Время сжигать | A Season For Setting Fires

Драко

      Если бы Грейнджер была в сознании, Драко обязательно съязвил бы что-нибудь о времени, за которое Министерство разберётся с нарушением Статута о секретности.       Потому что ответ: очень, очень быстро.       С тех пор как Драко наложил конфундус, прошло чуть меньше пары минут. Теперь же он стоит на коленях, изо всех сил пытаясь удержать обмякшую Гермиону Грейнджер, в которую угодило парализующее заклятие, сбив с ног и повалив прямо на тротуар. Драко едва ли соображает, что происходит, и сжимает палочку.       Он поднимает Гермиону, разворачивается и трансгрессирует, исчезая в размытой разноцветной вспышке в тот самый момент, когда его настигает заклинание: явно не парализующее, судя по пронзающей бедро боли.       Драко отвлекается.       Нарушает порядок трансгрессии.       И не ждёт ничего, кроме груды костей, в которую обязательно превратится по окончании.       Всё, о чем он думает, когда лёгкие сдавливает, а пространство вокруг утоньшается до толщины пергамента, — это волосы Грейнджер, щекочущие его ключицу. Боль затуманивает рассудок. Всё это в высшей степени несправедливо.       Они оказываются в лесу: тревожно повторяющаяся тенденция в последнее время. К счастью, Драко перенёс их куда-то недалеко от лагеря. Нога словно горит, и вдобавок к ней приходит головокружение после того, как он с глухим стуком приземляется в слегка вязкую грязь. Драко ужасается внезапной мысли о потере одной или даже нескольких важных частей тела. Волосы Грейнджер всё ещё лежат разметавшись по нему, поскольку сама она упала прямо на его здоровую ногу.       С рваным хриплым стоном, вырвавшимся из лёгких, Драко принимает сидячее положение.       Сперва он осматривает себя: руки-ноги, части тела и органы чувств кажутся в порядке, если не считать огромной рваной раны на бедре, фонтанирующей карикатурно красным. В желудке ухает. Драко пытается наложить быстрое заклинание, стягивающее кожу, но ничего не выходит. Он пробует снова, и нога пульсирует, но продолжает кровоточить. В панике Драко роняет палочку куда-то в грязь и прижимает дрожащие ладони к ране, пытаясь удержать кровь внутри. Он стал истоком самой настоящей реки: сокровенное окропление жадной земли.              Грейнджер всё ещё лежит на нём — Драко почти забыл.       Её голова свисает под странным углом, золотая нить обвилась вокруг шеи, став похожей на петлю. Он пытается быть аккуратным, старается не причинить боль, но Грейнджер слишком тяжёлая, и сдвинуть её не получается. Драко отнимает дрожащую руку от своей ноги и подносит к её рту. Она дышит, а кровь стекает с его ладоней на запястья. Когда голова Грейнджер с мягким хрустом опускается на листву, пока он пытается отодвинуть её, Драко вздрагивает. По крайней мере, у неё хватит волос, чтобы, по его мнению, послужить более-менее удобной подушкой.       Драко возвращает своё внимание к ноге, из которой продолжает сочиться кровь, но всё-таки медленнее. Ему хочется думать, что всё-таки медленнее. Он слишком отвлечён болью, как и абсолютной невероятностью того, что министерский работник послал в него режущее проклятье. Им вообще позволено это делать? Хотя, скорее всего, Драко просто считается военным преступником для тех, кто сейчас стоит во главе министерства. А раз уж он подозревает, что это может быть Тёмный Лорд, то применение силы неудивительно.       Драко снова хватается за палочку, пробует ещё несколько исцеляющих заклинаний: тех, что останавливают кровотечение, тех, что помогают коже срастись, тех, что ускоряют заживление. Все они срабатывают с небольшой долей ожидаемой эффективности. Он не настолько плох в исцеляющих заклинаниях: выучился им ночами, сидя в одиночестве в своей комнате и ожидая худшего каждое утро, — но палочка сопротивляется. Грейнджер не преувеличивала.       Ещё через пару минут почти бесполезных усилий ему удаётся остановить активное кровотечение и закрыть рану настолько, чтобы она больше не казалась зияющей дырой, выставляющей напоказ все его внутренности. Драко ложится спиной на землю. Адреналин, который помог пережить неожиданную встречу возле аптеки, медленно испаряется из тела, превращаясь в удобрение для лесной подстилки.       Нужно вернуть Грейнджер в сознание. Она должна прийти в себя, прежде чем они отправятся дальше. Неизвестно, насколько близко к лагерю Драко перенёс их двоих, но определённо мог бы и ближе. Он снова садится и поворачивается, нависая над ней.              Пристально смотрит.       