Время сжигать | A Season For Setting Fires

Гермиона

      Гермиона пошатывается, капая слюной из уголка рта. Она ищет стабильности, опоры твёрдой почвы, но находит только мокрый песок, проскальзывающий между пальцев. Она замёрзла, промокла, дезориентирована и задыхается после неожиданной трансгрессии. По крайней мере, она думает, что именно это только что и произошло. Часть её задается вопросом: не является ли всё это уловкой, выдумкой, жестокой передышкой от невообразимой боли, дарованной мозгом.       Грудная клетка болит, сдавливается и куда-то тянется. Когда Гермиона пытается приподняться, руки погружаются в вязкий песок, а волны приходят и уходят, омывая ладони.       Чьи-то руки обхватывают туловище, и шею сзади обдувает тёплый воздух. Издалека, а может быть, совсем рядом, Гермиона слышит, как её имя повторяют, словно заклинание:       — Гермиона. Гермиона, ты?.. Я знаю, нет. Мне так жаль, Гермиона. Ты можешь встать?       Руки, обнимающие за талию, мягко тянут, помогая переместиться с локтей на ладони, почти вертикально. Хочется смеяться над тем, как всё тело нестерпимо горит, нервные окончания пылают. Смех — единственный ответ. Слёзы уже не помогли.       Ей не хочется сидеть, не говоря уже о том, чтобы стоять. Ей хочется утонуть в море. Холодная вода — желанное облегчение. Поэтому Гермиона снова падает, то ли в знак протеста, то ли в изнеможении, полулёжа в нескольких дюймах от воды.       — Гермиона? Ты меня слышишь? Гермиона!       Это Рон с ней разговаривает. Рон, который совсем рядом. Рон, которому не всё равно; который кричал, когда кричала она. Который выбрался из подвала и атаковал Беллатрису Лестрейндж. Который спас её.       Ясность осознания обрушивается следом за новой волной.       Она больше не в поместье Малфоев.       Голова дёргается, осматривая пляж. Беллатрисы с ними нет. Они сбежали.       Сейчас Гермионе хочется плакать, но внутри не осталось ничего.       — Рон? — спрашивает она, голос звучит так же измождённо и хрипло, как и ощущается. — Где Гарри? Он…       Заканчивать нет необходимости. Хлопок эхом разносится по песку и воде, трансгрессия взрывается в нескольких футах от неё с Роном.       Боль в груди ослабевает, когда снова появляется серебряная нить — та самая извивающаяся штуковина, которая появилась, пока Беллатриса пытала её на полу гостиной. Безумие, по-видимому, не волнует смена обстановки.       Нить натягивается, и, следуя за ней взглядом, Гермиона понимает почему.       Драко Малфой стоит на коленях в песке, схватившись за рёбра. Кровь испачкала его бледное лицо, ещё больше крови стекает по боку, из которого торчит нож — нож. Гарри неподалёку борется с волнами спотыкающимися шагами. Он в панике протягивает руки, как будто не может решить, как помочь Малфою. Или, возможно, должен ли он вообще это делать.       Руки Рона, обнимающие её за талию, ослабевают достаточно, чтобы ещё за секунду дать понять, что он отпустит её. Гермиона ложится на песок, когда друг вскакивает на ноги, двигаясь к Малфою. Она смутно узнаёт проклятую кривую палочку Беллатрисы, зажатую в руке Рона.       — Он ранен… он… — начинает Гарри.       — Он Малфой…       — Он вернул нам палочки. Он…       Малфой падает, одна из его ладоней попадает прямиком в набежавшую волну, и он сгибается от боли. Гермиона — только после того, как уже сделала это, — осознаёт, что её рука снова поднялась, потянувшись к сверкающей нити между ними, как будто её можно схватить и подтянуться к нему.       Это инстинкт, которого она не понимает. Не знает, как с ним бороться, особенно с дёргающимися и ноющими мышцами, открытой раной на руке, залитой солёной водой, и сознанием, помутнённым от того, что она едва не сдалась.       Гермиона тяжело опускается, практически лёжа на мелководье. Нервные импульсы прожигают мышцы, заставляя их сжиматься, расслабляться, снова сжиматься. Если бы у неё хоть что-нибудь осталось в желудке, она уверена — её бы вырвало там же, на пляже. Она смутно вспоминает, что её уже стошнило прямиком на мягкие ковры, пока сумасшедшая ведьма хохотала над ней.       Рон делает выпад. В следующую секунду его кулак врезается в челюсть Малфоя.       Серебряная нить ярко вспыхивает, но ни Гарри, ни Рон, похоже, не замечают этого, а Малфой опрокидывается назад, роняя палочку в песок. Он сжимает кинжал в боку обеими руками, совершенно не обращая внимания на своё лицо.       С криком Гарри бросается между ними. Его плечо принимает на себя основной удар разъярённого Рона, и они оба падают в очередную волну.       — Прекрати! Рон… Он ранен.       — Он ранил её…       — Это была Беллатриса… И мы не знаем… Рон, прекрати драться со мной! Ему нужна помощь.       Серебро блестит в глазах Гермионы, пока ребята спорят; Гарри сдерживает Рона, и попытки того броситься на Малфоя становятся всё слабее и слабее.       Солёная вода заливается в нос. Гермиона задыхается, тошнота подступает к горлу. В какой-то момент голова опустилась слишком близко к земле, и набегающие волны воспользовались возможностью, чтобы атаковать. Внезапно руки Рона снова обнимают за талию, приводя в сидячее положение: её спина прижимается к его груди.       Он бормочет ей на ухо: имя, банальности вроде тех, что всё будет в порядке.       Неизбежная усталость снова тянет погрузиться в волны. Гермионе любопытна серебряная нить, она хочет рассмотреть её получше, но, похоже, не может держать глаза открытыми. Веки смыкаются, и она кладёт голову на плечо Рону.       — Ты видишь это? — спрашивает она.       — Вижу что, Гермиона? Что ты видишь… Гарри!       Гермиона вздрагивает, когда его тело сдвигается и грудь содрогается от крика.       — Понял, — отвечает Гарри. Его голос звучит так далеко. — Добби, — произносит он снова, — ты можешь позвать Билла и Флёр? Нам нужна помощь… Я не… не думаю, что кто-то из них сможет снова трансгрессировать…       — Кому какое дело до Малфоя, — бормочет Рон где-то в волосах Гермионы, пока волна со свистом обрушивается на неё. Если Гарри и слышит его, то не отвечает.       Гермиона никогда раньше не замечала границы между сознательным и бессознательным состояниями. Однако теперь она видит её — серебристое пятно, отпечатанное на веках, — и проваливается, тонет. А когда это происходит, становится тихо.

