Время сжигать | A Season For Setting Fires

            Драко

      Проходят недели.       В большинство ночей в приступах жалости к себе Драко думает, что предпочёл бы умереть на том пляже. Изоляция, страдания и жестокая, безжалостная боль во всём теле вряд ли могут быть лучше смерти. Здесь всё просто растянулось на больший срок — гораздо больший, чем позволили бы Белла или Тёмный Лорд, — но, пускай и замедленная, смерть всё равно остаётся смертью.       Драко не возлагает больших надежд на окончательное исцеление. Он подозревает, что обещание зелья — не что иное, как маячащий перед голодным лицом пряник, стимул выдать им любую информацию, которая может оказаться полезной.              Драко ничего не знает, и это, наверное, самое худшее.       Вероятно, пройдёт немного времени, прежде чем они сменят тактику: меньше проси — больше требуй. У них нет ответов, главным образом потому что ему мало что известно. Каждый день Драко ждёт, что Билл — теперь уже точно Уизли — достанет палочку и выбьет из него мало-мальски ценную информацию. А тревога всё нарастает, оттого что они так долго тянут с обещанием вылечить его раны и в конечном счете могут взять да и закопать тело в песок.       Каждый день одно и то же:       — Почему ты сбежал?       — Каковы планы Сам-Знаешь-Кого?       — Почему ты сбежал?       — Сколько Пожирателей Смерти в его армии?       — Почему ты сбежал?       — Сколько Пожирателей Смерти остановилось в поместье Малфоев?       — Почему ты сбежал?       И каждый день:       — Отвали.       — Я не знаю.       — Отвали.       — Я не знаю.       — Отвали.       — Я не знаю.       — Отвали.       Бегство звучит так, будто у Драко был выбор. Достаточно по самое не хочу уязвлённой гордости, чтобы он позволил им и дальше так думать. Выбор — охренительно смешно.       Когда тактика наконец меняется, то оказывается совсем не такой, как Драко думал. Она предстаёт перед ним Ремусом Люпином, известным оборотнем, прихвостнем Ордена и бывшим профессором защиты от тёмных искусств.       Люпин сидит на трансфигурированном стуле рядом с постелью Драко; Уизли, как обычно, маячит в дверном проёме. В какой-то момент Драко задаётся абсурдным вопросом, будет ли Люпин ухаживать за его ранами и предлагать ему суп с хрустящим хлебом, как это делает Флёр.       Вместо этого мужчина достаёт пузырёк из кармана потрёпанной куртки и ставит его на прикроватный столик.              — Здравствуй, Драко. Мне передали, что тебе особо нечего сказать.       Драко насмешливо фыркает, и его рёбрам это не нравится.       Люпин скрещивает ноги, откидываясь на спинку наколдованного стула.       — Помню, как в школе у тебя всегда находились ответы на всё. У вас была довольно сплочённая компания друзей. И мнения, которыми вы были более чем готовы поделиться.       — Уже нет.       — Я понимаю.       Драко смотрит на пузырёк.       — Оно настоящее?       — Что ты имеешь в виду?       — Оно вылечит мой бок или это просто фальшивка, чтобы заставить меня говорить? Я уже сказал рыжему и его жене: я не знаю ничего полезного.              Люпин вздыхает. У него тяжёлые мешки под проницательными глазами, которые, несмотря на усталость, внимательно наблюдают за Драко.       — Кому принадлежит твоя преданность, Драко?       Вопрос поставлен иначе, чем «почему ты сбежал?», и Драко понимает, что его ответ тоже отличается. Изнеможение вынуждает на честность.       — Тому, кому и должна. — Он почти переводит взгляд на нить, тянущуюся от груди через край кровати, скрывающуюся под стулом Люпина, уходящую между ног Уизли в коридор. Однако Драко сопротивляется.       — Что это значит?       Нарастает раздражение.       — Именно то, о чём вы думаете. У меня никогда не было выбора. Теперь я здесь: разве этого недостаточно? Собираетесь оставить меня гнить заживо, потому что вам не понравились мои ответы?              Люпин опускает плечи, и поза его подозрительно похожа на разочарование.       — Мы бы так с тобой не поступили, Драко.       Всё это деланое сочувствие ничем не лучше явных угроз Пожирателей Смерти в поместье. По крайней мере, там у Драко было хотя бы подобие свободы. Он не отвечает, просто запрокидывает подбородок назад и смотрит в потолок. Это большее, на что он способен, чтобы прекратить разговор, в котором не хочет продолжать участвовать.       Люпин снова вздыхает, встаёт и обменивается взглядом с Уизли. Тревога распространяется, холодными щупальцами обвивая грудь Драко. Им уже сыты по горло: пришло время сменить пряник на кнут. Или, лучше сказать, палочку.              Однако затем появляется Флёр и хлопочет у постели Драко, в то время как Люпин и Уизли шепчутся в дверях.       Драко не верит в происходящее, когда Флёр берёт зелье.       Он не верит, даже когда она откупоривает пузырёк, откидывает одеяло и задирает рубашку Драко.       Он задерживает дыхание, мир движется в странном темпе — медленно, словно патока.       А потом всё происходит слишком быстро.       Спустя несколько недель ожидания рёбра в мгновение ока заживают. На секунду вспыхивает внезапная надежда, что, может быть, он не умрёт в этой комнате. Это почти душит — такое новое ощущение, слишком похожее на оптимизм. Который, однако, быстро испаряется под взглядом Люпина. Взглядом Уизли. И Флёр.       Они запирают его дверь. Накладывают защитные чары. Накладывают заглушающее заклинание. Ничего не меняется, кроме непривычного отсутствия боли в боку. Чуть позже предплечье вспыхивает огнём очередного зова.

Гермиона

      Гермиона лишь подсознательно понимает, сколько времени прошло с её первой ночи в коттедже. Дни перетекают в недели. По меньшей мере две, а может, и все три. Она не уверена. Ей больше нечем заняться, кроме как пытаться вернуться к подобию нормальной жизни, пока не исцелится. Все продолжают говорить об исцелении, как будто это какой-то путь. Как будто у него есть начало и, следовательно, конец тоже.       Как будто они ждут, что она полностью исцелится, когда излечит все раны.       Гермиона не думает, что это так работает. Она настаивает на том, чтобы использовать палочку Беллатрисы, потому что пока она у неё, то ею нельзя будет причинить боль — только не снова. Каждую ночь Гермиона запирает комнату и накладывает заглушающие чары, чтобы своими кошмарами не разбудить остальную часть коттеджа, в котором, как недавно выяснилось, живут не только она, Рон, Гарри и Малфой, но и Дин, Полумна, мистер Олливандер, Добби и гоблин Крюкохват.       Большинство делят комнаты друг с другом, но у неё есть своя.       У Малфоя тоже своя. С защитными и заглушающими чарами — совсем как у неё, но по иным причинам.       Никто не знает, что с ним делать, и, конечно, не доверяет ему, поэтому его комната остаётся запертой, а он — её узником.       Серебряная нить дрожит каждый раз, когда Гермиона проходит мимо его двери. Любопытство манит зайти.       Люпин приносит целебное зелье для предплечья ближе к концу апреля, и красные рваные порезы, которые отказывались заживать, наконец затягиваются.       Вот наконец и всё. Гермиона понимает, что это финишная черта, к которой они стремились. Если шрамов не видно, то они обязательно исчезли без следа.       