Время сжигать | A Season For Setting Fires

Драко

      Драко кажется, что прошло два дня. Вероятно, один, может быть, три. Защитные чары, наложенные на окна, не пропускают внутрь ни капли света, так что даже узнать время по количеству закатов и восходов не представляется возможным. У Драко есть только собственные биологические часы, которые после месяца почти полной неподвижности предпочитают молчать.       Что ему известно точно, так это то, что никогда ещё к нему не заходили настолько долго. Флёр появилась на следующее утро после прихода Грейнджер, принесла еду, а затем снова заперла комнату и наложила на неё заглушающее. Не имея возможности слышать ничего за пределами своих четырёх стен, Драко теряет уверенность, есть ли внутри коттеджа вообще хоть какие-либо звуки, но подозревает, что его, наверное, просто бросили одного.       Когда в комнату снова врывается шум, Драко не двигается. Он едва дышит, замирает, прекращая расхаживать по соломенному ковру.       Мир снаружи почти оглушителен.       Драко слышит море за коттеджем, шелест прибрежной травы, крики чаек.       Но не слышит ни голосов, ни шагов, ни заклинаний.       И золотой нити тоже нет. Грейнджер ушла, как и обещала. Слишком большое расстояние — нить исчезает: её видимость ограничивается близостью. Куда бы ни пошла Грейнджер, она держалась достаточно далеко, чтобы узы не проявились ни на секунду. А Драко едва успел привыкнуть к ним, мерцающим на периферии взгляда, за прошедший месяц проживания в одном с ней доме.       Он осторожно подходит к окну, поражённый тем, что над голубым горизонтом океана разгорается рассвет. И факт того, что Драко вообще может хоть что-то увидеть, подтверждает, что чары, удерживающие его в комнате, определённо пали.       Шок выбивает воздух из лёгких.       Несколькими широкими шагами Драко достигает двери и распахивает её. Ещё несколькими спустя — бросается вниз по лестнице в гостиную.       Дверь наружу оставлена открытой, и в поле зрения нет ни единой души. Он заставляет себя дышать, сопротивляться искушению глотать воздух и вырвать нарастающую панику из собственной плоти.       Для вида Драко обыскивает гостиную в поисках своей волшебной палочки и, возможно, подсказок, которые могли бы прояснить произошедшее.       Он ничего не находит.       Если мы все умрём, защита на этом месте спадёт, и ты будешь свободен.       Драко бежит к двери, тут же окунаясь в свежий утренний бриз. По своим подсчётам, он не выходил на улицу почти месяц. Может быть, больше. Приходит облегчение, крошечный проблеск утешения.       Если мы все умрём, защита на этом месте спадёт, и ты будешь свободен.       Грейнджер не одна из них. Она не умерла. Он бы знал, если бы это случилось. И ему хочется кричать, проклинать своих эгоистичных грёбаных предков за то, что его вообще должно волновать её выживание.       Это несправедливо, несправедливо, несправедливо!       Драко взбегает на небольшую дюну, неуклюже проваливаясь босыми ногами в песок. Он даже не подумал надеть ботинки, да и не то чтобы они ему сильно пригодились. Драко нарядился для пасхального ужина до того, как оказался здесь: брюки, рубашка, застёгнутая на все пуговицы, туфли из драконьей кожи. Если бы ему тогда не пришлось помогать егерям тащить пленников через сад, когда Белла начала допрашивать Грейнджер, на нём всё ещё был бы и пиджак. Но, как водится, таскать бессознательные тела, даже с помощью магии, проще без дополнительного слоя одежды.       Драко видит океан и ничего больше, ветер разносит песчинки по склону и швыряет в лицо. Это больно, но, по крайней мере, это хоть что-то.       Если мы все умрём, защита на этом месте спадёт, и ты будешь свободен.       