Глава пятая
23 января 2022 г., 13:16
Драко
Драко приземляется на ветки и листья, прямо в грязь лицом. Он кашляет и боится увидеть, что его или Грейнджер расщепило, но, однако, чувствует себя невредимым и подозревает, что и с ней тоже всё в порядке. На периферии взгляда приятно гудит золотая нить, довольная близостью и не выказывающая сколь-либо заметных признаков повреждения. Перекатившись на спину, Драко смотрит на лесной полог. Биение сердца болезненно отдаётся в грудной клетке: он чувствует тошноту, задыхается на каждом вдохе. Ему кажется, что они где-то на территории его поместья — единственном отдалённом укрытии, которое пришло в голову, когда он смотрел на неспособную действовать Гермиону Грейнджер. Зато она действует сейчас. Ведёт себя как несносная, нахальная сука. Уже вскочила на ноги, возвышается над ним. Правая рука пульсирует. С огромным усилием Драко садится и поднимает ладонь, чтобы обнаружить в ней чудовищных размеров занозу, которой оказывается деревянная щепа. Грейнджер ругается при виде неё, и звучит это так же удивительно, как если бы она заговорила на иностранном языке. Она опускается перед ним на колени и начинает медленно колдовать исцеляющие заклинания палочкой, которая, похоже, подчиняется с трудом. Грейнджер снова ругается. Слова вибрацией отдаются в нити, и это удивительным образом не неприятно. Девушка выдёргивает занозу из его ладони, игнорируя протестующее шипение. — Палочка, она… Она не подходит для исцеляющей магии. — Слова выходят хриплыми, её голос то повышается, то понижается, становится звонче и напряжённей, как будто она не может решить, впала в ступор или безумие. Драко морщится, когда кожа спешно стягивается обратно, и это больно, несмотря на онемение. Грейнджер же, запустив руку по самый локоть, роется в своей отвратительной маленькой сумке. Снова ругается. — У меня нет ничего для дезинфекции. — Для чего? — Не бери в голову, — она вдыхает, — этого пока достаточно, — и показывает на его едва затянувшуюся ладонь, снова поднимаясь и оглядываясь. Драко заставляет себя встать. — Мы рядом с поместьем Малфоев. — Он хватает её за запястье, и Грейнджер отшатывается назад, пытаясь вырваться, но Драко держит крепко. Секундой позже её осеняет, хотя ему всё равно приходится объяснять, получая максимум удовольствия от того, что в нём больше хладнокровия — не важно, в каком состоянии он сейчас находится, — чем у великой Гермионы Грейнджер. — Выбери такое место, где они нас не найдут. Она не осознаёт приказа, просто следует ему. Лёгкие Драко сжимаются при переходе между измерениями, и вскоре вокруг проявляется почти такой же лес. Драко отпускает её запястье. — Как ты сделал это? Как ты… — Гермиона замолкает, не успев оборвать себя, когда голос срывается на визг. Вокруг шелестят деревья; солнечный свет яркими всполохами проникает сквозь листву над головой. — Сделал что, Грейнджер? — У него нет сил играть с ней, не тогда, когда пульсация в ладони превратилась в жгучую багровую боль, пронзающую руку. — У тебя нет палочки! — Она вздрагивает от собственного крика, снова понижает голос и наклоняется ближе. — У тебя нет палочки. Как ты перенёс нас? Драко не хочется заводить этот разговор. В идеале он предпочёл бы держаться от него как можно дальше. Они могли бы завалить его опавшей листвой, закопать в грязь и забыть, что он когда-то вообще существовал. Но один взгляд на Грейнджер, с этими её дикими глазами и ещё более дикими волосами, даёт понять, что она ничего не забудет. И Драко чувствует беспомощность: стоит неизвестно где с болью, раздирающей кожу, и единственной палочкой — его единственным реальным шансом на выживание, — зажатой в руке той, кто смотрит на него, как будто увидела призрака. Или как будто он и есть призрак. Или она — призрак. Как будто они оба уже призраки и даже ещё не осознали этого. — Ты держала палочку Беллы, — наконец произносит он, неспособный