Эльзу, солировавшую в его хоре. Она из-за этого сбилась и расплакалась, а Йенс торжествующе расхохотался и убежал. Сейчас, когда смычок старательно отбивал эту же мелодию на его пульсирующей, пылающей заднице, Йенсу было не до смеха. — Я больше так не буду! — всхлипнул он наконец, и мелодия тут же оборвалась, а публика снова разразилась аплодисментами. — Мы на верном пути! — воскликнул дядюшка, помогая Йенсу подняться. Чья-то невидимая рука бросила Йенсу букет маргариток, и он прижал его к груди, чтобы не выронить, а у ног уже появилась знакомая поземка, перерастающая в вихрь.