Гермиона сидит в своей комнате в предпоследний день апреля, глядя на море. Она понимает, что Гарри страдал гораздо сильнее. И гораздо дольше тоже. Возможно, не совсем так, но он знаком с круциатусом, уже много лет как. И вот недавно снова столкнулся с ним. Гарри жил с осознанием того, что кто-то — возможно, самый ужасный из всех существующих на земле — всю его жизнь желал ему смерти и пытался его уничтожить.       Гарри двигается вперёд. Он встаёт каждый день — иногда с большей неохотой, чем обычно, — но встаёт. Он спорит с Биллом и Роном; он разговаривает с Олливандером и Крюкохватом; он пытается понять, что делать дальше.       У Гарри есть силы. Гермиона чувствует, что у неё они иссякли.       Она постукивает по крошечным осколкам сцементированных морских ракушек на подоконнике. Наклоняется, прижимается к ним ухом, пытаясь понять, слышит ли она океан, потому что он так близко или потому что ракушки готовы поделиться с ней своей магией.       Когда Рон стучится в дверь, Гермиона выпрямляется. Она улыбается, как будто абсолютно ничего не произошло, даже если это совсем не так.       Гарри размышлял о волшебных палочках и хочет снова поговорить с Олливандером. Рон спрашивает, не хочет ли она присоединиться. Гермиона не хочет, но сделает. Она должна пройти через это. Потому что Гарри проходит. Потому что Рон проходит. И она тоже сможет.       Двигаясь мимо комнаты, в которой находится Малфой, она игнорирует серебряную нить, цепляющуюся за ноги. Гермиона не спрашивала о Малфое с тех пор, как впервые очнулась, но это не значит, что вопросы не гложут её.       Страх безумия удерживает от расспросов о своей серебряной спутнице. Никто другой её не видит, и это всё, что пока известно. Гермиона наблюдает за выражением лиц друзей всякий раз, когда вспоминает о нити.       Позже той ночью, составив план с участием оборотного зелья и самой себя, носящей лицо пытавшей её женщины, Гермиона впервые думает, в предательский первый раз — почему же раньше так хорошо получалось избегать подобных мыслей? — что они могут этого не пережить.       Эту войну. Её саму в роли рядового солдата.       Всё, происходящее вокруг, — суровое, внезапное и реальное, — что никогда раньше не казалось таким сокрушительным.       

***

      Гермиона подтягивает колени к груди. Старое кресло с потрескавшейся обивкой стоит дальше всего от входной двери, и в нём она и сидит. Слева от неё Билл облокотился на комод у входа в маленькую пристроенную кухню: руки скрещены на груди, лицо намеренно равнодушное. Флёр стоит рядом с ним, положив одну руку на его предплечье; она тоже опирается на комод, опустив голову на плечо мужа. И выглядит какой угодно, но не расслабленной. Тревога сжала её рот в тугую напряжённую линию.       Видя это, Гермиона расслабляет собственную челюсть, заставляя мышцы вокруг рта смягчиться. Она еле сдерживается, чтобы не прикусить нижнюю губу. Гермиона уже искусала её до крови, покрасневшую и изодранную, в моменты задумчивости, так что теперь это переросло во вредную привычку.       Вместо этого девушка ловит себя на том, что проводит ногтями по внутренней стороне предплечья, где всего несколько дней назад кровоточили проклятые порезы. Иногда они всё ещё ноют фантомными ощущениями боли, зуда или просто существования, от которых она никак не может избавиться.       На периферии взгляда серебряная нить скользит по полу, извиваясь на ступенях ведущей вверх лестницы, и исчезает из виду.       — Слишком много переменных, Гарри. — Люпин сидит в старом кресле-качалке в противоположном конце комнаты, наклонившись вперёд, сложив пальцы домиком и нахмурив брови, и вместе с остальными слушает, как Гарри излагает свой план.       