Время сжигать | A Season For Setting Fires

Гермиона

      Гермиона собирается с силами, вытирает слезу со щеки и останавливает визжащую палочку. Сегодня её горе запланировано на утро: нужно время, чтобы добраться до каждой ноющей клеточки, которая болит по Гарри, по Фреду, Ремусу, Тонкс, Хагриду и всем остальным. Отведённое время истекло, а у неё есть и другие планы на день, помимо обычного похода в лес за едой.       Гермиона входит в палатку.       — Ты был прав. — Ей не хотелось показаться такой резкой, но предложить перемирие Драко Малфою нелегко, особенно учитывая, что последние восемь дней он вёл себя как сварливый непокорный мальчишка.       Он смотрит на неё со своей раскладушки, почти не двигаясь, если не считать приподнявшихся бровей. Серебряная нить подрагивает.       Гермиона продолжает:       — У нас есть шесть дней до встречи с Роном и… кем-то ещё, кто выжил.       — Думаешь, я пойду с тобой?       Его голос звучит почти скучающе. Пальцы барабанят по колену — так он левша. Правая же рука до сих пор отказывается заживать без должного лечения. Малфой делает вид, что этого не замечает.       Гермиона скорее разочарованно фыркает, чем вздыхает и отпускает створки палатки, которые тут же закрываются за спиной. Разговор будет не таким уж простым, как она могла надеяться.       — Ну, я не думаю, что ты хочешь. Я даже не хочу, чтобы ты это делал. Но разве у нас такой уж большой выбор?       — Я могу уйти. У них всё равно не получится меня запереть.       — Они не станут.       Малфой издаёт короткий смешок и отворачивается, упираясь взглядом в брезентовую стену палатки.       Гермиона не прекращает попыток:       — Они не станут. Ты ведь был со мной, и мы…       — Не смей им ничего говорить об этом. — Он тычет пальцем в серебряную нить, соскальзывающую с её груди и тянущуюся к его собственной.       По правде говоря, она и сама не хочет никому ничего рассказывать.       — Но почему, Малфой? — Гермиона борется с желанием его придушить. Эмоции в сторону — в её словах есть логика, а он ведёт себя как капризный придурок. — Какая разница, если это докажет им, что ты перешёл на нашу сторону.       — Я не переходил на вашу сторону. Просто так совпало. У меня не было выбора.       — А ты думаешь, у меня был?       — Ну ты же всё ещё сражаешься на этой своей войне?       На этот раз смеётся Гермиона.       — Моей войне? Ты тоже на ней сражаешься.       — Я пытаюсь в ней выжить. И не хочу в ней участвовать.       — Ну, не все из нас могут позволить себе роскошь отказаться.       — Ясно.       Гермионе приходится убрать палочку Беллатрисы в карман, чтобы не проклясть лежащего перед ней болвана. Он продолжает игнорировать её, сосредоточив свой безразличный взгляд на стене палатки и барабаня рукой по колену, как будто ему плевать абсолютно на всё.       — Ты даже не представляешь, как лицемерно это звучит, да? Ведёшь себя так, будто ты какая-то жертва. Ох, как тебе было тяжко. И выбора не дали? И в войну втянули? Да пошёл ты, Малфой! У меня тоже не было выбора. И знаешь, это как-то похуже, когда на войне меня пытаются убить. Именно меня.       Когда Гермиона опускается на свою раскладушку, он наконец поворачивается к ней лицом.       — Ой, плак-плак, Грейнджер. Так ты думаешь, что у тебя всё ещё хуже?       Вот бы у неё было две палатки, когда во время скитаний по лесу их схватили егеря, и тогда бы она могла выбрать другое место для укрытия, а не делить пространство с Малфоем. Однако эта палатка в её нынешнем виде невелика: чтобы расширить её, нужно больше сил и энергии, чем позволяет палочка Беллатрисы.       В отместку за необходимость находиться рядом с Малфоем Гермиона бросает на него злобный взгляд.       — Вообще-то да, — говорит она, — но дело даже не в этом. Дело в том, что мы очевидно… застряли. Независимо от того, насколько ты напыщенный индюк. И, возвращаясь к сказанному, думаю, ты был прав. Мы должны попробовать отправиться в город. Магловский город. Просто узнать, сможем ли достать какие-нибудь припасы.       Малфой ничего не отвечает, стиснув зубы. Он моргает, встречаясь с ней взглядом на мгновение, и тут же отводит глаза. Наконец произносит:       — Конечно, я был прав.       Это требует бо́льшего самообладания, чем кажется, чтобы не выхватить палочку и не заколдовывать рот Малфоя. Вместо этого Гермиона сосредотачивается на насущном вопросе. У неё есть цель.       — Нам нужна еда. Больше, чем я смогу раздобыть. Не знаю, со сколькими людьми мы столкнёмся и что сможем у них найти. И ещё нам стоит подумать о лекарствах. Просто… на всякий случай, вдруг кто-то поранится?       — Для нас двоих это слишком много, Грейнджер. И что не так с твоей интонацией? Ты спрашиваешь или утверждаешь? Так тебе это надо или нет?       — Просто я не знаю. — Она замирает, закрывая рот. Гермиона не собиралась говорить так громко. Пускай она и уверена в эффективности своих заглушающих чар, крик кажется таким запретным, таким опасным. Гермиона дышит, контролирует голос: — Я никогда раньше не занималась планированием во время войны. — Выходит горько. — Я топчусь на месте.       — Ты сидишь.       — Это магловское выражение.       Драко перестаёт барабанить пальцами и внезапно, будто бы разочарованно, встаёт. Гермиона откидывается назад, подальше от его почти ощутимого нервного возбуждения. Правая ладонь Малфоя взлетает вверх, и на мгновение Гермиона думает, собирается ли он её ударить. Однако он останавливается и встряхивает рукой, скривившись и угрюмо глядя на неё.       — А что насчёт волшебных палочек? У нас только одна на двоих. Что, если у остальных их тоже не хватает? А ингредиенты для зелий? Тебе не кажется, что это приоритетней, чем всё, что вообще можно найти у маглов?       Гермиона поднимается, чтобы оказаться с ним на одном уровне, отказываясь позволять ему буквально разговаривать с ней свысока. Она пытается не обращать внимания на то, как серебряная нить обвилась вокруг его лодыжек и тянется к её ногам в тот момент, когда они касаются земли.       — Ты правда думаешь, что мы сможем хотя бы приблизиться к волшебному магазину? Не хочу показаться самовлюблённой… или раздуть твоё и без того огромное эго… но, полагаю, мы сейчас одни из самых узнаваемых людей в волшебном мире.       — Да неужто у тебя не завалялось какого-нибудь оборотного зелья в этой бездонной маленькой сумке? А как насчёт трансфигурации?       Гермиона разочарованно хмыкает: она пришла, потому что уже всё обдумала. Сообщить ему — всего лишь формальность.       — У меня закончилось оборотное. — Она ничего не говорит о том, что ей пришлось использовать последние запасы для того, чтобы превратиться в Беллатрису Лестрейндж. — И палочка… палочка твоей тёти… она сопротивляется. Сомневаюсь, что она справится с мало-мальски значительной трансфигурацией.       Гермиона вытаскивает древко из кармана с нескрываемой насмешкой. Чтобы доказать свою точку зрения, она выпрямляет волосы, и они вдруг ложатся на плечи, шелковистые, гладкие и вдвое длиннее, чем раньше. На пол, высвободившись из плена кудрей, падает сосновая иголка. Гермиона задерживает дыхание. Не то чтобы она хотела, чтобы заклинание провалилось, но ей нужно оказаться правой. Она не вынесет самодовольной физиономии Малфоя, если трансфигурация подействует.       Выражение его лица меняется, пустеет за те несколько секунд, в которые её волосы держатся выпрямленными. Но, к счастью, всё-таки снова закручиваются и подпрыгивают над плечами.       От Гермионы не ускользает ирония того, что ей действительно хочется, чтобы её магия оказалась не такой действенной как обычно, лишь бы она могла быть права. Малфой явно раскрывает всё худшее в ней.       Гермиона покашливает, рассеянно проводя рукой по своим волосам.       — Итак, теперь, раз уж мы во всём разобрались… Я решила, куда мы трансгрессируем.              Малфой моргает.       — Сейчас?       — Да. Сейчас. Или в твоём плотном расписании не найдётся свободного времени?       — Отвали, Грейнджер. Хотя бы сделай что-нибудь со своими волосами. Собери их в пучок, в хвост… да что угодно, чтобы они так в глаза не бросались.       Гермиона злится на саму себя за то, что соглашается, но всё-таки сердито заплетает волосы в небрежную косу над правым плечом.       — Лучше? — спрашивает она, яростно взмахивая рукой.       — Не то слово, которое я бы использовал, нет. Но менее узнаваемо, если ты об этом.       Каждое произнесённое им слово кажется идеально выверенным, чтобы вонзиться под кожу и достать до самого последнего нерва. Гермиона раздражённо фыркает.       — Если ты закончил вести себя как полный придурок, — огрызается она, — пошли.       — И напомни ещё раз, почему я должен идти с тобой?       У Гермионы нет на это времени.       — Нам нельзя разделяться, если что-то пойдёт не так. Чтобы я не оказалась в одиночестве, как во время моих ежедневных походов за едой, которую ты ешь. И как бы сильно я это ни ненавидела, ты единственный, кто может мне помочь. И эта помощь может мне понадобиться.       — У меня нет волшебной палочки.       — Но ведь есть мозги. — Малфой с Гермионой хмуро смотрят друг на друга. — Да и к тому же… Ты бы так не сделал, не смог.       — Не смог что?       — Уйти. Если бы захотел. Что, я думаю, распространяется и на нежелание знать, что я в опасности. Ты правда хочешь, чтобы я ушла одна?       Это сложный вопрос, что-то из области обоюдного-слепого-самообмана-и-обратной-психологии. До сих пор Гермиона отказывалась много думать о его признании, когда они только прибыли сюда, — о том, как он назвал эту магию. И кажется, что если она всё-таки решится, то мозг просто развалится на части, ссохнется от недоверия и скептицизма по части того, чтобы принимать любые слова Драко Малфоя за чистую монету. Особенно когда он говорит такие невероятные вещи. Как бы Гермиона ни отрицала подобное, она подозревает, что в его действиях есть место и принуждению… или, по крайней мере, подозревает, что он верит, что в его действиях есть место и принуждению, подталкивающему к близости. К чему-то, шокирующе напоминающему верность.       Малфой закрыл её от шквала проклятий тогда, в коттедже. Мог бы дать смертельному достать её и покончить со всем. Но не дал.       Челюсть Малфоя заметно напрягается. Он снова отводит взгляд от Гермионы, и она ничего не может с собой поделать: начинает давить. В творящемся вокруг нескончаемом безумии это самое близкое подобие нормального разговора, который вышел у них после битвы. Просто магия, теории, а не война или добыча пропитания.       — Ты ведь много знаешь об… этой магии, да? Ты сказал, что она родовая?       Малфой продолжает стискивать зубы, приоткрывая губы ровно настолько, чтобы коротко, рвано выдавить четыре слога:       — Знаю. И да.       Честно говоря, Гермиона не ожидала, что он ответит, и уж точно не откровенно.       — Так что… ты бы смог? Уйти, то есть? Окончательно и бесповоротно? Конечно, ты должен. Глупо ждать, что мы всё время будем вместе.       — Мы пока не связаны должным образом. Узы продолжат нас притягивать, пока не станем.       Вместо того чтобы удовлетвориться новым ответом, Гермиона чувствует, как в желудке смешиваются страх и раздражение. Она одновременно хочет узнать больше, разгадать всё и ненавидит, что для этого приходится спрашивать Малфоя. И, честно говоря, ей одновременно не хочется знать, какой будет окончательная связь — а самое главное, с ним. Поэтому Гермиона поворачивается. Она пытается так же вывести его из равновесия.       — Пошли, Малфой. Самое время что-нибудь украсть.       — Доблестная гриффиндорка опустилась до воровства, а? — Он не сразу решается взять её за протянутую руку, но всё-таки принимает ладонь, в предвкушении поджимая губы.       — У нас нет выбора, — выдавливает Гермиона. Она пытается сосредоточиться на своей цели, делает шаг и втягивает их обоих в вихрь трансгрессии. Мгновение спустя воздух вновь врывается в лёгкие, когда Малфой, пошатываясь, отстраняется от неё и заваливается прямо на мусорный бак.       Гермиона перенесла их в проулок. Малфой ругается, вспоминает, что не стоит привлекать к себе внимание, затем ругается ещё немного и массирует руку, которая приняла на себя основную тяжесть удара.       Гермиона не закончила своё невероятно важное объяснение:       — Это… война, Малфой. В наших обстоятельствах красть для выживания — вынужденная необходимость.       — Легко извращать этику в военное время, не думаешь?       — Прошу прощения?       — Или, наверное, в этом и есть суть подобной этики. И её оправдание, в конце концов, зависит только от того, на чьей ты стороне — победителей или проигравших. — Малфой слишком беспечен для такого разговора.       — Кража парочки нужных нам припасов вряд ли сыграет какую-то глобальную роль. Это не значит, что мы собираемся убивать людей.       — Значит, ты бы этого не сделала? Не делала? — Это отчасти обвинение, отчасти вопрос.       — Я… — На самом деле, она не может ответить. Не знает. Так много всего произошло в Хогвартсе, во время той битвы в школе. Гермиона дробила стены, оглушала людей на пути великанов, отправила в полёт Пожирателей Смерти бо́льшим количеством проклятий, чем могла сосчитать. Умер ли кто-то из них? — Я никогда не применяла смертельное заклятье.       Следует молчаливая пауза, за время которой Гермионе почти кажется, что Малфой ей не поверит. Но вдруг он произносит:       — Я тоже нет. Не на человеке.       Ей не нужно, да и не хочется, чтобы он уточнял. У них есть другие дела.       Малфой сказал ей не прикасаться к нему, но вытащить его из проулка — идеальный выход для её раздражения. А заодно отличный способ избежать ответа. И, в конце концов, к вящему разочарованию Гермионы, место случайного прикосновения пальца к манжете его рукава вспыхивает и наполняет её волшебным, неестественным спокойствием, успокаивающим учащённое адреналином сердцебиение.       — Где мы? — спрашивает Малфой, быстро моргая от солнечного света. В его тоне чуть меньше язвительности и чуть больше осторожности.       Звуки жизни, шум, так разительно отличающийся от лесного, на мгновение дезориентирует Гермиону. Она берёт себя в руки, вдыхает и отвечает на вопрос:       — Неподалёку от побережья. Моя семья обычно отдыхала тут летом. Я подумала, что… Ну, тут есть маленький магазинчик для туристов. С хозяйственными товарами, отделом закусок, лекарств и… Я всего лишь надеюсь, что там пока не слишком людно. Ещё довольно рано. Думаю, они только что открылись.       Гермиона нервничает. Но решимость помогала ей справиться с гораздо более ужасными ситуациями, чем эта. Это не Гринготтс, не Хогвартс. Обычная аптека в маленьком магловском городишке, где ни у кого нет причин подозревать их двоих хоть в чём-то сомнительном.       Малфой вырывает свою ладонь из её руки, когда они заходят в магазин, о чём тут же предупреждает звон колокольчика над головами. Перегнувшись через прилавок и читая потрёпанную книгу в мягкой обложке, молодая кассирша едва оглядывается на посетителей.       Ненадолго — ровно настолько, чтобы их шаги сравнялись друг с другом, — Малфой замедляется. Пристальным взглядом Гермиона привлекает его внимание и ведёт к короткому проходу, вдоль которого тянутся ряды долгопортящихся продуктов. Вряд ли это достойное питание, но высококалорийные закуски лучше, чем ничего.       Прерывисто вздохнув, Гермиона не оставляет себе ни секунды на раздумья, вытаскивая свою бисерную сумку из кармана куртки, расстёгивая молнию и запихивая внутрь пакет чипсов.       