Драко

      Драко хмыкает, зажмуривая глаза. Солёная вода щиплет нос, когда он сосредотачивается на дыхании, на мимолетном ощущении сознания, пока Поттер поднимает его на ноги.       Чёрные пятна покрывают пляж, и всё темнеет.       Жгучая боль в боку всё ярче отдаёт холодом, граничащим с онемением. Драко дрожит с ног до головы, и, когда Поттер пытается вести его вперёд, отчаянно напоминая ставить одну ногу перед другой, он решает, что сейчас самое подходящее время умереть.       Белла собиралась убить его.       Тёмный Лорд — наверняка сделает.       По крайней мере, теперь его родителям не придётся жить с этим позором.       Как, впрочем, и ему самому.       Может быть, Поттер утопит его тело в море. Или закопает в песок. Всё что угодно, лишь бы не стать змеиной закуской.       Нога волочится по песку. Влажная поверхность прогибается под весом ботинка. Когда Драко падает, то подозревает, что больше не встанет.

***

      Он не ожидал, что выживет. Но что его заключат под стражу — вполне себе. Драко понимает, что его считают врагом, возможно, военным преступником: солдатом армии противника. Ему нельзя доверять. В некотором роде он может быть даже опасен.       Абсурд.       Драко превратился из метафорического пленника в собственном доме — а до этого и в школе — в гораздо более буквального заключённого в небольшом пляжном коттедже.       Он провёл в одиночестве несколько дней, которых хватило, чтобы понять, оценить и расположить по степени значимости проблемы, свалившиеся на голову.       Во-первых, его палочку забрали. Наверняка это Уизли взял её на пляже, пока Драко истекал кровью в солёной воде и ракушках. С тех пор он её не видел.       Во-вторых, его заперли в крошечной комнате, на которую наложили охранные и заглушающие чары, и из всех людей только Флёр Делакур заходит залечить его раны и принести еду. Он не вспоминал о Флёр Делакур с четвёртого курса и теперь понятия не имеет, почему она вообще здесь.       В-третьих, рана в боку отказывается заживать, потому что тётя Белла — психованная сука. Это если в двух словах.       В-четвёртых, из-за того, что бок постоянно кровоточит и в целом не особо заживает, Драко не может встать с постели. Ноги ноют, беспокойные и требующие движения. Он не может повернуться на бок: да он едва может пошевелиться без того, чтобы боль внутри не заставила возжелать смерти. Позвоночник, кажется, сросся в единый жёсткий костяной столб.       Неподвижность — это агония.       Постельный режим превращает его собственное тело в клетку. Замки и защитные чары не имеют смысла, если он теперь просто мешок с костями.       И, наконец, тёмная метка убивает его: возможно, в буквальном смысле. Наверняка неизвестно. Вот почему они наложили силенцио. Каждый час она даёт о себе знать, фактически пытаясь выведать, куда они сбежали. Белла наверняка рассказала Тёмному Лорду о том, что произошло в гостиной, но Драко отказывается думать об этом. Даже сейчас, когда золотая нить соскользнула с груди на пол, каждая крупица магии Драко умоляет его ответить на призыв Тёмного Лорда, даже если это зов палача.       Напряжение медленно сводит с ума. Обжигает огнём, освещая изнутри и превращая в тлеющие останки с сухим, потрескавшимся от несдерживаемых криков горлом.       Флёр приносит ему еду, приносит воду, приносит осторожную доброту. В отличие от высокого рыжего со шрамами, маячащего в дверях, пока она внутри.       Драко шипит, когда девушка приподнимает его рубашку, чтобы осмотреть повязки на рёбрах. Они ждут зелья, чтобы остановить действие проклятого клинка, а до тех пор это лишь поверхностное лечение ран.       — Как ты себя чувствуешь сегодня, Д’гако? — спрашивает она.       — Чудно.       — Больно?       — Прекрасно, как и всегда.       — А метка?       Хочется огрызнуться, но он подозревает, что большая часть этой изоляции связана с тем фактом, что они не могут игнорировать его связь с Тёмным Лордом, учитывая, что его постоянно вызывают. Драко не хочет потерять рассудок, будучи запертым в этой комнате.       Она замечает его нерешительность.       — Ну?       — Реже.       — Что это значит? — спрашивает рыжий. Наверняка он тоже Уизли, судя по цвету волос и духу бедности.       — Теперь не каждый час.       — Каждый второй?       Драко сопротивляется едва вырвавшемуся едкому комментарию. Вместо этого с изяществом человека, заключённого в очаровательном маленьком пляжном коттедже, он произносит:       — Меньше.       — Когда они решат, что ты мёртв?              Драко стискивает зубы и вздёргивает подбородок. У него не осталось ничего, кроме показной гордости.              — Я не знаю.       — Почему ты сбежал?       Не опять, а снова. Этот-вероятно-Уизли спрашивает одно и то же каждый день. Единственная радость, оставшаяся в жизни Драко, — выплёвывать:       — Отвали.       Поттер наверняка рассказал им всё: от того, что он с родителями так и не опознал их, до возвращения палочек. Драко нечего добавить. Ничто не изменит уже сложившегося мнения о нём.       И не существует такой вселенной, в которой он рассказал бы им о золотой нити, хотя, даже если и захотел, много бы не наговорил. Он даже не смотрит на неё, пока Флёр и её рыжая тень в комнате.       Уизли уходит, когда Флёр заканчивает свою работу: на гниющие рёбра ложится заклинание, предотвращающее распространение заразы, пока не будет готово зелье.       — Знаешь, с твоей сто’гоны было очень х’габ’го встать пе’гед этим ношом.       Драко закатывает глаза. Он устал от того, что она пытается любезничать. И умереть не позволят, и жить.       — Если б я знал об этом, то схватил бы Поттера вместо эльфа.       — Добби п’госил погово’гить с тобой. Он был на люст’ге. Он сказал, что ты спас ему шизнь.       Драко не удостаивает эту нелепицу ответом. Куда интереснее жалобы на сложившиеся обстоятельства и демонстративное игнорирование худшего из них, которого он никогда не признает. И хотя попытки эти успешны, блеск золота никуда не исчезает.