Кто умер и почему? Кто накладывал защиту? Уизли-старший? Флёр? Насколько ему известно, именно она была последней, кто заглушал его комнату. Как бы Драко ни хотелось думать об этом, он надеется, что это не Поттер. Если Поттер мёртв, то у них нет ни единого шанса. В любом случае, Драко не уверен, что когда-нибудь сможет вернуться к своей семье, не теперь, когда Белла знает о его совершенно нежеланной связи с Гермионой Грейнджер.       Хлопок выводит его из задумчивости, растворяясь в песчаной дюне, когда солнце полностью поднимается над линией горизонта. Следом за хлопком в коттедже раздаётся грохот.       У Драко нет волшебной палочки. Взбежав на одинокий холм, он чувствует, что запыхался. Теперь, вырвавшись наконец из этой ужасной комнаты, он не собирается туда возвращаться, не хочет иметь ничего общего с теми звуками, которые доносятся из коттеджа, бывшего его тюрьмой.       Но затем он моргает, и золотая нить вновь оживает перед глазами. Внезапно грудь словно воспламеняется, жар лижет рёбра, опаляя окоченевшие внутренности: как будто он наткнулся на костёр после долгой ночи на морозе.       Драко сбегает с холма и останавливается у входной двери.              Грейнджер сидит на полу гостиной, прислонившись спиной к ножке дивана, и кричит в подушку.       Драко не двигается, застыв в дверях, ошеломлённый силой, с которой рыдания сотрясают её сжатое в комок тело. Она вся грязная, в саже, копоти и пыли, покрывающих её с головы до ног. Копна волос всё ещё технически заплетена в косу, но от неё всё равно мало что осталось. Кровь стекает по лицу сбоку, откуда-то выше линии роста волос, по виску, к щеке, и капает с подбородка. Ею забрызган весь рукав и уже испачкана подушка, сейчас заглушающая крики.       Драко не знает, что делать. Ему хочется развернуться и уйти, никогда не оглядываясь назад, никогда не вспоминая, не беспокоясь и не думая о таких, как Гермиона Грейнджер, пока он жив. Но золотая нить между ними этого не допустит. Как бы сильно разум ни желал подобного, этого никогда не произойдёт.       Драко складывает два и два.              Если мы все умрём, защита на этом месте спадёт, и ты будешь свободен.       — Значит, Уизли мёртв? Или это его жена была хранителем тайны?              Ему бы сожалеть о своей холодности, но он не может заставить себя проявить такт к людям, которые держали его в плену целый месяц, и неважно, насколько хорошо они в конце концов залечили его раны.       Вскидывая голову, роняя подушку на пол, Грейнджер вздрагивает. Драко смотрит, как боль проходит сквозь неё, смотрит, как зарождается понимание подобно недавнему восходу солнца.       Выглядит всё так, будто у неё никого не осталось. Она плачет сильнее, прерываясь тяжёлыми вдохами, плечи трясутся, и Грейнджер хватается за грудь, за горло.              Звуки, которые она издаёт, пригвождают его к месту, всё там же, в нескольких футах от неё в дверном проёме. Это отвратительно — видеть, как она убивается. Драко цепляется за эти чувства: превосходство и отвращение. Если позволить себе думать о чём-то другом, например о том факте, что подобный срыв должен означать, что Поттер потерпел поражение, а Тёмный Лорд… Нет. Он не может думать так.       Она наклоняется вперёд, упираясь локтями в пол, кулаком сминает декоративную подушку, которую крепко сжимает.       Драко знает — прикасаться нельзя. Магия, пульсирующая между ними, умоляет его двинуться, утешить, дотронуться. Однако физический контакт — это лишь первый шаг порочного каскада, уходящего корнями в тайную магию.       Он подходит ближе. Не нарочно.              Её слезы вызывают злость. Это его заперли в комнате на месяц. Они оба через что-то здесь прошли. Ей нужно остановиться. Она — они — не могут просто погрязнуть в страдании.       — Поднимайся, Грейнджер.       Она не обращает на него внимания, но рассеянно проводит кистью по металлическому блеску уз, натянутых между ними, как будто хочет развеять что-то настолько священное, используя одни лишь силу воли и беспорядочные движения рук.       — Поднимайся, — повторяет он. — Слёзы тебе никак не помогут. По моему опыту, иногда могут объявиться идиоты со шрамами на лбу и тёмным заклинанием изрезать тебя на лоскуты на полу туалета.       Она поворачивается, чтобы взглянуть на него, в глазах вспыхивает ярость.       — Не смей… — Слова вырываются с хрипом, и она замолкает. Грейнджер выглядит так, словно едва может дышать. — Ни слова о нём не говори.       Она вытирает кровь с одной щеки; странный крик, переросший в стон, вырывается из горла, когда она дёргается, внезапно вставая.              Драко знает это выражение лица. Такое же, как на третьем курсе, прямо перед тем как она ударила его. В мгновение ока, которое требуется ему, чтобы осознать этот факт, Грейнджер делает выпад, в безумном горе искажая черты.       Он едва слышит её вопли, угрозы не говорить плохо о мёртвых — мёртвых, Поттер мёртв, — потому что всё, на чём Драко может сосредоточиться, — это невозможность прикосновения, чтобы не усугубить ситуацию.       Она, очевидно, об этом не в курсе.       Не стоило быть таким самодовольным придурком, наслаждающимся единственной вещью, которую способен контролировать, когда она пришла к его двери с просьбой об информации. Потому что, если бы он просто объяснил эту древнюю редкую магию, возможно, Грейнджер бы проявила немного самообладания и не попыталась напасть на него за беззлобный подкол.       Такое странное ощущение — когда она царапает его лицо: вспышка яркой боли, за которой сразу же следует что-то ещё.       Грейнджер замирает на вдохе, и этот раздражающий звук проскальзывает под кожу совершенно неожиданным образом.       Она продолжает плакать, продолжает бормотать что-то в защиту Гарри Поттера, но больше не нападает — руки Драко сжимают её запястья. Шею сбоку щиплет. Взгляд на её покрытые грязью ногти наводит на подозрения о том, чем она может его заразить, нападая с такими «чистыми» пальцами.       Мимолётное беспокойство поглощается нитью, зависшей между ними: блестящей, золотой и сияющей. Она натягивается, едва не прижимает их друг к другу — притяжение магии к магии.       Несколько секунд он держит её за руки: кожа к коже, магия вскипает в крови, запертая в клетке из плоти, костей и мышц. Драко шипит, ужаснувшись такой резкой переменой ситуации.       Он отталкивает Грейнджер назад, отпуская руки, как будто она обожгла его. И, возможно, так и есть. Если бы так можно было подпитывать магические способности… что ж, Драко представляется, что он мог бы в одиночку победить Тёмного Лорда без особых усилий.       Он борется с желанием извиниться, которое гудит под кожей.       — Не прикасайся ко мне. Никогда больше не прикасайся ко мне.       Даже бросив ей этот приказ, он снова жаждет поблажки от уз, золотая нить тянет вперёд, умоляя придвинуться ближе, искать контакта.       Нет. Он этого не сделает.       Размазывая кровь по лицу, Грейнджер вытирает слёзы. Она выглядит бешеной, смертельно опасной и отчаявшейся. Её горе преображается у него на глазах: Драко видит, как она превращает свою боль в гнев.              — Это несправедливо, — говорит она, глядя на него, как будто он лично пошёл и убил её друзей. Как будто он лично провозгласил победу Тёмного Лорда. Грейнджер потирает запястья там, где он держал её. — У меня нет времени на всё это, чем бы оно ни было, — произносит она. — Ты ненавидишь меня. И теперь все… Гарри… — Она сопротивляется следующим словам. А он радуется. Жалости здесь нет места. Ни для себя, ни друг для друга.       Вместо этого Грейнджер печально смотрит вниз на золото магии, покачивающейся между ними, а после разворачивается и поднимается по лестнице. Оставляя его там. Драко превратился из пленника в кого-то, за кем она вообще не хочет следить.       Нить вздрагивает, когда Грейнджер хлопает дверью где-то на втором этаже.       