От раздавшегося шуршания тело прошибает нервным импульсом, который вынуждает обернуться к кассирше, почти полностью скрытой за стеллажами. Но всё-таки в конце прохода висит зеркало «рыбий глаз».       Забавно: словно из ниоткуда всплывает воспоминание с семи- или восьмилетнего возраста, из этого самого магазина. Раньше Гермионе нравилось это странное круглое зеркало. Оно казалось глупым, так что девочка притворялась клоуном: корчила в нём рожи, пока мама забирала папины рецепты, которые тот всегда умудрялся забыть. Холестерин, помнится ей.       Зеркало теперь не такое глупое, оно установлено точно так, чтобы кассирша — если ей случится оторвать взгляд от своей книги — смогла ясно разглядеть, чем занимается Гермиона. А именно — воровством.       — Малфой, — шепчет она, и тут же понимает, что он почти не двигается, оглядывая интерьер магазина, глубоко хмуря брови и раздувая ноздри. Малфой моргает, переводит взгляд на неё и огрызается:       — Что?       — Встань вон там, чтоб она не видела. — Гермиона жестом указывает на пол перед собой, где можно было бы перекрыть обзор кассирше. К чести Малфоя, он не спорит. Зато опять хмурится, перемещаясь на нужную позицию, расфокусировав взгляд. — На что ты смотришь?       — Тут… Не знаю. Тут прямо как в «Зонко». Или у Уизли.       — Что?       — Свет. И, — он указывает на ряд ярких красочных упаковок с прокладками разной степени впитываемости, — цвета.       Гермионе требуется больше времени, чем хотелось бы признавать, — пока она хватает одну из разноцветных упаковок и засовывает в сумку, — чтобы сложить пазл. У неё никогда раньше не возникало потребности смотреть на мир глазами чистокровной аристократки, но теперь, когда это происходит, Гермиона не уверена, чего хочет сильнее — смеяться или плакать.       — Ты хоть раз бывал в магловском мире?       В усмешке его и без того тонкие губы сжимаются в ничто.       — Нет, даже если бы подвернулся шанс.       Гермиона позволяет себе один-единственный раз осмотреть магазин, чтобы попытаться понять, что видно Малфою. Наверное, он ожидал увидеть что-то вроде лекарской лавки: с флаконами, зельями и уставленными ингредиентами полками. Котлами, весами, и свечами. Может быть, ещё совиным насестом, беспорядком и антисанитарией, ведь в подобном бизнесе сложно соблюдать чистоту без магии.       А магазинчик оказался вполне себе аккуратным, прибранным и чистым, с полками, до краёв набитыми яркими упаковками, созданными лишь с целью привлечь внимание и убедить купить. Вопиюще искусственный свет ламп режет глаза, но эта сенсорная перегрузка смягчается тихой ненавязчивой музыкой, доносящейся из динамиков под потолком. Это почти так же неволшебно, как магловская обстановка в целом, но в то же время наполнено чудесами, которые непривыкшему глазу могут показаться совершенно невероятными.       — Просто закрой зеркало, пока я наберу ещё еды.       Малфой хмыкает, но остаётся на месте, пока она медленно движется вдоль прохода. Осторожность неуклонно испаряется по мере того, как Гермиона становится смелее, засовывая коробки с энергетическими батончиками, вяленым мясом, консервированными бобами, крекерами и печеньем в свою бездонную сумку.       В конце прохода Гермиона заглядывает за угол, осматривая стойку с лекарствами.       — Как ты думаешь, сколько времени обычно проходит до обнаружения нарушения Статута о секретности? — спрашивает она.       Малфой отвечает не сразу. Возможно, он даже не понимает, что она разговаривает с ним. Когда Гермиона оборачивается, то замечает, как он хмуро разглядывает этикетку на обратной стороне шоколадного батончика и тут же прячет его в карман. Как будто её собственная кража недостаточно серьёзна.       — Малфой… Ты вообще здесь, или как? — она окликает его, борясь с желанием громко кашлянуть, чтобы привлечь внимание и напомнить о серьёзности их ситуации. — Мы, — она понижает голос, — тут воровством занимаемся. Не мог бы ты, пожалуйста, сосредоточиться.       