придумать правдоподобную ложь под давлением адреналина. Грейнджер опускает глаза на палочку в своей руке с таким выражением лица, будто понятия не имеет, что делать с этой информацией, инородной и нежелательной. Она поджимает губы, выпрямляется и начинает произносить охранные заклинания: маглоотталкивающие, заглушающие, светопреломляющие чары. Быстро и точно. Будто занималась этим раньше, причём часто. — Но как ты это сделал? — вновь спрашивает она, не оборачиваясь. Её любопытство звучит слишком похоже на усталость. Драко хмурится. У них была прекрасная возможность сменить тему. Но как же, Грейнджер ведь никуда не делась, допытывается, хотя ещё пять минут назад Драко был вполне уверен, что они вот-вот умрут. Сердце не перестаёт колотиться, рука ноет. А теперь он застрял с Грейнджер, так что и она тоже может пострадать. Драко выплёвывает ей в ответ: — Я держался за тебя. Она на мгновение замирает, переставая колдовать, делает глубокий вдох, а затем возвращается к заклинаниям, даже не оглянувшись. И из всех возможных реакций эта — худшая. — Нельзя просто… — начинает она, но замолкает и пробует по-другому: — Магия так не работает. Его смех жесток и неистов. Прошёл всего месяц, и за это время Драко провёл в её обществе от силы пару часов, но ему уже так всё это осточертело, что хочется кричать. Одно идиотское обстоятельство лишило его будущего. — Зато так работает магия родственных душ Малфоев, так что, чёрт возьми, привыкай! Он не осознаёт, что кричал, пока эхо не оседает на ветвях деревьев, оставляя после себя мёртвую, затхлую тишину. Что ж, он сказал. Не собирался ведь говорить. Никогда не хотел признавать даже в собственной голове, и, упаси Мерлин, вслух или перед ней. Драко малодушно отступает. — Не то чтобы у нас она была, — бормочет он и звучит как полный кретин. Сказанного не воротишь. И если его смех казался жестоким, то её — откровенная насмешка над ним. — Правда? Хорошо. А то я переживала. — Она вновь перестаёт колдовать, наклоняясь провести рукой по золотой нити. Та изгибается и перестраивается от прикосновения. Показательное веселье резко исчезает. — Как магия р… магия Малфоев связана со мной? Когда это пройдёт? — Раздражённо, отрывисто и зло — Драко ни разу не слышал, чтобы Грейнджер так разговаривала. — Пройдёт? — Маниакальная ярость затуманивает разум. Драко чувствует, как ухмылка расползается по лицу, натягивая сухие, потрескавшиеся губы. Совершенно точно в этой улыбке нет ни капли радости. — Никогда она не пройдёт. Умнейшая ведьма, и такая тупица. — Так что́, мне придётся… — Она сжимает и разжимает кулак возле бедра. — Придётся смотреть на… это? Сколько? До конца жизни? Грейнджер даже не показывает на нить, но Драко понимает, что она имеет в виду, пускай и не произносит вслух. Он сам не хочет смотреть на узы. И тем более обсуждать их. Да он едва выносит саму мысль о них. Будь у него палочка, он бы ушёл. Ещё тогда. Исчез. Расстояние стёрло бы это чёртово блестящее напоминание о Золотой девочке, которую навязала ему судьба. Плевать, что совсем недавно ему так и не удалось уйти далеко. Грейнджер засовывает вышеупомянутую палочку в карман, очевидно, покончив с защитными заклинаниями. Судя по всему, отсутствие ответа не сильно её волнует. Она достаёт сложенную палатку из своей бездонной сумки. Драко усмехается. — Так вот в чём план? Просто разобьём тут лагерь? Это и есть твоё решение? Стиснув зубы, Грейнджер раскладывает палатку и пару раз глубоко вдыхает. — Нам нужно ненадолго залечь на дно. Дать всем, — у неё перехватывает дыхание, — кто выжил, шанс восстановиться. Собраться. Смехотворный оптимизм — даже с учётом некоторой разумности подобного вывода, — для той, кто только что проиграла войну. Драко демонстративно не участвует в установке палатки. В отличие от него, в распоряжении у Грейнджер есть магия. Поэтому он просто сидит на поваленном дереве, надеясь, что ничего не