      ***

      Она заперлась в комнате Поттера и Уизли на пятнадцать минут. Драко знает, потому что любопытство взяло верх, заставив тихо прокрасться по лестнице и изучить внезапную, сбивающую с толку тишину, воцарившуюся в доме. И захватить ботинки.       Без палочки, без семьи, на которую можно с уверенностью положиться и рассчитывать, что она не выдаст его из-за нежелательной связи с грязнокровкой, у него нет выбора, кроме как ждать, пока Грейнджер возьмёт себя в руки.       И когда она этого не делает после почти двадцати минут напряжённо-терпеливого ожидания, Драко поднимается по лестнице и колотится в дверь. Всё это время он боялся услышать хлопок, объявляющий о прибытии Пожирателей Смерти, потому что они наверняка придут.       Дверь распахивается.       Грейнджер выглядит чуть более собранной, кровь с лица по большей части смыта, хотя возле виска остались высохшие потрескавшиеся пятна, к которым прилипли её нелепые волосы. Рот плотно сжат в тонкую линию, такую же яростную, как и у него самого.       — Что тебе надо, Малфой?       Он почти смеётся. Ему ничего от неё не надо, кроме ответов, а его желания никогда не играли в этом доме никакой роли. Однако он должен знать. Наверняка.       — Значит, он победил? Тёмный Лорд? — Драко скрещивает руки на груди, уверенно стоя за порогом комнаты.       Он смотрит, как Грейнджер стискивает зубы, смотрит, как она борется с собой, какие бы эмоции ни угрожали снова сломить её.       — Да. — Напряжённое, неправильное слово выдавливается сквозь окаменевший рот.       — Ваши люди продолжат сражаться?       — Мы должны. — Он смотрит, как её взгляд опускается на золотую нить между ними. — Ты вернёшься к ним? — торопливо спрашивает она, и в голосе слышится разочарование.       — Я не могу. Мои родители знают. Они… — Драко замолкает, едва удерживаясь от взмаха руки, указывающей на то, что он до сих пор не может заставить себя признать. — У них она тоже есть. — Он кашляет, сглатывая отвращение. — И Белла это поняла. Или, по крайней мере, подозревает. Но этого достаточно. Даже если я не желал — этого — тебя, — усмешка кривит его рот, — мне нельзя доверять. Больше никогда.       Её хриплый безжизненный смех пугает его больше, чем хотелось бы.       — Ну, я тебе не доверяю. — Она захлопывает дверь перед самым носом, воздух со свистом накрывает его кожу, а восстанавливающаяся золотая нить поблёскивает.       Драко открывает рот, захлёбываясь волной горячей ярости. В своём драматизме Грейнджер забывает запереться. Он стучит один раз, прежде чем взяться за ручку и толкнуть дверь. С соседнего подоконника падают ракушки.       — Мне не нужно, чтобы ты доверяла мне, Грейнджер. Мне нужна палочка и способ выбраться отсюда. Мы и так пробыли здесь слишком долго. Это ваше убежище скоро раскроют.       — Я никуда с тобой не пойду. И уйду, когда буду готова.       Он слишком поздно осознаёт, что она сидит на одной из двух односпальных кроватей, прижимая к груди рубашку. Безумная, иррациональная, совершенно нежеланная ревность поднимается по спине. Он мысленно сталкивает её обратно, игнорируя подобную наглость.       — У меня нет желания якшаться с такими преступниками, как ты. Но далеко я не уйду без палочки. Дай мне одну, и я отправлюсь во Францию, а тебе больше никогда не придётся меня видеть.       Даже когда он говорит это, рёбра болят, как будто тончайшие золотые нити прикрепились к каждому из них, натягиваясь всё туже и туже, пока Драко не уступит их давлению или его кости не треснут. Сейчас он готов сломать парочку, только бы избежать этой дурацкой ситуации.       С глубоким, по-настоящему тревожным вздохом Грейнджер отпускает фланелевую рубашку от груди.       — У меня только одна палочка. И та Беллатрисы. — Пауза. — Между прочим, она мертва. Твоя тётя.       Он замечает мстительный блеск в её глазах. Гермиона Грейнджер — книжный червь, тошнотворная заучка, — судя по всему, склонна к злорадству. Не то чтобы Драко не понимает её боли и желания причинить её в ответ.       — Это хорошо. Что она мертва. — Очередная пауза затягивается, потому что, несмотря на все различия, это чувство их объединяет. — Мне всё ещё нужна палочка, Грейнджер.       Он задумывается, сможет ли одолеть её без магии? Забрать палочку себе? Скорее всего, нет. Очевидно, она только что пережила сражение. Явно знает, как вести дуэль. Грейнджер уложит его на лопатки раньше, чем он приблизится на расстояние пяти футов.       — В нескольких милях к востоку отсюда есть небольшой прибрежный городок. Можешь дойти до него пешком. Ты же был спортсменом, верно, Малфой?       — Меня заперли в комнате на месяц: сомневаюсь, что от моей выносливости хоть что-то осталось. — Не говоря уже о последних двух годах ужаса, которые медленно убивали изнутри.       Грейнджер не встаёт с кровати, но теперь он замечает, что её рука сжимает палочку в кармане.       Нить, притяжение — эта пугающая связь между ними настаивает на том, чтобы он сделал шаг вперёд, приблизился. И не для нападения или обмана, а для утешения, словно по-дружески.       Поэтому он отступает назад.       И ещё.       Несколькими шагами он снова оказывается в коридоре. Вниз по лестнице. Через гостиную. За дверь, которую со всей силы захлопывает.       Он пройдёт тысячу миль без палочки, если это означает убежать подальше от этого ужасного дома. От Грейнджер. Ото всего этого.