Знает, что пялится.       Знает, что это странно.       Ничего не может с собой поделать.       Была ли у него хоть когда-то возможность по-настоящему рассмотреть её? Само собой, не настолько близко. Драко снова чувствует притяжение, обращая внимание на переплетение тончайших золотых волокон, подрагивающих между его и её грудью.       Почему именно она? Единственный человек на всём свете, который в мгновение ока превратил его в предателя?       Ему почти не удаётся узнать её лицо. Грейнджер выглядит иначе, чем раньше? Он помнит, как смеялся над ней. Называл уродиной, верил, что таковой она и была. А теперь он нависает над ней, изучает, как будто сила его сосредоточенности может раскрыть что-то необыкновенное. Он поднимает руку и убирает волосы с её лица. На виске остаются пятна крови.       Желудок делает очередной кульбит. Драко ненавидит это чувство: удовлетворение, наслаждение, прилив удовольствия, когда его пальцы касаются её кожи. Прикосновение к ней должно быть грязным, мерзким. Он не знает, верит ли в это до сих пор, если вообще когда-то верил. Драко никогда не позволял себе роскошь потворствовать инакомыслию.       Он едва дотронулся до её лица, а пальцы уже покалывает, по тыльной стороне ладони разливается тепло. Драко откидывается назад. Он мог бы оставить её здесь. Мог бы. Тут она ошибалась. Он мог бы сделать практически всё, что угодно.       Левую руку пронзает разрядом молнии. Когда Драко смотрит вниз, то понимает, что их руки находятся всего в паре миллиметров друг от друга. Его мизинец почти касается её, и это кажется чудесным, могущественным в том смысле, в котором он не может заставить себя признаться, как будто он — они — по-настоящему связаны.       Рывком он приходит в себя, отстраняется и бросает оживляющее заклинание, чтобы привести её в чувства. По крайней мере, это заклинание срабатывает.       Грейнджер открывает глаза.       Моргает.       Она хрипит, будто пытается кашлянуть, но в лёгких не хватает воздуха, а затем делает ужасающе глубокий вдох. Такой же, как тогда, после пыток. От этого у Драко кружится голова. Нужно установить дистанцию между ними. Оставив её возвращаться в сознание, он заставляет себя подняться на ноги, не до конца выпрямляясь, оттого что неправильно сросшиеся мышцы бедра взвывают от напряжения. Драко чувствует, как кровь снова начинает струиться по внутренней стороне штанины, стекая в носки.       Когда дыхание Грейнджер успокаивается, он рискует бросить взгляд и отмечает, как она сидит, обхватив голову руками, впиваясь пальцами в кожу.       — Парализующее, — произносит он.       Она покачивается, всё ещё вжимая подбородок в грудь. Когда наконец поднимает взгляд — её глаза расширяются.       — У тебя кровь идёт.       — Ерунда. Режущее проклятье. Они… довольно быстро пришли. Узнали нас, по крайней мере одного из нас, после того как обездвижили тебя. Потому что после этого уже не стеснялись в выборе заклятий.       — Ты перенёс нас? Снова?       — Очевидно, я не так ужасен в чрезвычайной ситуации.       — Где мы находимся?       — Не уверен. Мне не удалось сосредоточиться из-за… — он указывает на свою ногу, — но никого из нас не расщепило, так что не стесняйся рассыпаться в благодарностях.       — Спасибо.       Ему всё равно, насколько искренне это звучит.       — Нужно вернуться в палатку, — говорит он, полностью игнорируя её благодарность. — Сможешь встать?       — Смогу. У меня просто… немного кружится голова.       — Парализующие могут быть такими, да.       В её лёгком смехе не слышится ни капли злости — он звучит почти так, как будто и не должно. Затем она говорит:       — А ты у нас знаток?       — Да. Этого не отнять.       Её рот закрывается с отчётливым щелчком зубов. Она вновь переводит взгляд на его ногу.       — Ты пытался её вылечить?       Усмешка уже рефлекторна.       — Конечно, пытался. Тебе повезло, что ты не видела, что с ней было раньше. — Он предлагает Грейнджер руку, готовясь трансгрессировать.       — Палочка? — Она встаёт, нерешительно обхватывает пальцами его предплечье; ткань рубашки под прикосновением кажется истёртой в пыль.       — Очевидно, не любит патронусы, трансфигурацию или исцеление.       — Или просто мы ей не нравимся, — говорит Грейнджер, ровно перед тем как они исчезают.       Стоит им переместиться, Драко произносит:       — Вполне возможно.       Ему едва удаётся унять отвращение в голосе, когда взгляд задерживается на их жалкой палатке. Крепнущее чувство безопасности кажется ещё более неуместным.