пойдёт наперекосяк, и наблюдает за тем, как у Грейнджер не выходят даже простейшие заклинания — палочка никак не поддаётся. Видимо, у неё проблемы не только с исцеляющей магией. Грейнджер ворчит, тяжело вздыхает и время от времени издаёт звуки, подозрительно напоминающие рыдания, пока её руки дрожат, а сопротивляющаяся палочка позволяет наконец собрать волшебную палатку. Драко почти смеётся, когда она пытается её трансформировать, расширить, чтобы, судя по всему, хватило места для двоих. Почти смеётся. Но всё-таки сдерживается. Потому что слишком занят, пытаясь противостоять настойчивости тонкой золотой вредительницы, которая хочет, чтобы он помог, утешил. В тот момент, когда Грейнджер объявляет, что закончила, он быстро входит в палатку и занимает раскладушку. Этой ночью Драко понимает, что не может уснуть. В зависимости от того, как определять безопасность и свободу, за последний месяц — а может и больше — это их максимум. Даже несмотря на их фактическое отсутствие. В палатке Грейнджер так и не появляется. Соседняя раскладушка остаётся пустой. Наедине со своими мыслями Драко даёт волю фантазии: когда Грейнджер заснёт и достаточно ослабит бдительность, он сможет украсть палочку и сбежать. Вот только отказывается признавать тревожное беспокойство на краю сознания, которое умоляет не уходить. Драко действительно хочет сбежать — подальше от неё. Не желает в этом участвовать. Однако подсознательно (и даже почти смиренно, чтобы с разочарованием осознать это) он понимает, что бегство на самом деле не вариант. Не без неё. Не сейчас. Но никто не запрещает ему хотеть. Драко понимает, что Грейнджер плачет, только когда сдавленная икота пробивается сквозь закрытые створки палатки. Икота перерастает во всхлипы, хриплые вдохи, истерику — всего в нескольких футах от него. Нить буквально вибрирует, извиваясь на полу, тускнея, но всё же оставаясь видимой, умоляя сделать хоть что-то. Драко стискивает зубы так крепко, что кажется, будто от раздражения челюсти треснут, и тогда встаёт и подходит к выходу. Драко слышит их отчетливей: безумные, сдавленные, непрекращающиеся рыдания. Выглянув наружу, он удивляется, обнаружив патронус, парящий рядом с Грейнджер и слабо мерцающий серебряным светом. Девушка скорбно смотрит на зверя, словно тот принёс ей ужаснейшие новости, которые только можно вообразить. Драко уже потерял счёт тому, сколько раз видел плач Гермионы Грейнджер. Когда она делает очередной глубокий вдох, золотая нить между ними тоже поднимается, натягиваясь и привлекая их друг к другу. Грейнджер отшатывается назад, стоит Драко сделать шаг вперёд, выходя из палатки. Она поворачивается, видит его и съёживается. Сколько же грязи между ними. Патронус исчезает.Гермиона
Малфой не пытается её утешить, и Гермиона лишь рада этому. Ей не нужны от него ни помощь, ни понимание, пускай и сложно отрицать облегчение — короткую передышку в кажущемся бесконечным горе, — которое она почувствовала, увидев, что он стоит там. Гермиона выделила побольше времени, чтобы погоревать завтра, а этот приступ незапланированный, неожиданный и нежеланный. Но от неё едва ли что-то осталось, тронь — сломается, и любая плохая новость давит ещё сильнее, приближая к срыву. Гермиона смотрит на Малфоя снизу вверх, пытаясь проглотить слёзы, стараясь выровнять дыхание и сохранить достоинство. У неё ничего не осталось и ничего не будет, только не с ним. Одна только мысль об этом претит. Прочитать выражение его лица невозможно. Жёсткое, напряжённое и непохожее ни на что, когда-либо виденное ею. Потускневшая серебряная нить, снова ослабшая, почти растворившаяся в воздухе, скользит по земле, оставаясь единственным источником света после исчезновения патронуса. — Ладно, — произносит Малфой в тихую тёмную пустоту леса, — от кого он был? — Гермиона не уверена, слышится ли ей надежда или страх в его голосе. Может быть, всего понемногу. — Это