Гермиона

      Внизу хлопает дверь, ставя точку в конце их кошмарного разговора. Он спасётся, если сможет. Гермиона знает о Малфое достаточно, чтобы не ждать ничего другого: ни больше ни меньше. Его мотивы, возможно, не имеют особого смысла, но кажется, что он не питает такой ненависти, как большинство Пожирателей Смерти. И она всё-таки подозревает, что в нём достаточно эгоизма и чувства самосохранения, чтобы компенсировать эту разницу.       Через несколько минут серебряная нить исчезает, растворяется в воздухе. Он ушёл слишком далеко, и какая бы магия ни связывала их — она отходит на второй план. В этот момент Гермиона благодарна, что может скорбеть без связи с Драко Малфоем, вечно напоминающей о себе на периферии взгляда.       Гермиона устанавливает палочкой таймер. Как ей ни ненавистна эта мысль, Малфой был прав. Это место недолго останется безопасным убежищем. Она не знает, кого схватили… скольких убили. Однако если защита на этом месте пала, о чём свидетельствует освободившийся Малфой, это означает, что их хранитель тайны погиб. Так что даже малейшего проявления слабости теперь достаточно, чтобы привести сюда Волдеморта.       Она и так потратила слишком много времени на слёзы, но чувствует себя слишком опустошённой, лишённой надежды, цели и счастья. Они не должны были проиграть. Даже в самые мрачные времена Гермиона отказывалась до конца верить, что Гарри не выберется из этого леса. Она бы попрощалась с ним по-настоящему. Но не сделала этого. Думала, что он победит, что они все победят. Добро восторжествует над злом, свет — над тьмой.       Должно быть, они что-то сделали не так. Между крестражами и дарами её мозг — изрытое горем минное поле — неспособен сосредоточиться.       Она сутулится, поникнув, садится на кровать, поджимает под себя ноги и плачет в одну из рубашек Гарри, отчаянно нуждаясь в хоть какой-нибудь близости со своим другом.       Своим мёртвым другом.       Она наклоняет голову к подушке и прижимает рубашку к груди. А когда вновь открывает глаза, понимает, что пускай она и держит рубашку Гарри — найденную в куче на полу, что неудивительно, — то всё это время лежала на кровати Рона.       Несколько карточек от шоколадных лягушек разложены в ряд на прикроватной тумбочке. Гермиона протягивает руку, всё тело неприятно онемело и покалывает от странного отсутствия ощущений. Это его дубликаты: Мерлин, Дамблдор, Цирцея. Интересно, где Рон, жив ли он ещё. Она не знает, но, раз он так и не появился, её вера тает, тускнеет, как пламя огарка.       Гермиона надеется, что среди этих дубликатов он всё-таки отыскал Агриппу или Птолемея. Рон потратил годы своей жизни, покорно поедая шоколадных лягушек для пополнения коллекции, только лишь потому что ему это нравилось, потому что это связывало его детство, юность и вероятно оборванную взрослую жизнь неким подобием постоянства.       И снова уколы сотней игл: приступ агонии, новая волна горя. Гермиона всхлипывает, закрывает глаза и крепче прижимает рубашку Гарри.       Палочка визжит. Нельзя продолжать игнорировать таймер, уже потратив столько времени впустую. Бесконечно избегать горя не получится, но позволить ему поглотить себя Гермиона не может. Она стискивает зубы и с шипением выдыхает, заставляя себя сесть; рубашка всё ещё зажата в кулаке, теперь дрожащем от напряжения.       Завтра она снова даст себе время погоревать. Однако сейчас ей придётся смириться с тем, что не похоже, чтобы кто-то ещё планировал вернуться в «Ракушку». Потому ли, что для них это небезопасно, или потому, что они мертвы — у Гермионы нет времени на то, чтобы обдумать разницу.       