Малфой прищуривается, мечась глазами по её лицу настолько быстро, что сложно понять, на чём именно задерживается его взгляд. Парень шагает к ней и протягивает руку, словно намереваясь обнять, но всего лишь хватает что-то с витрины: флакончик ярко-красного лака для ногтей. Малфой смотрит на Гермиону, затем вниз — на её покрытые коркой грязи руки, сжимающие сумку, и бросает туда лак, ухмыляясь, но ничего не говоря. Когда он снова поднимает глаза, Гермиона почти уверена, что Малфой забавляется, и это первый намёк на радость, который она увидела от него за… ну, наверное, годы.       — Я уже в курсе твоих чрезвычайно гибких моральных принципов, — говорит он. — Так о чём ты там спрашивала?       Требуется огромная сила воли, чтобы не зарычать от раздражения.       — Статут о секретности. Как ты думаешь, сколько времени пройдёт, пока его нарушение не обнаружат… пока за нами не придут?       — Не знаю. Но было бы логично не откладывать, учитывая потенциальную опасность воздействия магии на маглов и всё такое.       Гермиона наклоняет голову, кивая на аптекарский отдел позади них.       — Что там? — спрашивает Малфой.       — Лекарства. Чтобы получить их, нужно предварительно получить разрешение целителя.       — Зачем?       — Они… ну, некоторые из них — сильные обезболивающие, я полагаю. Некоторые — антибиотики, которые борются с инфекциями. — Она бросает резкий взгляд на его руку и едва сросшуюся кожу, которая никак не заживёт.       — Я в порядке.       — Ты не в порядке. Она воспаляется. Я волнуюсь…       — Не волнуйся о моей руке, Грейнджер.       — Слишком поздно, я уже. И прямо там лежат антибиотики. Я незнакома с большинством названий, но родители иногда тоже их выписывали. И в детстве у меня часто был фарингит… Я принимала кучу разных препаратов на основе пенициллина.       Малфой смотрит на свою руку. Пара его пальцев подёргивается, как будто он пытается побороть желание согнуть их или сжать в кулак. Но не может, и Гермионе это известно. Она всю неделю наблюдала за тем, как он пытается согнуть руку.       Гермиона крадётся к концу прохода, подбираясь чуть ближе к аптекарю. Сердце колотится в груди, дыхание спирает от предвкушения.       — Там ещё много всего, что может нам пригодиться, но оно прямо перед аптекарем. Мази, жаропонижающее и бинты. Я не знаю, будут ли у нас в распоряжении нормальные палочки или какие навыки исцеления потребуются, так что подготовиться не повредит.       — И ты хочешь знать о Статуте секретности, потому что?..       — Нам нужно наложить Конфундус на аптекаря.       — Это не просто магия в присутствии маглов, Грейнджер. Это магия, применяемая на маглах.       — Я в курсе, — огрызается она. — И, видимо, это единственная магия, с которой эта палочка справится. Вряд ли она будет возражать против сомнительной законности.       Малфой заглядывает за её спину, смотрит на медицинский отдел. Перед ним установлены простые, легко открывающиеся двери, отделяющие основную часть магазина от аптекарской. И всё это за пределами поля зрения кассира на другом конце магазина.       — Прекрасно, — говорит он. — Ты колдуй, а я соберу… вещи. — В его словарном запасе даже не находится подходящего слова.       — О, нет, нет. Ты же понятия не имеешь, что искать. — Она вытаскивает палочку Беллатрисы из кармана и, отвернувшись от аптекаря, пихает Малфою в руки. Он стискивает древко в левой руке, но Гермиона не сразу разжимает ладонь. На мгновение её пронзает страх. — Ты… ты же не нападёшь на меня, да?       Он дёргает.       — Отдай мне грёбаную палочку и иди уже красть…       — Тише ты. Тебя могут услышать! — яростно шепчет Гермиона, когда палочка покидает её ладонь. Несколько секунд они смотрят на его руку, осознавая, что в ней теперь сосредоточен полный контроль над ними обоими. В мгновение ока Малфой перехватывает взгляд Гермионы, и она чувствует, как несколько возможных вариантов будущего одновременно трескаются, разбрызгивая осколки по всей земле, и всё, что нужно сделать, — лишь выбрать один.       Осколки острые, можно порезаться. Гермиона боится, что после каждого из них не останется ничего, кроме боли.       Драко делает шаг вперёд, сталкиваясь с ней плечом, и проскальзывает в дверь. Он подходит прямо к аптекарю и бросает Конфундус, как будто это абсолютно ничего для него не значит.       Улыбка аптекаря становится вялой, а затянувшиеся поволокой глаза на поникшем лице блестят. Малфой оглядывается через плечо, кивает Гермионе, резко дёргая подбородком и призывая её двигаться. Что она и делает, почти такая же сбитая с толку, как и аптекарь.       Гермиона осторожно, бесшумно подходит к дверям и проникает внутрь как раз в тот момент, когда Малфой указывает на ряд брошюр, выложенных на прилавке, и начинает задавать вопросы:       — Я хотел бы узнать поподробнее о мезо… местели… Мерлин, что за хрень… мезотелиоме? Сэр, не могли бы вы быть так любезны?       Аптекарь наклоняет голову, вытягивая шею, чтобы взглянуть на брошюру, о которой идёт речь.       — Химические вещества, — невнятно бормочет он. Но Гермиона не может больше уделять внимание этому бессмысленному разговору, разворачивающемуся за спиной. Она открывает свою сумку и принимается осматривать полки с лекарствами.       Будет огромной удачей, если Гермионе удастся узнать хотя бы десятую часть этикеток. Она не уверена, чего ожидала… Ну, она предполагает, что ожидала встретить что-нибудь знакомое, что принимала в детстве, и очевидные, предостерегающие названия обезболивающих, к которым, как известно, легко пристраститься, если не употреблять их должным образом. Гермиона понятия не имеет, что такое Неомерказол, Клопидогрел или Гидрохлорид Леперамид. Она даже не уверена, что сможет правильно произнести их вслух, если придётся.       — И вот это. — Слышит она за спиной голос Малфоя, который сопровождается шелестом бумаги, подсказывающим, что он взял брошюру. — Есть ли у меня причины беспокоиться о гиперактивности мочевого пузыря? — Его тихая ругань звучит прямо как ворчание. В любой другой ситуации Гермиона, наверное, согнулась бы пополам от смеха. А сейчас она чувствует разве что лёгкую тошноту.       Гермиона теряется. Ничто не выглядит знакомым, а время истекает, поэтому она просто открывает сумку и начинает бросать внутрь баночки с таблетками. Судя по всему, шум привлекает внимание заколдованного аптекаря, потому что внезапно ставший громче голос Малфоя пугает её:       — На самом деле, сэр, мне просто нужно узнать об эректильной дисфункции… вот чёрт. Вы не так поняли. Я прошу для друга, не для себя. Видите ли, у меня такой проблемы нет. Как и с мочевым пузырём, ведь у меня же есть вы.       Гермиона бросается обратно, к дверям, хватает целую охапку бинтов и безрецептурных обезболивающих на виду у обескураженного аптекаря и быстро закрывает сумку. Быстрым шагом она направляется прямо к Малфою, который продолжает бубнить что-то про свой мочевой пузырь и пенис. Гермиона хватает его под локоть и тащит по ближайшему проходу ко входной двери.       Малфой не прекращает тараторить всю дорогу, что помогает ей не оглядываться на кассиршу, когда они вновь выходят на улицу.       Гермиона смотрит на него, замечая удивлённый взгляд, и в конце концов Малфой произносит:       — Не могу поверить, что это сработало.       Это последнее, что слышит Гермиона, прежде чем всё вокруг погружается во тьму. Она чувствует руки, прикасающиеся к её талии, обнимающие за пояс, и испытывает невероятное ощущение безопасности, удовлетворения. Странное отсутствие страха, несмотря на быстро угасающее сознание.       А потом она падает на землю.