мой. Она не уточняет. Он не настаивает. Так они и стоят: он — возле палатки, она — на коленях в грязи, со слезами, высыхающими на щеках. Гермиона сдаётся первой. — Я пыталась отправить его… всем. Он никого не смог отыскать. — Она рвано глотает воздух. — Так не… Они ведь… — Она замолкает. Стоит моргнуть, и каждый раз под веками возникает новое лицо, образы друзей, людей, с которыми она боролась, с которыми сражалась. Умирающих. Мёртвых. Гермиона понимает, что происходит, когда её накрывает знакомое чувство падения в пропасть. Не узнать приступ паники, испытав его однажды, невозможно, однако ни разу он не приходил, когда она была не одна, особенно стоя на коленях перед Драко Малфоем, словно тот её хозяин. Она пытается разорвать расстояние между ними — в нарастающей панике расстояние пропорционально достоинству. Гермиона не уверена, что в этом есть смысл, но больше у неё ничего не остаётся, пока она отползает, пачкая ладони в подсыхающей грязи, глотает воздух, тяжело и слишком быстро дышит. Ей стоило бы остановиться. Не получается. Даже плакать больше не получается. Она просто хватает ртом воздух так тяжело, так быстро, что голова кажется горячей, ватной, будто обёрнутой толстым одеялом. У Гермионы не получается дышать, но это всё, что она делает. Ещё одно моргание, и Малфой стоит перед ней на коленях, всё такой же нечитаемый. Он по-прежнему не предлагает ей никакого утешения. Она по-прежнему рада этому. — У них наверняка есть защита, Грейнджер. Такая же, как и у тебя. Она качает головой, и мир начинает крениться. Хочется отвести от Малфоя взгляд, но не выходит: купающийся в слабом серебристом сиянии нити и лунного света, он выглядит таким мягким, таким потусторонним. Не знай она его получше, подумала бы, что ангел спустился с небес, чтобы предложить помощь, а не напоминать обо всех потерях. — Мы устанавливаем защиту так… что она пропускает патронусы. Они должны… Мой должен был пройти. — И, может быть, потому что ей нужно, чтобы он понял степень её отчаяния, пустоту, образовавшуюся в груди из-за отсутствия надежды, Гермиона лезет в карман и достает золотой галлеон. — И у нас есть это. Для сообщений. — Она недолго молчит, задыхаясь на вдохе. — Я и его пробовала. Всю ночь. И никто, никто не отвечает. Она роняет галлеон в грязь. Малфой присаживается на корточки, спокойно глядя Гермионе в глаза. От этого хочется кричать. — Грейнджер. — Она зажмуривается. Ей не нужна жалость: достаточно и стыда за то, что он видит её такой. Сломленной. Снова, и снова, и снова. — Грейнджер, — повторяет он. Жёстче. Она не размыкает глаз. — Ты выбралась. Это… впечатляюще. Но ты не настолько одарённая, чтобы я хотя бы на секунду поверил, что ты единственная, кому удалось сбежать. Она качает головой, сгребая пальцами ветки, сухие листья и грязь, как будто одна лишь земля может привязать её к реальности. — Я просто оказалась в нужном месте, — вырывается хриплое признание. — Я успела добраться до Запретного леса раньше остальных… когда мы побежали. Они там были повсюду. Повсюду парализующие, и проклятья, и Авады, и… — Она хватает воздух ртом, зарываясь кончиками пальцев в землю. Голос Малфоя звучит откуда-то издалека, хотя она подозревает, что тот никуда не делся. — Грейнджер. Грейнджер, сосредоточься. — Это звучит так серьёзно для просьбы, что она не может не подчиниться. — Ты видела моих родителей? Они там были? Они живы? Малфои всегда заботятся только друг о друге. Его вопросы не должны её удивлять. И всё же удивляют. Потому что были и другие. Другие хорошие люди, чью смерть она может с полной уверенностью подтвердить. И неизвестность, касающаяся его гадких родителей, не должна разрывать её сердце в клочья. У неё нет сил на жестокость, хотя искушение подступает к горлу. — Я не знаю, — говорит она, наконец открывая глаза. — Ты можешь послать им его? — спрашивает Малфой, делая неопределённый жест в сторону палочки