Ей больно в груди. Множество потерь, огромных и крошечных, проделывает дыры в лёгких и сжимает в тиски сердце.       Она достаёт из кармана свою расшитую бисером сумку и засовывает внутрь рубашку Гарри и карточки от шоколадных лягушек Рона, роняя при этом стопку книг. Волна раздражения застаёт врасплох непропорциональностью реакции. Гермиона знает, что слишком эмоциональна, но каждая её частичка словно горит. Её тело. Её сердце. Её душа.       Гермиона покидает комнату Гарри и Рона, чтобы не успеть передумать и снова лечь на кровать в ожидании Пожирателей Смерти. На секунду заглянув в свою спальню, она понимает, что не оставила ничего, что стоило бы забрать. Всё, что у неё осталось, она уже носит с собой.       Она спускается по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и продолжает обыскивать кухню в поисках оставшейся еды. Обнаруживает разве что буханку затвердевшего хлеба, три яблока и пару банок фасоли. Гермиона и не догадывалась, насколько скудными были их запасы до… самого конца? Наверное, это можно назвать концом. Она проглатывает рыдание. Это определённо похоже на конец.       В ванной Гермиона просматривает полки с лекарствами или хоть чем-нибудь полезным, что можно было бы бросить в сумку перед уходом, когда в груди вдруг что-то словно встаёт на место. Гермиона моргает и снова видит серебряную нить, покачивающуюся прямо перед глазами.       Тёплое чувство, похожее на безопасность, борется с рациональностью разума. Если Малфой вернулся, высока вероятность, что он вернулся вместе с Пожирателями Смерти. Мозг работает с удвоенной силой, шестерёнки в голове ускоряются. И тут до неё доходит.       Он тоже видит нить. А это значит, что если он привёл с собой Пожирателей, то с лёгкостью сможет её найти. Гермиона засовывает сумку обратно в карман куртки и достаёт палочку Беллы.       Возбуждение пробирает до костей. Она не хочет бояться; ей не нужно, чтобы сердце билось так болезненно. Самое большое, на что она способна, — это дышать сквозь стиснутые зубы и выходить из крошечной ванной с поднятой палочкой.       Малфой стоит посреди гостиной.       Он не смотрит на Гермиону, когда она входит. Его зубы плотно сжаты, на щеке, прямо над челюстью, вздулась вена. Ноздри раздуваются.       Нить мерцает, серебристая, и живая, и довольная, что они снова в одной комнате.       Тревога Гермионы, её горе и страдание — всё это как будто отходит на второй план, ослабленное действием магии. Отвратительно. Отвратительно, что она находит в этом утешение.       Про себя она гадает, как далеко он ушёл, прежде чем вернуться, прежде чем притяжение стало слишком сильным. Это единственное объяснение, которое она может придумать. Малфой выглядит несчастным. Гермиона подозревает, что прямо сейчас он предпочёл бы оказаться где угодно, лишь бы не здесь.       И понимание того, что это не так, что он стоит тут, напряжённый и разъярённый, говорит ей всё, что нужно знать, о силе связывающей их нити.       Раздражающая неизбежность заставляет Гермиону тоже стиснуть зубы. Она достаёт из кармана куртки сумку.       — У меня здесь есть запасная палатка. Не слишком большая. Но… это хоть какое-то укрытие. — Нужно постоянно быть настороже, чтобы не позволить глазам заслезиться от страха. Она никогда — никогда — не планировала так жить хотя бы ещё один день своей жизни.       Глубокий вдох.       — Куда?       — Не знаю. Куда-нибудь далеко. Туда, где можно спрятаться, пока я не смогу связаться с… — Хлопок обрывает её на полуслове.       Сердце подскакивает к горлу, когда через долю секунды вспыхивает пламя, поглощая коттедж.       