Гермиона

      В первый раз Гермиона приходит в сознание с криком в горле, серебро вырывается из-под закрытых век, освещая комнату. Девушка рывком принимает сидячее положение, негнущиеся конечности протестуют. Нить всё ещё с ней, проскальзывает под дверь и тянется в коридор. Когда Рон врывается в комнату, Гермиона успевает заметить ещё больше серебра.       Она быстро моргает, сердцебиение учащается. Блики тускнеют.       Жгучий страх бросает в жар, сильнее, слабее и снова сильнее — головокружительно. Когда она поднимает руку, чтобы обхватить голову, то видит бинты, обернутые вокруг предплечья.       Рон оказывается рядом прежде, чем она успевает даже подумать о вопросе, не говоря уже о том, чтобы произнести его вслух.       — Всё хорошо, Гермиона. Ты в безопасности.       Она не чувствует себя в безопасности. Сердце болезненно колотится о грудную клетку, собственный пульс звучит ударным гонгом.              Жар в ногах ослабевает, отступая к груди, медленно рассеиваясь в выступивших мурашках и белом шуме перед глазами.       Глубоко вздохнув, Гермиона заставляет себя расслабиться, откидывается на подушки и впервые осознаёт, что сейчас середина дня. Тонкие прозрачные занавески ведут безнадежную борьбу с потоком солнечного света, пробивающегося внутрь.       Она замечает, что Рон держит её за руку, только после того как снова устраивается под одеялом. Он присаживается на край кровати, широко открытыми голубыми глазами внимательно наблюдая за ней.       Тошнота подступает к горлу.       Гермиона не уверена, чего он ждёт, но внутри у неё всё болит.       Гарри появляется в дверном проёме, аккуратно прикрывая дверь, и прислоняется к косяку.       Оба мальчика выглядят такими худыми. Скорее всего, она и сама не сильно от них отличается.       Гарри начинает говорить, с опаской глядя на неё:       — Как ты себя чувствуешь? — Он морщится. — Возможно, глупый вопрос, учитывая все обстоятельства, но…       Рон сжимает её руку и произносит, прежде чем она успевает ответить:       — Флёр залечила большую часть поверхностных ран и порезов от стекла. Дала тебе зелье от некоторых… чтобы помочь с последствиями… — Он кашляет, задыхаясь от непроизнесённого слова. — Круциатуса. Хотя твоя рука… — На этот раз он прочищает горло, но не продолжает.       Гермиона смотрит вниз на свою руку, лежащую поверх пляжного стёганого пледа. Коричневые бинты ничем не примечательны, но она видит потемневшее пятно влаги: оттенок отличается. Рана кровоточит, и Гермиона это чувствует.       — Нужно немного больше времени, — говорит Гарри, делая шаг вперёд. — Билл пытается достать нужные ингредиенты, но он сказал, что Ремус умеет обращаться с проклятыми клинками. Через пару недель у них будет готова мазь для тебя. У Малфоя примерно та же ситуация.       — Малфоя? — Вопрос вырывается из горла без разрешения. Ей хочется запихнуть его обратно, проглотить. Навсегда выкинуть из памяти, хотя бы пока она не выздоровеет. Первое произнесённое слово — имя Малфоя, и от этого её тошнит.       Серебряная нить снова движется. Несколько раз интенсивно мигнув, она тускнеет. Гермиона не доверяет своим глазам и едва ли доверяет собственному разуму, горло сдавливает. Мальчики не реагируют, явно ничего не замечая. Чем бы ни была эта нить, она принадлежит ей и только ей.       Хватка Рона на руке снова усиливается.       — Он здесь, — говорит Рон. — Сбежал, потому что он бесхребетный мерзавец.       Гарри вздыхает.       — Он не опознал меня. И вернул нам волшебные палочки. Бросился под нож, когда мы трансгрессировали…       — На последнее я не куплюсь.       — В любом случае, закончил он с ножом в боку.       — Он здесь? — спрашивает Гермиона. Она реагирует медленно, всё ещё осознавая сказанные ранее слова.       — Флёр исцелила его. — Разочарование Рона явно прослеживается в том, как он подчеркивает «его» изменением позы, наклоняясь ближе к Гермионе. Он убирает волосы с её лица.       — Мы пойдём, тебе нужно отдохнуть. — Раздаётся голос Гарри. Но всё, что Гермиона может видеть, — это Рона, с беспокойством нависающего над ней.       Он неохотно соглашается.       — Да. Тебе нужно отдохнуть. — Его пальцы задерживаются в её кудрях, вторая рука дрожит, сжимая её собственную.       Гермиона не хочет, чтобы они оставляли её одну.       И не хочет, чтобы они оставались с ней.              Ей нужно поспать, и она не может закрыть глаза.       Хочет закричать, но понимает, что голоса нет.