      ***

      Драко сидит на своей раскладушке, пытаясь выпрямить ногу, пока Грейнджер напротив него проводит инвентаризацию всего, что удалось украсть. Она бормочет что-то под нос, раскладывая на три части: еда, расходники и лекарства. Судорожно шепча, она читает этикетки и время от времени рычит от разочарования, когда, судя по всему, пытается расшифровать необычайно длинные названия.       Грейнджер испускает три мучительных вздоха, прежде чем наконец смотрит на него. Драко отказывается поддаваться на её очевидную уловку и спрашивать, что её так раздражает. Спросить — означает признать, что ему не всё равно. Что совершенно не так.       — Вышло не так много, как я надеялась. Казалось, что хватала кучу всего, но… Я понятия не имею, для чего нужна половина из этого.       — Ты говорила, что там будет что-то от боли? — Его вопрос прорывается сквозь стиснутые зубы и нежелание вдаваться в подробности.       Несмотря ни на что, она переводит взгляд на его ногу и морщится.       — Не знаю, можно ли их принимать вместе с антибиотиками. Я… — Она замолкает, сводя брови к переносице и в испуге дёргается, начиная тараторить, без конца заикаясь и теряя связность речи. — Мне… мне казалось, что знаю больше о… прошло так много лет с тех пор, как я принимала хоть какие-то магловские лекарства, кроме парацетамола. И не думаю, что когда-то вообще принимала рецептурные обезболивающие… Я… О боже. Что, если совместно они вызовут реакцию? А вдруг у тебя аллергия? Всё выглядело так просто, когда я планировала… — Она обрывает себя, прикрывая рот рукой, проводит пальцами по губам, в панике почти царапая щёку.       — Что это значит, Грейнджер?       — Это как с зельями. Есть такие, которые нельзя смешивать, потому что они могут свернуться или… взорваться. Магловские лекарства — это что-то наподобие. Мне кажется. Я знаю, что определённые виды смешивать нельзя, но понятия не имею, какие именно можно, а какие — убьют тебя.       — Это зверство.       — Это буквально то же самое, что и зелья. Нет никакой разницы.       — Всё ещё варварство.       — Ты правда так думаешь или просто пытаешься вывести меня из себя?       В основном Драко пытается не обращать внимания на пульсирующую боль в бедре. Когда он не отвечает, Грейнджер принимает решение за них двоих.       — Это антибиотик. Я уверена. Думаю, сначала стоит вылечить твою руку, так как это более старая травма. А инфекция может быть смертельной. Боль, ну, её можно перетерпеть.       Учитывая, как пылает его нога, он жаждет не согласиться. Но язык не поворачивается не согласиться с женщиной, которая выдержала пытки. Грейнджер берёт кружку с небольшой стопки тарелок и наполняет её с помощью Агуаменти. Она протягивает ему воду и одну продолговатую таблетку.       — Глотай. Не жуй — просто проглоти и запей.       Драко разглядывает маленькое магловское лекарство в своей руке. На первый взгляд она не кажется чем-то подозрительным: крошечная белоснежная пластинка, которая способна исцелить? Но никакого сходства с обычным целебным зельем не наблюдается. Он подносит таблетку к носу. Запаха нет. Это точно не какая-то обманка? Она кажется слишком маленькой, чтобы принести какую-то реальную пользу.       — Просто проглоти её.       Команда тянется вдоль нити, сопровождаемая гудением и переливами золота. Это пугающе похоже на доверие или — что ещё хуже — на веру. Драко повинуется.       А потом Грейнджер опускается перед ним на колени, и он чуть не отскакивает от удивления.       — Я осмотрю твою ногу, — говорит она, уже слишком близко к нему, чтобы притворяться, что ничего не происходит.       — Ты не целитель.       — Прошу прощения, ты где-то прячешь другого? Нет? Ну, я всё равно не смогу её вылечить, эта палочка с таким не справится. Но мне удалось достать немного бинтов. Рана выглядит достаточно закрытой, так что не думаю, что понадобится накладывать швы.       Драко не хочется задумываться над значением этих слов, он слишком ошеломлён тем фактом, что Грейнджер стоит перед ним на коленях и тянется к его бедру.       — Не прикасайся ко мне.       — Малфой, я должна.       — Правда, ты не обязана.              — Нет, обязана. Ты уже занёс инфекцию в руку, хочешь ещё и в ногу занести? Это слишком большая рана. Я просто хочу убедиться, что она хорошо промыта и перевязана.       — И ты знаешь, как это сделать?       Он тяжело вдыхает, когда её рука наконец опускается на его колено. Это уже невыносимо. Сердце подскакивает к горлу, вышибая последний воздух.       — Да, знаю. Послушай, я понимаю, что это неудобно…       — Ты понятия не имеешь, — выдавливает он, прерывая её. Их разделяет всего один слой ткани. Драко не может оторвать глаз от руки, лежащей у него на колене.       Грейнджер вздыхает, поднимает ладонь и вдруг принимается закатывать манжету его брюк. Драко чувствует себя так, словно превратился в камень. Не может пошевелиться. Не уверен, что дышит. Её пальцы касаются его икры, и это знаменует его способность двигаться: нога дёргается. Боль пронзает насквозь.       — Я… э-э, я не думаю, что у меня получится закатать достаточно высоко.       — Это я бы тебе и так сказал.       — Я могу попробовать разрезать брюки над раной, но… Я начинаю беспокоиться о том, удастся ли мне залечить её, а у тебя и так нет сменной одежды, так что будет странно… ну, если ты останешься в брюках с одной штаниной.       Драко бы предпочёл, чтобы вместо этого она просто отрезала ему ногу целиком. Грейнджер покашливает, отводит глаза и тяжело вздыхает.       — Или ты мог бы просто снять их.       Он так и знал, что она это скажет. Единственный логичный вывод. Но ему всё равно не нравится это предложение. Ничего лучше придумать не выходит, и от этого накатывает бессильная ярость. Когда он снова смотрит на Грейнджер, то видит, как её щёки раскраснелись, а зубы плотно стиснуты.       — Я знаю, что это, ну, это довольно неловко для нас обоих…       — Наверное, тебе так тяжело, Грейнджер…              — Но так мы сможем хотя бы попытаться, и, в конце концов, брюки всегда можно зашить, и ещё их можно будет потом отнести к ручью и застирать. У меня есть подозрение, что Скорджифай делает ткань с каждым разом всё тоньше.       — Я не буду их снимать.       — Не глупи, Малфой. Я не смогу промыть и перевязать твою рану через дырку в штанах, а рисковать лишний раз твоей одеждой мне совершенно не хочется.       — Это мне не хочется. — Он знает, что звучит ворчливо.       — Малфой, мы можем решить этот вопрос как взрослые люди. Или упрямый Драко Малфой отказывается что-то делать, только потому что это я прошу? Почему с тобой всегда так сложно?       — Мерлин, какая же ты невыносимая. Я не собираюсь сидеть здесь в одних трусах, пока ты прикасаешься ко мне.       Она не разражается очередной тирадой. Просто моргает, переваривая услышанное, и Драко наблюдает, как до неё доходит смысл, так что даже рот раскрывается.       — Ой.       Лицо Грейнджер розовеет с каждой секундой, румянец разливается по щекам. Драко держится из последних сил, чтобы тоже не покраснеть, то ли от собственного смущения, то ли от чего-то ещё.       У него нет другого выбора.       Она всё ещё стоит на коленях, когда он поднимается. Драко отказывается думать о её позиции даже на секунду, пока расстёгивает брюки, морщится, снимая их, а затем садится обратно в одних трусах.       Нужно сосредоточиться на чём-то поинтереснее, чем стенка чёртовой брезентовой палатки. Взгляд блуждает в поисках чего угодно, за что можно зацепиться, но стоит только её пальцам дотронуться до него, аккуратно пройдясь вдоль края раны, его глаза опускаются.       В месте её прикосновения пульсирует боль, и одновременно расцветает наслаждение.       Это ужасно.       В мгновение ока его тело содрогается от удовольствия.       — Рана выглядит неплохо зажившей.       — Я наложил пару исцеляющих.       — Когда?       — Перед тем, как вернул тебя в сознание.       Грейнджер садится на пятки, в замешательстве глядя на него снизу вверх. Как будто она только сейчас поняла, что пролежала без сознания в его присутствии дольше, чем пару секунд. Драко хмурится. Мысль о том, что, наверное, она спрашивает себя, способен ли он на какую-нибудь жестокость, причиняет боль, вспыхивая клеймом изнутри.       