Рождественский календарь дядюшки Фридриха

Вдоволь нанырявшись с русалками и облазив затонувшие корабли, Йенс наконец вернулся в спальню, с аппетитом проглотил принесенный заботливым дядюшкой ужин и почти сразу же уснул. Разбудил его горн, сопровождаемый бодрым окриком: — Подъем! Йенс вскочил и кинулся к домику, торопясь открыть восемнадцатую дверцу. За ней маршировали туда-сюда оловянные солдатики, а голос командовал: — Кру-гом! Нале-во! Ать-два, ать-два! — Ой, здорово! — воскликнул Йенс, очень любивший солдатиков. — Не то слово! — радостно согласился с ним голос, и вихрь немедленно доставил Йенса на плац. — Ой, — сказал Йенс уже без энтузиазма. Солдатики стали большими солдатами, все они были высоченными, широкоплечими, настоящие военные, только оловянные. Они уже не маршировали туда-сюда, а стояли шеренгой, глядя прямо перед собой. В углу плаца стоял деревянный конь, и у Йенса сердце ушло в пятки от догадки. — Это уж слишком! — возмутился он. — Я вообще-то маленький! — Не такой уж и маленький, — добродушно возразил наряженный в генеральскую форму дядюшка. — Тебе целых десять лет. По удару за год, а? Йенс выпятил нижнюю губу, собираясь сказать, что получать по заднице не имеет ни малейшего желания. — Угу, — буркнул он вместо этого. — Ура! — провозгласил дядюшка. Горн протрубил какую-то игривую мелодию, барабанщики принялись бить дробь. — Ать-два, ать-два! — сказал дядюшка, подгоняя Йенса шпицрутеном. — Э-э! — возмутился Йенс. — Он же металлический! — Так и ты тоже, — успокоил его дядюшка, и Йенс с ужасом понял, что это правда: в какой-то момент он и сам стал оловянным солдатиком, правда, роста в нем не прибавилось. — Ать-два, — повторил дядюшка, и Йенс нехотя промаршировал к коню. Стоявшие неподалеку солдаты подхватили его, уложили, привязали и даже каким-то образом стянули нарисованные масляной краской штаны, заголяя оловянный зад. Барабанная дробь резко смолкла. Дядюшка взмахнул шпицрутеном, и тот звонко лязгнул по оловянному заду, причиняя вполне настоящую боль. Йенс укусил коня за угол, сдерживая вопль. — Раз! — хором воскликнули солдаты. Шпицрутен лязгнул снова, и солдаты гаркнули: — Два! Йенс закусил коня сильнее, чувствуя во рту привкус дерева и металла. — Три! Досчитав наконец до десяти, солдаты прокричали: — Ура! Ура! Ура! Йенс их радости не разделял. Он сполз с коня, едва путы ослабли, и изогнулся, пытаясь разглядеть собственный зад. Дядюшка услужливо подал ему зеркальце, и Йенс ахнул, увидев, что зад раскрашен алой масляной краской: десять ровных полос, не больше и не меньше. — Я теперь так и буду? — спросил он. — Стойким оловянным солдатиком? — уточнил дядюшка Фридрих и заливисто расхохотался, радуясь своей шутке. — Угу. — Если хочешь, можешь остаться и маршировать вместе с нами, — щедро предложил один из солдат, и дядюшка тут же огрел его шпицрутеном. — Я не хочу, — угрюмо буркнул Йенс. — Мне не нравится быть оловянным. — Что ж, придется с тобой расстаться, — вздохнул дядюшка и махнул рукой. Солдаты схватили Йенса и потащили к пушке, не обращая внимания на его крики и мольбы. — Не надо! — завопил Йенс, когда его затолкали в жерло. Чиркнула спичка, затрещал подожженный фитиль, а потом Йенс полетел в темноту. И мягко приземлился на свою кровать. Осознав, что это была лишь злая шутка, Йенс всхлипнул. Откуда-то из домика донесся довольный хохот дядюшки, а потом на подушку плюхнулась обтянутая красным бархатом коробочка. — Ну же, Йенс, не сердись, — будто бы виновато попросил голос. — Открой коробку. — Угу, а там опять порка, — сварливо ответил Йенс, но всё же подчинился. В коробочке оказалось два десятка солдатиков. Некоторые стояли по стойке смирно, некоторые стреляли, опустившись на колено, некоторые маршировали. А один, заголенный и несчастный, был привязан к деревянному коню. На оловянных ягодицах алели полосы. — Ну вот, я же говорил, — буркнул Йенс.