Беллатрисы. — Они не будут мне помогать. Я не… не об этом беспокоюсь. Просто хочу узнать, выжили ли они. В другой жизни родители Гермионы убили бы её за то, как она скрипит зубами. — А что, если они будут с ним, когда патронус придёт? Это идиотская идея, и ты это знаешь. — Её паника ослабевает, уступая место гневу. — К тому же я провела всю ночь, пытаясь вызвать патронус палочкой, которая не приемлет саму идею счастья, и у меня почти не осталось сил, чтобы попытаться снова. Не могу… я просто… не могу продолжать думать о счастливых воспоминаниях, когда всё так… — Она обрывает себя, делая ещё один судорожный вдох, уязвлённо и униженно. Его быстрые, как и положено ловцу, рефлексы застают Гермиону врасплох. В одно мгновение она размахивает палочкой Беллы между ними, неспособная набрать достаточно воздуха в лёгкие, а в следующее — он выхватывает древко из рук, поднимается на ноги и внимательно смотрит на Гермиону. Страх иглами впивается в неё, дрожью отдаваясь в серебряной нити. Он мог бы ранить её. Мог бы убить её. Палочка предпочла бы это патронусам, которых с трудом удалось вызвать, сидя на холоде и цепляясь за каждую крупицу иссякающего счастья. Малфой направляет на неё палочку лишь на мгновение, растягивающееся между ними подобно нити. — Я не… не причиню тебе боль, — категорично заявляет он. — Я тебя не боюсь. На его скулах играют желваки, и рука с палочкой опускается. А следовало бы. Гермиона слышит, как он думает об этом, видит, как прокручивает слова в голове. Или, может, его мысли просачиваются в её сознание через узы, и не обязательно произносить их вслух. — Отдай, — говорит Гермиона. — Я чувствую себя гораздо лучше, когда она у меня, вместо того чтобы позволять тебе всё время быть главной. Если помнишь, это ты впала в ступор тогда. — Полагаю, это означает, что ты можешь просто послать патронус своим родителям самостоятельно. — Это удар ниже пояса, и Гермиона прекрасно всё понимает. Можно было бы поспорить на каждый фунт, каждый галлеон, каждую крупицу записанного на её имя и без того скудного состояния, что он не сможет вызвать патронус. Крошечная злобная часть её души наслаждается тем, что Гермиона обладает над ним такой властью. Направляемая её гневом, нить вспыхивает в ночи серебряной искрой. Малфой разжимает челюсть и удивлённо хмыкает, всем своим видом выражая презрение. — Ха. Никогда не думал, что ты такая стерва, Грейнджер. Она глубже врезается пальцами в грязь. — Жаль, что у нас не две палочки, Малфой. Тогда ты бы мог просто наложить на меня Империус, чтобы я послала патронус. Гермиона не думала, что он будет выглядеть таким потрясённым. Таким, что глаза распахнутся от удивления, а хватка на палочке ослабнет. Его обида длится всего мгновение — достаточно долго, чтобы Гермиона моргнула и сделала вид, что ничего из ряда вон выходящего не произошло. У неё нет ни времени, ни сил переживать, как бы не обидеть Драко Малфоя. Она не просила его оставаться рядом, а теперь он украл единственную палочку в их распоряжении. Однако он внезапно кидает её прямо к кроссовкам Гермионы, и ужасный ржавый цвет смерти окрашивает их. Малфой возвращается в палатку, не произнеся ни слова.Драко
Время, проведённое наедине с Грейнджер, течёт медленно, приводя в бешенство. Ночь за ночью Драко притворяется, что его это не волнует. Что не раздражает, не бесит, не треплет и без того измотанные нервы всякий раз, когда она устанавливает таймер палочкой. Каждую ночь, каждую чёртову ночь она тратит по меньшей мере час на то, чтобы вызывать патронусов — с переменным успехом. А когда заканчивает, то устанавливает свой грёбаный таймер. Драко не следит за процессом и не интересуется последствиями. Он просто не слышит ни того, ни другого. Она каждый раз накладывает Оглохни. Однако он знает, потому что визг палочки и внезапный белый шум как-то пробудил в нём любопытство и вызвал все возможные тревожные звоночки в