Гермиона поворачивается, вздрагивая, когда стекло разбивается вдребезги; огонь мгновенно расползается по кругу, охватывая стены.       Хлоп.       Хлоп.       Хлоп-хлоп-хлоп.       Она забывает дышать: хлопки эхом отдаются в подсознании, вытесняя всё остальное.       Она вернулась в Хогвартс.       Она бежит по Тёмному Лесу.       Гарри Поттер мёртв.       Её друзья умирают.       А хлопки окружают. Пожиратели Смерти словно издеваются над тем, что когда-то было неприступным антитрансгрессионным барьером. Сердце колотится, раскалывается голова. Мир окрасился в красный, залитый реками крови, с которыми у неё нет ни времени, ни силы справиться. Пять секунд — это всё, что ей нужно. Если удастся найти безопасное место всего на пять секунд, перевести дыхание, успокоиться, то она сможет трансгрессировать.       Она сможет сбежать.       Гермиона падает на пол, лишь отдалённо осознавая, что удивительно твёрдое тело Малфоя врезалось в неё, повалив их обоих. Воздух со свистом вырывается из лёгких, когда его локоть врезается в грудь. Всем своим весом он давит на неё ошеломляюще долгое мгновение, которое взрывается серебряными искрами от полупрозрачной нити, запутавшейся между ними.       Он откатывается, рукой прижимая её плечи к земле, пока ещё больше стекла разлетается вдребезги.       Пока сотрясается фундамент.       Пока песок и крошащийся цемент сыплются из-под хрупких деревянных балок от взрывов красных молний. И пурпурных. И зелёных.       Осознание врывается в мозг Гермионы, с ужасом понимающей, что она полностью обездвижена, совершенно неспособна шевельнуться из-за какого-то внутреннего ощущения, почти такого же действенного, как иммобилус.       Слишком поздно до неё доходит, что из них двоих только у неё есть волшебная палочка. Упрямая, строптивая, ненавистная палочка, но всё же волшебная и единственная в их распоряжении. Гермиона ищет её: она всегда держит палочку в правом кармане. Но ничего не находит.       Паника стискивает горло мёртвой хваткой. Это незнакомое ощущение, по крайней мере, в такой ситуации. Из-за экзаменов, из-за сложного зелья, из-за особенно каверзного домашнего задания — такая паника уже хорошо знакома, но сейчас всё по-другому. Гермиона проводит достаточно времени с Гарри Поттером — проводила достаточно времени, в прошедшем времени, — чтобы понимать, что значит оставаться собранной в момент опасности.       Она явно не собрана, рассеяна, как осколки ракушек по полу коттеджа, и не знает, куда делись все кусочки.       Малфой кричит в ухо резким, рваным и требовательным тоном, перекрикивая грохот и свист рушащегося вокруг них дома. Она видит его рот, но не слышит слов. Малфой перестаёт кричать, когда Гермиона поднимает левую руку: она уже держит палочку Беллы. Держит с тех пор, как вышла из туалета.       В облегчении тело Малфоя опускается, немного расслабляясь. Он закрывает рот, дважды моргает, прежде чем пошевелиться и схватить её за запястье. Его хватка крепкая, болезненная, и кости как будто сдвигаются под кожей, так что потом, скорее всего, останутся синяки.       Серебряная нить вздрагивает при соприкосновении — кожа к коже, снова. Гермиона ненавидит, как у неё перехватывает дыхание одновременно от катастрофической абсурдности происходящего и от того, что во время трансгрессии нечем дышать.       Каким-то образом Малфой переносит их без собственной палочки — палочка Беллы всё ещё зажата в левой руке Гермионы. Однако она не успевает подумать об этом достаточно долго: лёгкие сжимаются, кровь вскипает от недостатка кислорода, а мир вокруг меняется.