Рождественский календарь дядюшки Фридриха

День Йенс и дядюшка Фридрих провели в мелких хлопотах: прибрали гостиную, поднялись на огромный темный чердак и принесли несколько коробок с рождественскими украшениями. Елку пока не поставили, но всё же Йенс очень явственно почувствовал приближение праздника, и впервые в жизни это его тревожило, а не радовало. На следующее утро Йенса разбудил вкрадчивый шепот: — Всего пять дней, Йенс, всего пять… Йенс тяжело вздохнул, поднялся и открыл двадцатую дверь, обнаружив за ней захламленный и пыльный чердак. — Лови! Из домика вылетела яркая нитка красных бус. Йенс подставил руку, но бусы наделись ему на шею, заставив поежиться от холода круглых камешков. — Будем играть в переодевания? — с восторгом спросил Йенс, вспоминая, как лазил на чердак со своими школьными товарищами. — Почему бы и нет, — прошелестел голос, и вихрь в тот же миг отнес Йенса на чердак. Не успел Йенс оглядеться, а дядюшка уже возник перед ним, одетый в парчовый фрак, боа из малахитово-зеленых перьев, расшитый золотом цилиндр и красные сапоги. На лице у него красовалась ужасного качества накладная борода, в руке был зажат огромный веер. — Ну как, Йенс? В кого ты хочешь нарядиться? — Дядюшка щелчком раскрыл несколько огромных сундуков. — В пирата? В разбойника? В пожилую тетушку? В бургомистра? Одежда и аксессуары замелькали в воздухе, надеваясь на Йенса: рубаха с широкими рукавами, золотые серьги, треуголка, шелковые шаровары, высоченные сапоги, туфли на высоких каблуках, замшевый жилет, бархатное платье, шляпка, колье, фрак, цилиндр, пенсне, монокль, усы, борода, накладная бородавка, вуаль, перчатки… — Хватит! — взмолился Йенс. — Я же похож на капусту! Дядюшка разочарованно выпятил губу, но поток одежды остановил. Йенс с трудом выбрался, оставив на себе только пижаму и красные бусы, и огляделся. В сундуках имелись не только экстравагантные наряды, но еще и старинные карты, хронометры, подзорные трубы, потускневшие от времени монеты и прочие сокровища. Йенс принялся их увлеченно перебирать. Дядюшка Фридрих вежливо кашлянул, и Йенс спохватился, отложил инкрустированный аметистами череп: — Пора пороть? — Заметь, не я это предложил! — воскликнул дядюшка, важно подняв палец. — Это хороший знак, Йенс! — Для вас или для меня? Дядюшка загадочно улыбнулся и протянул руку. — Что? — Бусы. — Ой! Йенс сдернул их с себя, будто ошпарившись, и с досадой заметил: — Я мог бы и догадаться. — Тебя не удивит порка бусами? — немного обиженно спросил дядюшка. — После угря — не очень, — честно ответил Йенс. — Ну и ладно, — пробубнил дядюшка, пропуская бусы между пальцами. — Изволь. Он нетерпеливо пощелкал пальцами. — Что? — Ну, позу какую-нибудь прими. Йенс огляделся, но никаких подсказок не нашел, а потому проявил инициативу: закрыл один из сундуков и лег животом на округлую крышку, скупо приспустив штаны. — Филонишь, — с упреком сказал дядюшка и спустил Йенсовы штаны до самых щиколоток. — Получай! Получай! Он с азартом хлестнул бусами, и те впились множеством камешков, укусили, ошпарили, нарисовали огненную полосу. Йенс отчаянно завизжал, а дядюшка продолжал пороть, приговаривая: — Вот тебе, вот тебе! Нравится? Н-на еще! И еще! Йенс орал во всю глотку и дрыгал ногами, но при этом старался оставаться на месте. Что-то ему подсказывало, что лучше не навлекать на себя дядюшкин гнев. — Ух, совсем умаялся! — выдохнул наконец дядюшка, сдергивая с себя бороду и утираясь ею. — Это я переоделся в строгого воспитателя. Как тебе? — Колоссально, — буркнул Йенс, с трудом поднимаясь. — Боюсь представить, что у вас там еще в запасе. — Всего четыре дверцы осталось, — грустно сказал дядюшка Фридрих, и Йенс ободряюще тронул его за рукав.