первый раз, когда это произошло. Поэтому Драко подкрался к пологу палатки и смотрел, как Грейнджер позволила себе немного поплакать. Чары, заглушающие звук и наполняющие уши странным жужжанием, не могут стереть то, что видят глаза. Гермиона Грейнджер чуть ли не рвёт на себе волосы. Гермиона Грейнджер корчится на коленях, хватая ртом воздух. Гермиона Грейнджер рыдает так, словно всему её миру пришёл конец. И Драко кажется, что так оно и есть. Она всё так же отказывается посылать патронус его родителям. В отместку он не говорит ей ни слова за почти неделю молчаливого ледяного презрения к их вынужденному сосуществованию. Кульминацией его дня становятся несколько кругов вдоль границы защитных чар, которые он совершает, чтобы притворяться бдительным, но в основном ради восстановления былой выносливости. Находиться в вертикальном положении тяжело: он ходит как заводная кукла. Целый месяц, проведённый в лежачем положении, привёл мышцы в негодность. Он слаб, и голод лишь усугубляет это. Грейнджер каждое утро покидает безопасную зону защитных чар, чтобы добыть еду. Золотая нить зовёт Драко сопровождать её, но он безжалостно игнорирует связь, пока та не исчезает из виду, когда Грейнджер заходит слишком далеко. Драко остаётся в палатке, наказывая её за то, что она не послала патронус его родителям, отказом участвовать в сборе еды. Заодно тратит кучу времени, проклиная Закон Трансфигурации Гэмпа и тот прискорбный факт, что нельзя превратить свою раскладушку в пирог. Почти каждый день Грейнджер возвращается с ягодами, которые на удивление умело распознаёт, грибами, которые, как она настаивает, не приведут к смертельному исходу, и однажды даже рыбой, которую каким-то образом ухитряется поймать. Она находчива, и умна, и выделяет время, чтобы погоревать. Это медленно сводит Драко с ума. Он теряет самообладание из-за крошечного куска жареной рыбы и последней горбушки мучительно жёсткого, чёрствого белого хлеба, вытащенного из глубин её маленькой сумки. — А ты не можешь просто трансгрессировать в ближайшую деревню и принести нам нормальной еды? — Его вилка стучит по походной жестяной тарелке. Он понимает, что ведёт себя как избалованный наглый придурок, но он голодает и устал есть, спать и проводить всё своё время на ужасно неудобной раскладушке. К тому же постоянная нервотрёпка истощила его до такой степени, что он разве что не просвечивает. Грейнджер, сидящая на своей раскладушке в нескольких футах от него, заканчивает жевать рыбу с ненавистью во взгляде. Золотая нить туго натягивается. — Я вроде как знаменитость, Малфой. Как и ты. — Даже в магловских городах? — Ну, нет… не настолько… — Мы не можем просто продолжать сидеть здесь, Грейнджер. Что мы будем делать? Мы не получили никаких новостей ни от кого из вашего Ордена, и даже не знаем, что — если — он действительно выиграл. Мы просто… прячемся тут. — Я не хочу уходить, — огрызается она, вонзая нож в рыбу. — Что? — Я ещё… не готова. Посмотреть правде в глаза. Пойдёт? — Нет, не пойдёт. Мы не сможем оставаться здесь бесконечно. Если уж застревать с тобой, то, по крайней мере, хотелось бы знать, что есть план или… чтобы хоть что-то происходило, кроме того что я весь день сидел в этой проклятой палатке, не зная, схватят ли тебя, пока ты собираешь лисички. — Забудь об этом, Малфой. — Нет. Нам нужно что-то сделать… — Я сказала, забудь… — Чёрт, заставь меня… — Я трусиха, ясно? Ты это хочешь услышать? Я не готова уходить, потому что не хочу знать. — Она встаёт, роняя тарелку на постель. Голос взлетает вверх, выдавая напряжённость человека, изо всех сил пытающегося не заплакать. — Я не хочу знать, что осталось… кто остался. И я не хочу снова убегать. — Плечи поникают. — Я устала. — Это совсем не то, что я хотел услышать. На краткий, по-настоящему пугающий миг Драко думает, что Грейнджер может потянуться за своей тарелкой и швырнуть её ему в лицо. Её руки