Их решающая попытка.       Последняя надежда.       Выстрел вслепую.       — Они всегда будут, — говорит Гарри. Его уверенность звучит убедительно. Гермиона улавливает намёк на отчаяние и усталость, которые он тщательно скрывает за решительным видом. — Дамблдор дал нам задание. Нельзя упускать такой шанс.       — Это слишком опасно, — произносит Билл, глядя на Рона. — Я смогу предоставить не так много информации. Протоколы безопасности регулярно обновляются, а старые семейные хранилища защищены сильнее всего.       Голос Гермионы кажется чужим, когда она говорит, а уверенность — неуместной. Девушка сама удивляется тому, как твёрдо она звучит, как сильно эта видимая решимость расходится с тонкой, как бумага, внутренней.       — У нас не так много других вариантов, — говорит она, — или идей. Нам нужно попасть в хранилище, и мы не можем сказать вам зачем. Если план сработает, мы на шаг приблизимся к завершению войны.       Люпин вздыхает.       — Если бы вы только подождали, пока Кингсли не вернётся из…       — У нас нет времени ждать, — говорит Гарри, повышая голос. Он смотрит на Гермиону, которая распрямляет колени и опускает ноги на кривые половицы.       — Вы сами сказали, что Орден работает на износ, — добавляет она, глядя прямо на профессора Люпина. — У нас заканчиваются ресурсы. Люди. Силы. — Время. У них остаётся всё меньше времени.       На этих словах профессор Люпин обменивается взглядом с Биллом.       — Есть какие-нибудь международные точки трансгрессии?       Чтобы сбежать. Если до этого дойдёт. Гермиона с трудом подавляет дрожь. Ужас проникает в комнату незваным гостем, скрывающимся в тени, протискивается в щели, нашёптывает жестокие вещи об их шансах на выживание, об их шансах на самом деле выиграть эту войну.       Билл качает головой.       — Официальных — нет. Папа считает, что их все перекрыли. Всё за пределами Великобритании заблокировано и находится под защитными чарами. И не с нашей стороны.              — Что это значит? — Со своего места на диване наклоняется вперёд Рон. Он справляется хуже, пытаясь звучать так же решительно и уверенно, как Гарри, но всё-таки он пытается.       Никто не отвечает, во всяком случае, сперва. Несколько пар глаз избегают взгляда Рона, как будто отвечать станет необязательно, если проигнорировать вопрос. Флёр даже разворачивается и скрывается на кухне, наверное, чтобы попытаться превратить их подходящие к концу запасы еды во что-то пристойное.       Наконец профессор Люпин отвечает.       — Это значит, что Международное Магическое Сообщество отвернулось от нас, по крайней мере, на данный момент. Мы представляем угрозу, и нас сдерживают.       В голову Гермионе тут же приходит аналогия, и девушка не успевает её оборвать. Не хочется ни думать об этом, ни проводить связи. Однако в последнее время она не очень-то контролирует собственные мысли, так что неудивительно, что ничего не удаётся.       Они ничем не отличаются от Малфоя, запертого в той комнате наверху. Только их тюрьма занимает целый остров. И у них заканчиваются время и ресурсы, чтобы спасти себя.       Прежде чем уйти, профессор Люпин вкладывает флакон оборотного зелья в руки Гермионы с пожеланиями удачи, которые звучат скорее ради соблюдения формальностей, чем обнадеживающе. Его объятие с Гарри затягивается: оно похоже на прощание.       Менее чем через двадцать четыре часа Гермиона обернётся Беллатрисой, попытается проникнуть в Гринготтс, и, если ей очень, очень повезёт, она выживет.       Проблема в том, что Гермиона не чувствует себя везучей. Ни капли.