Она ничего не говорит, просто сглатывает и тянется к своей сумке, доставая бутылку и произнося:       — Сейчас я сделаю тебе укол.       «Хорошо», — это всё, о чём он может думать. Укол звучит как прекрасный способ отвлечься.              Она смачивает тряпку и осторожно прижимает к краям раны. Грейнджер больше не прикасается к нему напрямую, но даже укол непонятной дурацкой жидкости, которой она планирует его пытать, не способен уничтожить непрошеную жажду её пальцев на коже.       Хуже уже и быть не может.       Она заканчивает смывать засохшие и покрытые коркой пунцовые края раны.       — Ёбаный пиздец, — орёт он, когда Грейнджер опускает ткань прямо на открытую часть раны.       — Я знаю, знаю, — повторяет она, отклоняясь с виноватым выражением лица. — Мне нужно было убедиться, что там чисто. Прости, я знаю, что это наверняка…       — Блядская сука.       — Я, конечно, надеюсь, что ты не имеешь в виду меня, Малфой. Я стараюсь как лучше.              Он стискивает зубы, ничего не говоря, когда она откладывает тряпку и достаёт очередное магловское лекарство, которое, представляется ему, станет идеальным пыточным орудием.       — Это мазь. Тут есть антибиотики. Я… я собираюсь нанести немного, а потом забинтую твою ногу, хорошо?       «Нанести» — значит дотронуться. Драко знает, как читать между чёртовых строк. Он и так почти не дышит, желая, чтобы тепло его кожи задержалось внутри и не рассеивалось в крохотном пространстве, оставленном для чего-то большего.              Ужас сковывает грудь в тот момент, когда она дотрагивается до него, и нежные пальцы аккуратно обводят рану. Она пытается не причинять ему боль, но он почти хочет обратного. Потому что её сосредоточенность разрушительна. Грейнджер кивает, раздумывая над чем-то. И её грудь касается его колена. Она, кажется, не замечает, но он определённо обращает внимание.       Возможно, это будет первый и последний момент величайшей иронии в его жизни, когда из всех людей именно Гермиона Грейнджер заставила всю его сущность обратиться в пламя несколькими прикосновениями своей кожи к его. У него даже нет сил пожаловаться про себя на несправедливость всего этого. Единственное, на чём он может сосредоточиться, — это собственные руки, сжимающие обтянутый тканью металлический стержень, составляющий каркас раскладушки, и ни за что не готовые отпустить его.       Грейнджер наносит мазь, и на этом стоило бы со всем покончить. Однако её пальцы, распаляющие огонь, задерживаются — всего на несколько мучительных секунд. То, что начиналось как втирание мази, становится пальцем, скользящим вниз по внешней стороне его бедра и замирающим на колене.       Что-то внутри его тела дает осечку, взрывается кипящим зельем, гулом и шипением раскалённой до бела, неизбежной похоти. Член, прижатый к ноге тканью белья, наливается тяжестью и теплом.       Затем Грейнджер снова поднимает руки вверх, как будто только что поняла, что ещё не всё доделала. Притворное неприкосновение трескается и разлетается на миллионы маленьких кусочков, когда она будто с удвоенной силой всем туловищем прижимается к его колену, склоняясь над ним.       Грейнджер разматывает полупрозрачную повязку и рассматривает рану. Сколько бы мыслей сейчас ни роилось в его голове, на мгновение он отмечает, что нога выглядит гораздо чище, чем раньше, и, возможно, она занималась этим не только из извращенного желания помучить его.       — Ты не мог бы… — начинает она мягким голосом.       Это заставляет его поднять глаза вверх и перестать пялиться на повязку.       Грейнджер выглядит так, словно весь день просидела на солнце: слегка раскрасневшаяся, запыхавшаяся, рот приоткрыт и выдаёт короткие неглубокие вдохи. Вот только зрачки, вместо того чтобы сузиться до размеров точек от яркого солнечного света, расширены до невозможности: тёмные непостижимые порталы к тому, что происходит в её голове.       — Не мог бы что? — умудряется спросить он.       — Подними, пожалуйста, край трусов. — Она сглатывает, переводя взгляд обратно на повязку. — Совсем чуть-чуть. Просто, чтобы я могла… — Она неопределённо, слабо взмахивает бинтом, которым, судя по всему, пытается предложить обмотать его ногу.       