      ***

      Всё — мир, её тело, её разум — кажется немного менее ужасным, когда Гермиона просыпается в следующий раз. День уже сменился ночью, но она не может с уверенностью сказать, какие это по счёту день и ночь.       Гермиона медленно приходит в себя, как будто выныривает из ямы, наполненной смолой, расплавленной и вязкой, и пытается выбраться на поверхность в поисках спасения. Похоже, это был «сон без сновидений» или успокаивающее зелье, а может быть, и то, и другое разом. Целые дни могли пройти без её ведома. Как бы сильно это когда-то ни заставляло её мозг работать активнее, в безмолвной темноте спальни на берегу моря, с лёгким шумом океанских волн где-то вдалеке, она изо всех сил пытается просто быть.       Жажда заставляет её сначала сесть, затем встать. Левое предплечье под бинтами вспыхивает раскалённой добела болью, вырывая шипение из горла. Шёпот отдаётся эхом в нервных окончаниях, напрягая мышцы, которые ещё слишком остро помнят о пытках. Гермиона сглатывает, моргает, пытается отделить боль воспоминаний от настоящего ощущения.       Только взглянув на пол, Гермиона понимает, что слабое серебряное свечение в комнате исходит не от луны, а от по-металлически мерцающей нити, растворяющейся в воздухе возле груди. Она скользит вдоль тела и изгибается изящной волной на половицах, исчезая под дверью.              Из всего, что Гермиона могла бы списать на безумие и помутнение рассудка, эта серебряная нить была первой в списке.       Похоже, она не плод воображения.       Гермиона вытягивает ногу, касаясь босыми пальцами светящихся волокон. Они мерцают, рассеиваются и возникают вновь, как будто её вмешательство ничего не значит. Паника рождается где-то в глубине живота, и Гермиона обнаруживает, что благодарна за длительный эффект зелья, сглаживающий эмоции.       У неё есть подозрения. Парочка. Это может быть не более чем затяжная, вызванная травмой галлюцинация, например. Или какое-нибудь древнее проклятие, о котором она как-то читала, запрещённое столетия назад и связывающее ведьму с волшебником в рамках брачного договора. Что ещё страннее, она правда рассматривает загадочные редкие направления магии душ, в которые до этого самого момента никогда не удосуживалась поверить, как вариант. Подобно предсказаниям, некоторые виды магии попахивают самовосхвалением, воплощением силы веры и ничем более.       Гермиона наклоняется, упираясь руками и коленями в пол, и опускает лицо к нити. Та излучает свет: вся комната мерцает в слабом серебристом сиянии, угасающем и рассеивающемся. Однако Гермиона не может прикоснуться к ней, ни в каком из возможных смыслов. Она может провести по ней руками и ничего не почувствовать, может только наблюдать, как свет затухает, когда нить растворяется и меняется. Если быстро моргнуть, попытаться прогнать её, то всё исчезнет. Эффект лишь временный, нить тут же вернётся в поле зрения, стоит пару-тройку раз моргнуть. Свет, затем блик, блик, затем свет.       Гермиона вдыхает, и нить светится ярче, выдыхает — и она тускнеет. Девушка следит, как нить извивается на полу, и измеряет пульс, отслеживая сердцебиение. Непонятными ударами сдавливает рёбра. Гермиона снова вдыхает: свет в комнате становится ярче на оттенок. Выдыхает: и всё снова темнеет. Мысли блуждают, в голове вертятся вопросы о зависимости, причинно-следственной связи и концепциях свободы воли.       Так Гермиона и засыпает, утянутая в смолу какими-то зельями, которые ей дали друзья, прижавшаяся щекой к половицам, усыпанным песчинками. Когда Гарри и Рон будят её утром, помогая вернуться в кровать, они не упоминают о серебряной нити.       Когда Гермиону спрашивают о самочувствии, она не говорит о боли в груди.