***

      Осознание реальности смерти поднимает Гермиону с постели примерно тогда же, когда луна проникает в щёлку между занавесками. Лунный свет совсем такой же, как и нить: серебро в окне, серебро на полу.       Гермиона осторожно спускает ноги с кровати, позволяет одной стопе коснуться пола, опирается на неё и ждёт скрипа. Тихо. Она опускает вторую ногу, увеличивая вес — ничего. Она дрожит, неясно, то ли от холода, то ли от нервов.       Гермиона накидывает на плечи плед с кровати и встаёт. Несколько шагов, и рука ложится на дверную ручку. Гермиона смотрит вниз: серебро тянется от её груди к ногам и слабо мерцает в проёме. Она поворачивает ручку на миллиметр за раз, и даже самый плохо различимый звук вызывает вспышку тревоги.       Гермиона тянет, осторожно отступает назад, аккуратно ступая носками по полу, и открывает дверь.       В люмосе нет необходимости, пока серебристая нить освещает путь. Девушка следует за ней до конца коридора, восхищённая и до конца не верящая, что она единственная, кто её видит.       В конце коридора Гермиона поворачивает направо, прочь от узкой шаткой лестницы, к тупику и единственной двери. Нить ниспадает вдоль тела, ложится на половицы, проскальзывает под дверью и исчезает из виду.       Гермиона останавливается, когда доходит до дверного проёма, едва не упираясь носом в дерево.       Она опускается сначала на колени, затем и полностью на пол, возится, пытаясь уместиться и плотнее натягивая плед на плечи. Пальцы движутся вдоль серебристой нити, ничего не чувствуя. Каждый раз Гермиона ждёт, что появится щекотка или какое-то ощущение, может быть, тепло. Но есть только свет и неизменность существования, которые она одновременно понимает и не желает понимать.       Гермиона проводит пальцами по полу рядом с нитью, мимоходом удивляясь. Прислоняясь к двери, она прикладывает к ней ладонь, чувствуя гул магии, удерживающей что-то внутри или, возможно, оберегая его ото всего снаружи. Сглатывая и окончательно убеждаясь в своём выборе, прежде чем осуществить его, Гермиона вытаскивает палочку Беллатрисы из увеличенного незримым расширением кармана пижамных штанов.       В конце концов, ей нужно привыкнуть к этому ощущению, если она намерена выдавать его за своё собственное, находясь под оборотным зельем.       Молча она отменяет заглушающее заклинание, готовая тут же наложить его обратно, если её встретят крики. После месяца, проведённого в тишине, непонятно, чего ожидать от этой комнаты и её непокорного обитателя.       Пугающая тишина мнима: за дверью оживают едва уловимые звуки.       Гермиона наблюдает, как нить трепещет, рассеивается и снова проявляется, как будто на неё наступают. Гермиона прислоняется лбом к дереву. Грудь ноет до боли, до пугающего жжения.       — Ты там? — шепчет девушка и в тот же самый момент жалеет. Она понятия не имеет, что творит.       Малфой ничего не отвечает, но она знает, что ответ положительный. Ей почти ничего не видно, так что остаётся только представлять его. Просто по другую сторону двери. Нить дёргается, перемещаясь по полу.       — Что это? — спрашивает Гермиона, потому что ничего не может с собой поделать. Любопытство и незнание съедают её заживо. Наверняка едкий снисходительный смешок из-за двери не померещился. Раздражение нарастает у основания горла — мысль о том, что он знает что-то, чего не знает она, и наслаждается этим, ненавистна.       Гермионе нужно тщательно изучить вопрос. Ей нужны книги. Несомненно, ответ должен существовать: какая-нибудь старая малоизвестная магия, которая только и ждёт, чтобы её раскрыли. Кажется, ответ должен лежать на поверхности, но его нет. Как будто он вертится на кончике языка и Гермиона блуждает среди неправильных слов, пробираясь через болото неверных значений.       — Ты знаешь, что это такое, да ведь? Я видела твоё лицо. — Слова срываются с языка яростным шёпотом.       Она слышит скрежет, что-то похожее на царапанье ногтем по дереву. Гермиона не верит, что он ответит. И тогда он говорит:       — Конечно, знаю.       — Расскажи.       Ещё один приглушённый смешок.       — Нет.       — Тебе обязательно быть таким несговорчивым, Малфой?       На этот раз его смех звучит злее. Она представляет, как звук прилипает к двери, расползается по ней пятном. Гермиону захлёстывает гнев.       Но грудь болит. А эта нить, это видимое проявление какой-то магии, струящейся между ними, между Гермионой Грейнджер и Драко Малфоем, должна что-то значить, просто Гермионе ещё не известно что именно.       — Ты тоже это видишь? — спрашивает она, когда пальцы касаются двери, раздражённо постукивая по поверхности. Мелочь, позволяющая сбросить напряжение мышц и ярость, направленную на него через четыре сантиметра цельного дерева.       Он не отвечает. Тишина.       Гермионе следовало отнестись к прорицаниям серьёзнее. Может быть, уделить им ещё один год. Эта неизведанная магия кажется связанной с ними, с той дисциплиной, которая основывается на ощущениях и внутреннем взоре, на душах, предзнаменованиях и знаках.       — Мы уходим завтра. — Гермиона не знает, почему рассказывает ему, но часть её чувствует себя обязанной это сделать. И это чувство — отсутствие полного контроля над собственными действиями, управляемыми порывом, а не разумом — ненавистно. — Кстати, ты к нам не относишься, — добавляет она с деловитостью, которая, как известно, звучит дерзко и чванливо, даже шёпотом.       Снова молчание.       По какой-то причине ей нужно, чтобы он знал, что она уходит с Гарри и Роном. Что они собираются совершить что-то глупое. Что-то совершенно безрассудное.       Она ненавидит себя за то, что хочет объясниться.       Но потом:       — Куда? — он спрашивает так тихо, Гермиона едва слышит.       — Я не могу сказать. Особенно тебе. — Опять молчание. Снова. — У нас есть дела, — говорит Гермиона, как будто это всё объясняет.       Она представляет, что слышит, как он перекатывает слова во рту, обдумывает их, выбирая, какие из них выплюнуть в её сторону.       Гермиона обхватывает пальцами металлически-сияющую нить, следя за тем, как свет закручивается, мерцает и исчезает под дверью. Мгновение спустя он снова колеблется, будто под давлением вылетая из комнаты в направлении девушки.       — А если ты не вернёшься? — спрашивает он, пока Гермиона разглядывает нить.       — Билл и Флёр остаются здесь. Дин и Луна уже вернулись в школу. Я не уверена насчёт Олливандера. — Она прикусывает язык — уже и так объяснила больше, чем собиралась. Однако другая её часть полагает, что он заслуживает знать о худшем сценарии. — Хотя, если всё станет плохо… На самом деле плохо, они тоже уйдут, я уверена.       Гермиона слышит глухой стук: это похоже на удар кулаком об пол.       — А я останусь заперт здесь? Они забрали мою палочку.       Грудь сжимает и сдавливает, когда, напряженная и натянутая, замирает нить. У Гермионы появляется абсурдная идея, что если дёрнуть за неё, то можно услышать ноту, мелодию, как от гитарной струны. Или, может быть, скрипичной. Гермиона сглатывает, гадая, не заболела ли.       Зубы трутся друг о друга, челюсть напряжена, когда Гермиона поднимается. У неё больше нет сил здесь находиться.       Снова встав на ноги, она прислоняется к двери, и это почти полностью противоречит её здравому смыслу, возможно, даже свободной воле. Гермиона слышит шорох и подозревает, что он тоже встал.       — Если мы все умрём, защита на этом месте спадёт, и ты будешь свободен.       Сказав это, она накладывает новое заглушающее заклинание, прежде чем Малфой успевает ответить. Когда Гермиона возвращается в свою комнату, она не смотрит на пол, не оглядывается, притворяется, что не видит серебра.       Она закрывается в комнате, отрезая себе возможность вернуться и высказать наконец вслух все страхи и опасения.              На следующий день она попытается проникнуть в Гринготтс, чтобы украсть что-то опасное из очень важного хранилища. Она понятия не имеет, что ждёт её после, но это слишком похоже на ужас, свернувшийся клубком в глубине живота.