Ему придется высвободить руки, намертво вцепившиеся в каркас раскладушки. Совершенно глупая затея. Член твердеет тем сильнее, чем дольше она задерживается в нескольких дюймах от него. Прямо под краем трусов над раненой ногой. Надо было подумать об этом, когда только снимал брюки, надо было поправить его, прежде чем снова сесть, но теперь, когда он являет собой бесспорное доказательство того, что всего пара прикосновений её рук и давление тела на колено могут заставить его возбудиться до боли в считанные минуты.       Он умрёт от унижения, прокусив язык и растянув губы в пугающей усмешке.       — Ладно. Но… мне нужно, чтобы ты отошла на секунду.       — Что? — Невинные, с огромными зрачками глаза смотрят на него снизу вверх.       — Мне нужно кое-что, — он прочищает горло, — уладить.       Грейнджер втягивает воздух, взметая брови ко лбу, и сразу же отшатывается назад, разрывая контакт, выглядя при этом настолько ошеломлённой, словно только сейчас поняла, как сильно прикасалась к нему.       Затем она делает именно то, чего, он надеялся, у неё хватит благоразумия не делать. Но она чёртова гриффиндорка: деликатность и такт не в её природе.       Её взгляд останавливается на его члене, выпирающем из трусов. Она издает тихий писк, проникающий в самые в неподходящие места, о которых Драко старается не думать.       Зато он думает, что именно такой писк она могла бы издать с членом, введённым до предела; со сжатыми напряжёнными бёдрами; с силой выталкивающая воздух и звук из глубины лёгких.       Чёрт. Он не может решить, ненавидит ли тот факт, что ему только что пришла в голову эта мысль, или ему нравится. Более того, он не знает, сколько из этого принадлежит магии, а сколько — ему самому.       Грейнджер продолжает смотреть, и Драко понимает, что она не собирается прекращать. Хуже — он не уверен, что сам хочет, чтобы она отводила взгляд. Своего рода безрассудство заключило их в кокон в этой ужасной палатке, а реальные жизненные последствия выдавило через хлипкие створки.       Он с трудом разгибает пальцы, мёртвой хваткой вцепившиеся в край раскладушки. Его руки далеко не так спокойны, как хотелось бы, и окрашены в розовый собственной стёртой кровью, когда он поднимает их к краю белья.       Грейнджер закрывает рот и сглатывает.       Это вызывает очередной приступ внезапного трепета, огнём разливающегося по венам. И она испытывает что-то. По крайней мере, он не одинок в своём страдании. В этом грозовом облаке похоти. Внезапно Драко чувствует себя не таким смущённым, как будто исполняет ведущую роль в странном спектакле. Солирующий эксгибиционист, кайфующий от представления. Только для неё. Кажется, целую вечность.       Драко просовывает руку за пояс, подавляет стон, отчаянно отказываясь признавать его существование, когда рука обхватывает член. Она движется под тканью, поднимая его вверх; взгляд сразу же ищет глаза Грейнджер, и — да — она смотрит на него, словно загипнотизированная. Драко думает, что она будет подавлена, когда чары рассеются и реальность вновь найдёт их. И ему следовало бы чувствовать то же самое, но он настолько опьянён силой её внимания, что, похоже, не может найти в себе сил беспокоиться об этом.       Под пологом рубашки он прижимает член к животу, раздражающе возбуждённый, закрепляя его под резинкой белья. Драко едва помнит о своей первоначальной цели. Единственные мысли, заполняющие его мозг, — это руки на члене, жаждущие прикосновений. Её или его, сейчас ему совершенно плевать. Ему не терпится кончить.       Но Драко шевелится, боль пронзает ногу, и он приходит в себя. Подбирает пальцами край трусов и сдвигает его вверх, чтобы дать Грейнджер больше простора для работы.       И она начинает спешно перевязывать рану. Её предельная осторожность и внимательность исчезли, теперь она действует так, как будто от этого зависит её жизнь. Как только Грейнджер закрепляет повязку, она тут же отскакивает назад, прочь, на свою собственную раскладушку.       Они сидят, боясь взглянуть друг на друга, и становится очевидно, что им обоим трудно дышать. Грейнджер выбегает из палатки раньше, чем он успевает умереть от унижения. Капля милосердия в бескрайнем море стыда.