дергаются. Рот кривится в скорбной гримасе, и она с шипением выдыхает сквозь стиснутые зубы и почти сомкнутые губы. Вместо того чтобы кинуться на него, она движется к выходу из палатки. Драко говорит ещё до того, как осознаёт, что хотел задать вопрос: — Как долго ты в бегах… с августа? Она останавливается. Поворачивается. Её плечи поднимаются и опускаются, и она отвечает: — Вроде того. Драко поднимается с раскладушки и пожимает плечами. — Тогда, полагаю, в этом есть смысл. — В чём? — Резкость её тона прорывается через нить, врезаясь в него раздражением. — Я просто соглашаюсь с тобой. Вполне логично, что ты устала. Мерлин, Грейнджер. Я проявляю понимание. И больше не буду этого делать. — Если я устала, это ещё не значит, что я окончательно сдалась. — Я этого не говорил. — Мне просто нужно время. — Ладно. Её лицо кривится, как будто она не может решить, обижена ли, благодарна или рассматривает возможность испытать на нём непростительное палочкой Беллы. И до того, как она принимает решение, внутри палатки вспыхивает серебристо-голубое сияние. Несколько ударов сердца ни один из них не двигается. Не моргает, когда патронус своим присутствием кладёт конец их спору. Драко открывает рот в тот же момент, когда Грейнджер приземляется на колени и из её горла вырывается сдавленный полусмех-полурыдание. — Чей… чей он? — спрашивает Драко, напоминая себе сглотнуть и следуя взглядом за серебристым псом, скачущим по палатке. До этого самого момента он не осознавал, что никогда и не ждал, будто кто-нибудь ответит. Грейнджер не нужно ничего говорить, потому что патронус садится прямо перед ней, словно послушный щенок. Затем раздаётся голос Рона Уизли. Уродливая, пугающая, совершенно бессмысленная ревность плавит золотую нить. Драко научился довольно искусно избегать её присутствия, но не получается игнорировать ощущение, будто ту раскалили добела. Глаза Грейнджер устремляются на него, глядя сквозь полупрозрачного пса. Драко задумывается, почувствовала ли она то же самое. Если да, он был бы в ужасе. Хочется закричать, что это не его ревность: он не хочет иметь с ней ничего общего. Во всём виновата эта хрень. — …надеюсь, ты в безопасности, — раздаётся из патронуса голос Уизли. — Я нашёл ещё кое-кого. Мы… готовимся. Это ещё не конец, Миона. Если сможешь, давай попробуем встретиться через неделю от сегодняшнего дня. В том месте, где видели пижаму Арчи в цветочек. — Наступает пауза. Драко наблюдает, как между бровей у Грейнджер пролегает вертикальная линия и затем смягчается. Она улыбается. Патронус нетерпеливо переминается с ноги на ногу, немного приплясывает на лапах в ожидании и снова заговаривает: — Пожалуйста, догадайся, что я имею в виду. Ты не поверишь, сколько времени мне потребовалось, чтобы придумать это. — Уизли смеётся и добавляет: — Я люблю тебя, Гермиона. И очень надеюсь, что с тобой всё в порядке. Где бы ты ни была. — Патронус рассеивается. Смех Гермионы Грейнджер каким-то образом одновременно и лучше, и хуже, чем плач Гермионы Грейнджер. Возможно, это результат того, насколько Драко чуждо такое зрелище. Он никогда раньше видел, как она радуется. Он не знает её улыбки. Ощущение жара в нити тает, приходит в норму. А потом Грейнджер поднимает на него глаза и говорит с таким счастьем и облегчением, что у него скручивает живот. — Рон жив, — говорит она. И это похоже на смертный приговор. Или, по крайней мере, на ещё один гвоздь в его гроб. Сначала появилась нить. Потом его родители узнали о ней. И вскоре после — Белла. Потом его заперли в комнате в той пляжной лачуге. Напали, так что пришлось бежать. Затем унылая неделя, похожая на панихиду. Теперь, видимо, придётся снова общаться с Рональдом Уизли. — Невероятно, — отвечает он, мельком замечая, как уголки её губ дёргаются и немного опускаются, когда она возвращается к своей постели. По крайней мере, теперь у них есть что-то вроде плана. Одна неделя.
